Глава 7.

      Плесноплюй с сиплым, лающим кашлем между фразами почесывал уши и ворчал себе под нос:       — Грязнокровка за то, что сделала, должна сидеть в темнице. Как и прежде… подвешенная… ох, Плесноплюй бы посмотрел… посмотрел как грязнокровка будет страдать, кричать…, — он захлебнулся своими фантазиями, шепча дальше,  — Может, когда она заснёт, Плесноплюй её удушит, а нет, хозяин будет злиться…       — Я всё слышу, между прочим, — холодно бросила Гермиона и, чуть тише, добавила, — Идиот.       Эльф отварил перед ней дверь на самый верх поместья. По его удушливому дыханию Гермиона поняла: ведут её в дальний чердак.       Гермиона поднималась на чердак, как на плаху. Каждый шаг по скрипучим ступеням отдавался в висках тяжёлым, мерным стуком, отсчётом до неизбежного.       Она готовилась увидеть решётки, сырой камень, даже ведро в углу как последний намёк на человеческое достоинство. Всё, что полагается пленнику в логове врага: голые стены, сквозняк и безразличие, кричащее из каждого угла.       То, что она увидела, ударило её по сознанию.       Это была комната. Не камера. Комната. Ухоженная, даже уютная. Витражное окно бросало на пол цветные блики, на кровати лежало стёганое покрывало ручной работы, на тумбочке стоял кувшин с водой.       Всё было обставлено. Умиротворённо. Словно кто-то вырезал эту сцену из иллюстрации к мирному роману и наклеил её сюда, в самое нутро этого мёртвенно-бледного, дышащего ненавистью особняка.       Левая бровь ползла вверх — удивление не требовало слов.       Гермиона старалась не думать об этом, но думать всё же приходилось. Мозг привычно включился в режим анализа как выбраться, что использовать, как просчитать каждый шаг. Теперь её спасение зависело не от палочки, а от способности мыслить.       За спиной с глухим, окончательным щелчком захлопнулась дверь. Тихим, аккуратным, будто закрывали не клетку, а шкатулку. Девушка дёрнула ручку. Наглухо. Плесноплюй запер её.       Интерьер был пугающе прост. Слишком прост. Как будто его собрали по инструкции «идеальная комната для гостя». Она оказалась выше всех этажей — на самом чердаке, под самой крышей. Здесь, должно быть, солнце касалось стекла чаще, чем где-либо ещё в этом затянутом облаками и скорбью доме.       Если, конечно, в этих краях солнце вообще существовало.       Она обвела взглядом пространство. Всё было на своих местах. Слишком на своих. Книга лежала под идеальным углом к лампе. Покрывало отглажено так, что складки ложились симметричными волнами. Даже цветок в горшке на подоконнике выглядел безупречно живым и неподвижным, будто восковым.       Это не было гостеприимством. Это была витрина. Аквариум, где она стала главным экспонатом. И самое страшное заключалось не в запертой двери, а в том, что эта комната, казалось, ждала её. Была приготовлена. И теперь молча наблюдала, как она в ней помещается.       Поместье Малфоев напоминало старого отшельника — угрюмого, замкнутого в себе. Каждый уголок говорил: “Мы не рады гостям”.       И только эта комната выделялась. Как маяк посреди шторма, как последняя искра тепла.       Удивительно странно, всё слишком человеческое. Или это часть извращённой игры? — подумала Гермиона. Дать жертве иллюзию комфорта, позволить расслабиться прежде чем начнётся настоящее.       Она тяжело опустилась на край кровати. Пружины тихо вздохнули под ней. Гермиона закрыла глаза чтобы осмыслить. Сознание методично, как скальпель, вскрывало новое положение.       Вторая придёт за ней. В этом не было сомнений. Значит, та жива. Это приносило странное, колючее облегчение словно часть её самой, самая яростная и неукротимая, всё ещё была на свободе и действовала.       Но вот её собственное положение. Оно сжимало горло холодными пальцами, где одиночество, которое и раньше было её тенью, теперь материализовалось в стенах этой слишком тихой, слишком правильной комнаты. Оно висело в воздухе, густело в углах, как плесень. Она была одна. Не просто одна — запертая. Пленница.       Глаза защипало и она моргнула. Раз. Другой. Слёзы — это роскошь. Паника — непозволительная слабость. Ей нельзя было позволить себе тонуть.       Она медленно выпрямила спину, будто надевая невидимый корсет. Представила, как застёгивает его, туго, до лёгкого давления на рёбра. Каждый вздох теперь становился осознанным, ровным. Она мысленно облачалась в спасательный жилет. Не мягкий и плавучий, а тяжёлый, из прорезиненной ткани, который не даст унести течению, но и не обещает тепла.       