Глава 6.

      2000 г." 1 Флэшбэк."       Первая Гермиона склонила голову. В поле зрения лишь голые, перепачканные грязью ноги. В другое время мысль о хозяине этих ног, явно не знакомом с водой, вызвала бы презрительную усмешку. Но сейчас?       Сердце колотилось, как разогретая топка поезда. Бешено, гулко, с каждым ударом выжигая остатки сил. И все потому, что она стояла на коленях. Добровольно. Под взглядом Тома Реддла. Сама пришла.       Дыхание Гермионы слилось с шипением змеи, мерзким, влажным звуком, облизывающим ее со всех сторон. Каждый завиток пара казался чешуйчатым языком, а в такт шипению сужались гипнотические зрачки, затягивая ее в бездонные колодцы. Они смотрели не просто на жертву. Они уже разделяли плоть на куски. Медленно. Неумолимо, как будто сама смерть примеривалась, с какой стороны начать пир.       Мысль об этом ударила с новой силой. Кто бы сказал ей когда-то, что она, Гермиона Грейнджер, лично явится к нему? Она бы расхохоталась до колик, до хрипа. До кровавых слез. Так нелепо, так чудовищно смешно это казалось тогда.       Но она была здесь.       В пасти того, кто растерзал её друзей.         Того, кто бросил её в яму, где её пожирали заживо демоны. День за днём, час за часом. И если "божьих дней" для неё давно не существовало, то лишь потому, что их место заняли твари. Шепчущие демоны мести, чей голос теперь звучал в ней яснее собственного.       Они. Заплатят той же монетой       И она шла. Не сломленная – расчётливая.       Каждый её шаг, каждый вздох, каждый нервный импульс был частью смертоносного механизма, который она собирала винтик за винтиком в темноте той самой ямы. Эта унизительная поза, каждая ночь кошмаров, каждый подавленный крик. Всё это было калибровкой ненависти, шлифовкой воли. Её приход сюда казался безумием лишь со стороны.       Изнутри же это был хладнокровный финальный акт тщательного плана, где её тело было ложной мишенью. Она пришла не умирать. Она пришла забрать. И демоны в её голове лишь отсчитывали секунды до расплаты.       — Какая... глупая... и при этом... удивительно дерзкая выходка, грязнокровка? — шипение Тома было мягким, как змеиная кожа, обвивающая горло.         Не глупая. Смертельная.         Том стоял совершенно безоружным, точнее, его палочка покоилась за спиной, недостойная быть обнаженной при виде этого. Разве станет Орёл доставать когти, когда к его гнезду приползло ничтожное, перепачканное грязью насекомое?       И когда её привели, Реддл лишь медленно хлопал веками. В его серо-венозном черепе, где вместо крови струились ледяные токсины мысли, даже пробежала искра нелепого веселья: Эта грязь, эта магглорожденная плесень осмелилась прийти к нему? По своей воле?       Поэтому, когда девчонка с почти оскорбительной легкостью отдала Пожирателям своё жалкое оружие, изображая желанность аудиенции с Повелителем Тьмы.       Когда она дерзнула сообщить, что принесла нечто, способное заинтересовать его. Только тогда веки перестали хлопать. Холодная щель зрачков сузилась, впиваясь в нее.       Пыль света, пробивавшаяся сквозь чёрные окна, висела в воздухе грязным туманом, смешиваясь с запахом затхлости. Как кишечные газы древнего склепа, потревоженного незваным псом. И этот туман казался не просто пылью, а самой осязаемой нелепостью. Казалось, сами частицы света задыхались от мысли, что эта грязь посмела войти сюда.         Том начал медленно обходить её по кругу. Привычный танец устрашения, хотя вид грязнокровки на коленях вряд ли требовал дополнительного запугивания.       — Ты пришла сюда... Что? Чтобы молчать? – его голос обжёг воздух, будто выдох бесов, вырвавшийся прямо из ада.       