причина 5 - ее болезни

Пятое, что я возненавижу — это её вечные болезни. Её тело было каким-то предательским, хрупким сосудом, который трещал по швам от малейшего сквозняка. В мире, где у людей были причуды, её собственный метаболизм был её злейшим врагом. Проливной дождь, от которого любой нормальный человек просто промокал до нитки, для неё означал неделю соплей, кашля и температуры. Лёгкий ветерок из открытого окна в классе — и вот она уже похожа на разваренную лапшу, вся розовая и сонная. Как, блять, такой тщедушной мелюзге вообще могла прийти в голову идея стать героем? Я ненавижу это. Ненавижу её упрямство. После того самого дождя, который подкосил её, она являлась на следующее утро на утреннюю пробежку, бледная, как смерть, с синяками под глазами, но с тем же самым, чёртовым, решительным блеском в глазах. — Идиотка, — рычал я, преграждая ей дорогу. — Ты выглядишь так, будто призрак сдохшего щенка. Вали обратно в койку. — А ты сегодня особенно похож на разозлённого ежа, Бакуго, — отвечала она, её голос был хриплым от простуды, но улыбка всё та же. — Отвали. И она бежала. Спотыкаясь, кашляя, но не сбавляя темпа. И я бежал рядом, ярясь изо всех сил, но не отставая ни на шаг. Потому что боялся, что если отвернусь, она рухнет где-нибудь в кустах, и её никто не найдёт. Но самая сильная ненависть приходила потом, когда её организм всё-таки сдавался. Когда она не появлялась на занятиях, а её телефон молчал. Я, скрипя зубами, тащился к её комнате в общежитии и ломился без стука. Она лежала в постели, закутанная в десять одеял, вся горячая, с липким от пота лбом. От неё пахло лекарствами и слабостью. — Идиотка, — было моим приветствием. — Сам идиот, — шептала она, не открывая глаз. И начинался наш дурацкий ритуал, который я ненавидел всеми фибрами души. Я приносил ей воду, снотворный чай, который велела пить Исцеляющая девочка. Сидел на краю её кровати, пока она, покорная и тихая, делала несколько глотков. Она была такой беззащитной, что у меня сжималось всё внутри. В эти моменты она не была дерзкой занозой, не было того огня, что я ненавидел и... и обожал. Она была просто хрупкой девчонкой, чьё тело не справлялось с масштабами её духа. Однажды, в бреду, она схватила меня за руку и не отпускала. Её пальцы были обжигающе горячими. — Я всё равно стану героем, — прошептала она, уткнувшись лицом в мою ладонь. — Я заставлю это тело слушаться. Обязательно. И я сидел там, час, может два, пока её хватка не ослабла и она не уснула. Я ненавижу её за тот момент. Ненавижу за её слабость и за её силу одновременно. Ненавижу за то, что она заставляла меня чувствовать это едкое, щемящее чувство — страх, что она может сломаться. Настоящая угроза для неё исходила не от злодеев, а от её собственной крови и плоти. Теперь, когда я прохожу мимо её пустой комнаты, эта ненависть возвращается с утроенной силой. Потому что я бы отдал всё, чтобы снова сидеть на краю её кровати, слушая её хриплое дыхание, и знать, что она просто больна. Что она не исчезла навсегда. Что её тело, такое хрупкое, всё ещё где-то есть, и его можно вылечить. Но её нет.