Чтобы наблюдать. Чтобы ждать. Чтобы быть готовой, когда этот идеальный, немой аквариум даст первую трещину.       Не время паники. Нужно искать способы выбраться.       Она поднялась и стала обследовать каждый метр комнаты: книги, ванную, окна, углы. Может, что-то можно использовать. Но против магии Малфоев — без шансов. Барьер вокруг дома чувствовался даже здесь, как невидимая сеть. Она не выйдет за его пределы как не попытается. Магию он у нее не отнял, но палочка. Без палочки колдовать трудно, особенно сломать защитные чары что ее удерживают тут.       Что он собирается делать?       Она покусала кожу на пальце — привычка, помогающая сосредоточиться.       Девушка прошлась по комнате медленно, пальцы скользили по поверхностям, будто ощупывая не предметы, а саму ткань этой нелепой реальности. И тогда взгляд зацепился.       Голубой чемодан. Похожий на её. Слишком похожий. Она присела перед ним, провела пальцем по знакомой царапине — той самой, что осталась от спешки в аэропорту, когда она чуть не опоздала на рейс в Нью-Йорк. Сердце ёкнуло глухо, как колокол под водой.       Она открыла его. И воздух словно выкачали из комнаты.       Внутри лежали её вещи. Аккуратно, почти фанатично уложенные. Книги — в том же порядке, в каком они стояли на её полке, та же самая нелепая пижама с совятами, которую она купила в шутку. Всё было здесь. Собранное с тщательностью, граничащей с одержимостью.       Значит, её теория была верна. Малфой следил. Долго. Внимательно. И подготовил всё это. Но почему? Зачем чудовищу, тащащему добычу в лес, заботиться о том, чтобы у неё была любимая зубная паста и чистая одежда?       Это успокаивало. Жутким, морозным образом. Её не собирались пытать голодом или холодом. Но именно это спокойствие и было самым тревожным. Она знала его. Знала как самого опасного убийцу, на чьих руках кровь не стекала, она давно запеклась. И этот человек… этот монстр… проявлял какую-то извращённую, безупречную заботу.       Мозг лихорадочно перебирал варианты. Может, это его фетиш? Сначала создать иллюзию безопасности, комфорта, почти, почти нормальности. Чтобы потом, когда она расслабится, разбить всё это с особым, изощрённым наслаждением? Чтобы боль от предательства, от разрушения этого хрупкого уюта, была острее?       Она отодвинула чемодан, будто он был горячим. Страх перед розгами был простым, почти понятным. А это. Это была игра, правила которой она не знала. И противник, который, казалось, знал о ней всё. Даже то, какую зубную пасту она предпочитает.       Гермиона медленно выдохнула. Паника не поможет. Нужно наблюдать. Нужно думать. Нужно найти логику в этой безумной заботе. Потому что в каждой логике есть слабое место. И она его найдёт. Даже если это слабое место окажется в ней самой.       — Отлично, — хрипло усмехнулась Гермиона. — Похоже, кроме меня из квартиры пропали и мои вещи.       Она перебирала одежду, будто проверяя реальность.         — Хоть плеер бы положили…                 Она уже не удивлялась. Даже сарказм казался единственным способом не сойти с ума. Если уж смерть неизбежна —пусть она хотя бы послушает любимую музыку, — мрачно подумала она.                 Гермиона перебрала свои вещи, и холодная волна осознания накрыла её: плеера нет. Ни единого наушника, знакомого шершавостью наушников, ни даже старой кассеты. Без музыки, без этого щита из мелодий и чужих голосов, тишина в этой белой, уютной комнате грозила стать невыносимой. Она могла сойти с ума в тихом, медленном растворении, как сахар в стакане неподвижной воды.       Но жаловаться было бессмысленно. Особенно когда прямо перед ней стояла полка, уставленная книгами. Не случайными, а тщательно подобранными: учебники по древним рунам, даже тот самый потрёпанный томик по теории трансфигурации, который она обожала в школе. Точно направленный, как луч света в линзе. Кто-то знал, чем она живёт.              Чем дышит. И давал ей это — не из милости, а как дают инструмент пленнику, которого готовят к чему-то большему.       Она грузно опустилась на кровать, и пружины под ней мягко вздохнули. Мысли кружились, как осенние листья в вихре. Самое страшное сейчас — не запертая дверь. А то, что её никто не ищет.       Родители не помнят. Она так и не вернулась к ним, уйдя в работу, в попытки найти себя в новой жизни, пока её вторая половина, шла в самое логово зверя, не думая о том, что её могут растерзать. Гермиона пыталась помочь издалека, тихо, через исследования, через лечение проклятий в своей лаборатории в Нью-Йорке.       Это стало её личной войной, её искуплением. Но той, другой, помощь была не нужна. Та оттолкнула её, ушла в тьму с головой.       