Он видел её всё ещё склонённую голову. И в этот миг Тома почти что позабавило: среди всех магов, что трепетали, захлёбывались в собственной агонии и ползали у его ног, эта тварь явилась добровольно.       Заявила, что принесла нечто что заинтересует его. Ему?       Будто даже в таком чудовище, как Реддл, в складках его тёмной мантии могла таиться искорка чёрного юмора. Она пришла чтобы развеселить его?       "Что ж..." – мелькнуло в его сознании. – "Пусть посмешит. Минутный курьёз перед смертью. Подарок палачу."       — Я буду говорить лишь с вашего позволения, Лорд.       Голос Гермионы звучал низко, ровно, как отзвук в склепе. Она не шевельнулась. Склонённая голова, взгляд, впившийся в пыль пола у его ног, были единственной позой, которую она себе позволила. Внутри же сердце выбивало морзянку безумия: «Ты сошла с ума! Беги! Сейчас же!»       — Повелеваю.       Его реплика прожгла тишину. На миг что-то мелькнуло в змеиных глазах неожиданность? Эта магглорождённая плесень, знающая о должном обращении к Властелину? Он продолжал медленно обходить её. Взгляд-скальпель снимая слой за слоем, будто вскрывая невидимый кокон её наглости.       — Я пришла вернуть то, что по праву принадлежит вам. Вашу утраченную собственность.       Слова упали в гулкую тишину, как капли свинца в воду. Зависший в луче света удушливый туман замер. Сам воздух сжался, ожидая. На лице Реддла застыло нечто среднее между оскалом и гримасой. Та самая нечитаемая судорога, которую его приспешники в страхе называли «эмоцией». Что это? Зародыш смеха? Или щелчок предохранителя перед взрывом ярости?       — И что же ты жаждешь вернуть мне, грязнокровка? — Даже в его голосе прокралось любопытство, холодное и шипящее.       Одна вещь, вырванная Поттером из его когтей, все еще тлела в памяти. Но могла ли эта грязь держать в руках осколок его души?       Гермиона медленно, словно под тяжестью незримых цепей, протянула руки. Ладони, обращённые к небу, дрожали не от страха, а от напряжения магии. Над её кожей заструился свет, материализуясь в сияющий кокон, обёрнутый тенями мантии.       Том онемел. Свет в её руках был знакомым до боли – знакомым как биение собственной мёртвой крови.                 Девушка резко выпрямила руки, поднося дар к самому краю бездны между ними. Жертва. Возвращение.       Материя мира содрогнулась, обнажая суть: его крестраж. Тот самый, что вырвал Поттер и не успел уничтожить. Ведь Том убил мальчика.         И вот он. Прямо здесь. В ладонях магглорожденной, знавшей тайну его укрытия и не уничтожившей. Она принесла его ему. Владыке. Либо это – гениальная игра, либо безумие, граничащее с самоуничтожением.       Том медленно поднял палочку. Тонкий луч магии вытянул из свёртка на её ладонях кулон. Она отдала его добровольно, хотя могла уничтожить.       Но почему?       Мысль пронзила его иглой. Гермиона могла бы продолжать бесконечную охоту за крестражами, но правда была горше зубной боли без наркоза: их стало больше. Искать и уничтожать их в одиночку, без ресурсов. Без надежды. Это была не героическая самоотверженность, а самоубийственное безумие.        Вспоминать те месяцы погони с Гарри и Роном – теперь, когда их не было рядом – было слишком больно. Слишком невозможно.       Кулон взмыл по дуге и упал в его ожидающую ладонь. Он вернулся. Наконец-то. То, что было украдено, теперь сжималось в его руке. Холодное, родное, неизмеримо могущественное.       И она...       Та, что всё ещё не смела поднять на него глаз. Та, что замерла в тени его величия. Реддл буквально ощущал страх, вибрирующий в каждом её нерве. Но сквозь дрожь сквозила стальная воля. Она дышала ровно. Не шевелилась. Словно статуя, высеченная из страха и безумной отваги.       Луч света легименции вонзился ей в виски. Гермиона встретила удар. Почти без фланга, но не без брони.       