причина 4 - её объятия

Четвертое, что я возненавидел — это её объятия. Она всегда твердила, что не любит тактильный контакт. Говорила, что чужие прикосновения кажутся ей навязчивыми, будто стирают её границы. Вокруг все считали её слегка отстранённой, холодноватой. Идиоты. Они ничего не понимали. Потому что меня она обнимала. Постоянно. И я ненавижу каждый раз, когда это происходило. Она могла подойти сзади, когда я сидел за учебником, и просто обвить мои плечи руками, прижавшись щекой к макушке. Её белые пряди щекотали шею, а дыхание было тёплым и ровным. Я тут же весь каменел, притворяясь, что это меня бесит, что я вот-вот взорвусь. Но не взрывался. Никогда. Но самое дурацкое — это было, когда мы оставались одни. В моей комнате, поздно вечером. Она подходила, молча, и её руки обвивали мою шею. Потом она взбиралась ко мне на колени, как маленький, наглый котёнок, и прижималась всем телом. Её щека утыкалась в моё плечо, а она сама замирала, погружённая в свои мысли. И сидела так. Минуты, которые растягивались в вечность. В эти моменты я ненавидел её больше всего. Потому что всё моё тело, каждая его чертова мышца, напрягалось не для того, чтобы оттолкнуть, а для того, чтобы запомнить. Запомнить вес её хрупкого тела на моих коленях. Тепло, которое проходило сквозь мою футболку. Запах её шампуня — что-то цветочное и глупое. Я сидел, боясь пошевелиться, будто любое движение разрушит это хрупкое, невыносимое спокойствие. А потом она могла уснуть. Так, сидя у меня на руках, доверчиво и полностью. Её дыхание становилось глубже, а ресницы, такие светлые, что их почти не было видно, ложились на щёки. И тогда моя ненависть достигала пика. Потому что я, Кацуки Бакуго, чьи руки созданы для того, чтобы взрывать и разрушать, делал нечто совершенно идиотское. Я аккуратно, чертовски бережно, поднимал её на руки. Её хрупкое тельце было на удивление лёгким и беззащитным в моих объятиях. Я относил её к своей кровати и укутывал в своё одеяло, стараясь делать это как можно незаметнее, чтобы не разбудить. Однажды, после особенно дерьмового дня, когда провал на тренировке съедал меня изнутри, она вошла ко мне без стука. Я сидел, сжав кулаки так, что мои ладони чуть не взорвались от напряжения. Я ждал насмешки, вопроса, чего угодно. Но она просто подошла, влезла ко мне на колени, обняла за шею и прижалась. И просидела так, не говоря ни слова, пока моё сердце не перестало колотиться о рёбра, как пойманная в ловушку птица. Я ненавижу её объятия. Ненавижу эту слабость, на которую они меня обрекли. Ненавижу то, как я начинал в них нуждаться, как наркоман. Теперь мои руки свободны. Никто не виснет на моей шее, не устраивается на моих коленях. Моё одеяло пахнет только мной. И по ночам, когда я просыпаюсь от кошмаров, я ненавижу тишину и пустоту в моей кровати ещё сильнее, потому что память о тепле её дурацких объятий жжёт меня сильнее любого моего взрыва.