Почти.       Второе колено гулко ударилось о камень. Торс согнулся в неестественном поклоне, пальцы впились в пол до хруста костяшек. Но она устояла. Боль. Знакомая, как шрам, будто кипяток выплеснули под кожу. Но боль давно стала соседкой по темнице. Она выдержит. Выдерживала же раньше.       Том нырнул в её разум. Как гончая в туннель: ни тени не укроется, ни шепота. И не укрылось. Он выцарапывал память когтями: как она вырезала образы близких, как теперь в её сердце зияла лишь яма на месте былой любви. Как создала двойника-приманку и бросила его в магловском мире. Вся её искалеченная реальность выписывалась на папирусе его сознания.       Всё... кроме одного.       План, истинная причина её присутствия здесь. План тотального уничтожения, который она скрыла ценой неимоверных усилий, запрятав в самый дальний угол. Замуровав в граните воли. Если сейчас Том увидит это, от неё останется лишь лужа крови, что потечёт по каменным расщелинам.       Но Гермиона не была бы собой, если бы не пошла на риск. Она поставила на кон всё, разыгрывая безумный гамбит, где её жизнь была всего лишь одной из фигур. Пожертвовать королевой, чтобы в решающий миг объявить мат. Вот её единственный путь.       Теперь Гермиона стояла перед ним, как чистый лист, на котором было заготовлено лишь то, что Том должен был увидеть. Безрассудно. И гениально, как самая изощрённая партия в шахматы.       Теперь она была не как на школьница с учебником. Не та, что шла за миром с добротой в кулаке. Лишь грязь и кости. Грязь у его ног. Кости под ногами – мостовая из рёбер и черепов, что она выложит к его трону пламенем своей мести.       Он вышел из её сознания, и на его лице застыла тень не столько разочарования, сколько искреннего изумления. Уголки его губ дрогнули в беззвучном размышлении.       — Ты создала двойника... — его голос был тихим, почти завороженным. — Путем темного заклинания разделения души? Невозможно...       Он отступил на шаг, его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул по ней с ног до головы.       — Непостижимо. Как столь слабая маглорожденная грязь сумела воплотить столь могущественную магию? И столь... успешно.       Он мысленно перебирал увиденные фрагменты: вторая она, живая, мыслящая, способная на колдовство. Феноменально. Отвратительно и грандиозно. Это достойно признания. В его голосе прорвалась сдавленная, невольная почти-похвала. Как и создание крестражей, это заклинание требует титанической силы воли.       Его пальцы сомкнулись в замок перед собой, будто он пытался физически ухватить неуловимую логику случившегося.       — Но ни один учебник, ни один свиток не повествует о том, как разделить душу, не искалечив её, создав физическую плоть.       А она смогла.       Тёмный Лорд не мог принять этого. Он знал об этом заклинании. Разумеется, знал — какие тёмные секреты могли укрыться от него? Но признать это вслух, особенно после того, как сам, испробовав его, потерпел неудачу было немыслимо.       И вот теперь та, что смогла, стояла на коленях в его зале, живое доказательство того, что заклинание двойников — не вымысел.       Что воплотить его сумела она, в то время как сам Тёмный Лорд оказался бессилен. Реддл никогда не признает этого публично. Особенно того, что грязнокровка сотворила двойника с пугающей лёгкостью, и тот получился идеальным. Плотью, кровью, разумом. Полностью функционирующим существом.       В то время как его собственные попытки рождали лишь... субстанцию. Скомканный сгусток тьмы, лишённый формы, безмолвную слякоть черноты. Ни плоти, ни жизни — только бьющаяся в пустоте тень.       А у неё — вторая она. Совершенная. И с таким потенциалом, от которого леденела кровь.       Значит, эта девчонка, эта маглорождённая, может дробить душу так же, как он. Но с одним чудовищным отличием: где ему требовался посредник, сосуд, чужая жизнь как плата, она могла просто... создать человека. Себя.       Это была не просто сила. Это было кощунство. Оскорбление, нанесённое самим основам его магии. Его тирания зиждилась на уникальности, на исключительности его власти над смертью. А она, своим существованием, разбивала этот принцип в прах. Её успех был анатомическим препарированием его провала.       И теперь он был вынужден не просто наблюдать за этим, а изучать. Выискивать в её успехе изъян, слабость, которую можно обратить против неё. Потому что её магия, рождённая не в селекционных питомниках, а в грязи, оказалась изощрённее. И это бесило его больше, чем любое открытое противостояние.       Вопрос вонзился в сознание, раздирая лобные доли белой горячкой боли. Гермиона, сквозь огненную пелену, выдавила из себя ответ:       — Да, Повелитель. Создала. — Голос её был металлическим, лишённым вибраций жизни. — Она была моей слабостью. Моей оставленной человечностью, что превратила меня в грязь под ногами сильных. Я отделила её – лишь чтобы припасть к стопам Победителя. К той силе, где я обрету не иллюзию себя, а истинную суть.       Боже, это звучало как заклинание из чуждого гримуара. Мысль метнулась, как загнанный зверь: Он почует ложь. Он увидит трещину. Не даст и мига сотрёт её в горстку пепла на этом полу. Но она была Грейнджер. Идти до конца. Её единственный закон, даже если конец это пропасть в ничто.       — Магия двойственности плоти, слишком извращённа. Чудовищно сложна. Практически невозможна.                 Он сделал шаг, и тень накрыла её.       — Это глубинная тёмная магия. Плетение, доступное лишь единицам за всю историю. Двойник... Живая плоть, — пауза повисла, густая и ядовитая, — Не крестраж, нет. Он – противоположность. Не бессмертие души, а расщепление живой плоти. И не каждый маг осмелится даже помыслить о таком, не то что сделать. А уж школьница? Недоучка? — В его тоне заплясали искры ледяного презрения. Это не смешно. Это – патология.       Том Реддл не рассмеялся.       Вместо смеха в его загнившем сознании шевельнулось нечто острое, чуждое. Он в шестнадцать, сотворил нечто подобное. Да. Создавал ли он двойников? Нет. Но творил иное – невозможное, немыслимое для взрослых козлов в мантиях. Юный гений. Бог, ступающий по костям посредственностей.       И эта?       Мысль о сравнении её, грязи, с ним вспыхнула ядовитым газом и тут же сгорела в пламени абсолютного отрицания. НИКОГДА. Между ним и этим магглорождённым червём пропасть, где тонут миры. Лишь мимолётная тень уважения? К масштабу безумия скользнула по краю сознания и была сметена ураганом презрения.       — И ты пришла ко мне... — Том приподнял верхнюю губу, обнажив острый клык. — Что бы что? Просить место в моём Совете? — Едкий смешок опалил слова, как кислота. Сама мысль казалась гротеском: эта грязь, дерзнувшая мечтать о троне рядом с ним?       Но Гермиона не метила в Совет. Том видел это в её памяти. Не вожделела она и длинного стола, где восседали его лакеи в мантиях. Лишь одно: жизнь. Помилование. Право стереть свои следы у его порога, стать тенью у его трона. Лишь возможность быть помилованной и служить ему.       Даже если Реддл даст ей место у порога – она примет это как манну небесную.       — Никоим образом, — голос её был низким, отполированной сталью самообладания. Чертовски точная игра. — Я прошу лишь возможности служить. Повиноваться. Отречься от клейма крови, которым меня наградили при рождении. — Глоток слюны , как отрава прошел по пересохшему горлу. Произносить это было пыткой. — Я не смею мечтать о равенстве с вами, Повелитель. Никогда им не стану. Но... дайте шанс. Шанс доказать свою полезность. А вы решите – достойна ли эта грязь хоть капли вашего внимания.       Иметь право. Лишь право...       Мысль пронеслась, обжигая сознание. Не место. Не титул. Право быть расходным материалом в его армии. Последняя, отчаянная ставка: стать настолько полезным инструментом, чтобы её не сломали сразу. Выгадать время. Купить жизнь ценою добровольного рабства. В этом был весь её гений и вся её трагедия.       Затем в руках девушки материализовалась мантия. Мантия невидимка.       Она протянула её – добровольно, почти ритуально. Последняя нить, отданная Повелителю. Предательство? Или гениальная жертва пешки, ставящей на кон свою шкуру?       — Мой дар вам. Безвозмездный. Как доказательство моей преданности.       Если она выживет после этого – ей понадобится не рюмка, а целое море огневиски. Чтобы сжечь память об этой минуте.         Зрачки Волдеморта сузились в щели, когда ткань обвила его плечи. Сначала мгновенная проверка: яд, проклятие, ловушка. Ничего. Лишь чистая шерсть, пропахшая пылью и её отчаянием. Ещё один камень в фундамент её странного доверия. Нелепый. Опасный.       Он всмотрелся в тень у своих ног. Та, что стояла в смердящем полумраке трона "оригинал" была отважнее всех его псов. Она добровольно пришла в пасть льва. Не с мечом. С дарами. Может и вправду выбрала сторону Победителя?       — Я дам тебе шанс. — Голос Реддла был твёрд, как гранит надгробия. — Лишь один. Докажи свою ценность. Упустишь и думаю, разъяснять последствия бессмысленно.       В памяти Повелителя всплывали образы:       Девчонка, нашедшая крестраж.       Создательница двойника.       Та, что осмелилась прийти к нему.       Это значило нечто. А значит возможно, стоит бросить ей кроху доверия. Пусть проявит себя. Конечно, он даст ей задание невыполнимое. Исполнит – проложит путь к его доверию. Нет, станет уроком для других. Но сейчас. Даже в глубинах его гниющей души, где чистое безумие ещё не сплавилось с разумом окончательно, тлела искра холодного расчёта: верные и умные солдаты ценнее тупых псов. Реддл всегда окружал себя сильнейшими. Гениями во тьме.       Чем чёрт не шутит? Может, эта грязь принесёт пользу. Впрочем убить суку он успеет всегда. Ведь за ней – пустота. Ни сторонников. Ни покровителей. Ни души. Лишь одно гремучее желание, пылавшее в её глазах: уничтожить их. Носителей Тёмной Метки. Его же собственных псов. В этом была изумительная ирония.       — Позвольте доказать преданность. И я вас не разочарую, мой Лорд.       Доказать, что она – его. До последней капли крови. До тлена души.       — Посмотрим, может ты и вправду станешь мне полезна. Но если сочтёшь, что грязнокровка бесполезна для твоего Повелителя… — слова, от которых по коже пробежал табун мурашек, прозвучали не для неё.       Для того кто стоял в темноте за спиной. Они были брошены в тёмный угол зала, где стоял Драко Малфой. Тень с глазами стервятника, жадно впившимися в её согбенную фигуру.       — Сожги её дотла, если решит предать твоего Повелителя.       Шаг каблуком гулко отдался по камням. Тяжёлый, окончательный, как удар молота палача, забивающего последний гвоздь в крышку гроба.       — Да, Повелитель. — Голос Драко прозвучал сладострастно, как шёпот влюблённого. — С величайшим наслаждением.       Его взгляд скользнул по бывшей однокурснице – теперь лишь тени у ног Повелителя.       — Можешь поднять глаза.       Гермиона повиновалась. Взгляд её, лишённый страха, но полный ледяного расчета, встретился с кровавыми зрачками Реддла.       — Меньшего, я и не ожидала от вашей милости.       Игра началась. Кости брошены. Теперь осталось лишь собрать хворост для костра. И смотреть, чья плоть зашипит на углях первая.