И Гермиона не настаивала. Не злилась. Она просто продолжала жить. Пыталась принести пользу иным путём, раз уж не могла спасти мир от Тёмного Лорда в открытой схватке. Она переехала, нашла лабораторию, погрузилась в изучение штаммов проклятий. Это стало её якорем. Её смыслом.       Но якорь держал на плаву лишь тело. Душа оставалась одинокой. Все, кого она любила, были мертвы. Родители — живы, но не помнят её. Она даже не могла прийти на могилы друзей, чтобы выплакать эту тихую, вечную боль. Делала это ночами, в подушку своей холодной съёмной квартирки, где единственными свидетелями были тени на стенах.       Она провела руками по лицу, смахивая не слезы, а усталость. Нет, не время самобичеванию. Не время тонуть в прошлом. Она должна понять как выбраться? Или, хотя бы, как связаться со своим двойником? С той, другой, что сейчас, возможно, единственная во всём мире знает, где она. И, возможно, единственная, кто придёт.       Она откинулась на мягкую перину, позволив себе одно глубокое, медленное дыхание. Островок тишины в бушующем море неизвестности. И в этот миг дверь с тихим щелчком приоткрылась.       В проёме возникла эльфийка, представившаяся Тинки. Она была полной противоположностью Плесноплюя. Её огромные глаза смотрели не со злобой, а с каким-то странным, печальным участием. Она принесла ужин на серебряном подносе и, расставляя тарелки, проговорила тихо:       — Может быть, вам когда-нибудь разрешат выходить. В доме есть чудесный сад…       Слова повисли в воздухе горькой пародией. Выходить? Сад? Гермиона прищурилась. Это было либо наивной жестокостью, либо частью какого-то изощрённого плана.       Плесноплюй, стоявший в дверях как мрачная тень, тут же огрызнулся, сплюнув на полированный паркет:       — Грязнокровке место только на цепях! Плесноплюй уже приготовил камеру в подвале. На всякий случай! — Его смешок прозвучал, как скрежет камней.       Тинки, не повышая голоса, выпроводила его, и дверь снова закрылась. Но атмосфера в комнате переменилась. Теперь здесь висели не только стены, но и эта нелепая, раздирающая двойственность: один слуга, излучающий подобие жалости, другой — открытую ненависть. И оба служат одному хозяину.       Гермиона отставила поднос. Сейчас это не имело значения, иллюзия свободы лишь подчёркивала прочность решёток. Она знала главное: Малфой будет пытаться соединить её сознание с той, другой. Это был единственный логичный следующий шаг.       Она попыталась осторожно разузнать у Тинки, но эльфийка лишь безнадёжно похлопала своими большими ушами.       — Тинки не может говорить об этом. Простите.       Даже в её доброте чувствовалась железная дисциплина, абсолютная преданность хозяину. Она не была союзником. Она была лишь более вежливой тюремщицей.       Гермиона откинулась назад, снова оставшись наедине с тишиной и книгами. Но теперь эта тишина была иной. Она была наполнена эхом двух голосов: одного, обещающего сад, и другого, скрежещущего о цепях.       И где-то между ними это холодный, расчётливый ум Малфоя, который, возможно, нарочно создал этот контраст. Чтобы сломать её не грубостью, а этой невыносимой двойственностью. Чтобы она сама начала сомневаться в том, что её ждёт: спасение или пытка, сад или подвал.       И она понимала: её единственный шанс — остаться собой. Той, кто анализирует, кто ищет закономерности даже в жестокости слуг. Той, кто помнит, что за всей этой театральностью стоит одна цель. Поймать её вторую половину. А значит, каждая минута здесь это не просто заключение. Это часть диалога, в котором пока говорят только стены и слуги. Но скоро, очень скоро, в этот диалог придётся вступить ей.       Пальцы тихо постучали костяшками по коленям, привычный жест, когда мысли путались. Гермиона пыталась разложить в голове всё, что произошло за этот день: похищение, поместье, разговоры эльфов, собственное бессилие. Она чувствовала себя фигурой на чужой шахматной доске.

***

      Драко сидел в кресле, наблюдая за тающими льдинками в стакане.       Ледяные кристаллы медленно таяли на поверхности эльфийского виски, в танце уступая место тёплому янтарному свету. Эти остроухие мастера и впрямь знали толк в дистилляции — пара бокалов их творения могли унести сознание в самые далёкие, безмятежные грёзы.       Но Малфой, ведомый либо отменной выдержкой, закалённой поколениями аристократического воспитания, либо чем-то иным, более тёмным и личным, уже осушил второй бокал. Он чувствовал лишь лёгкое, едва уловимое покалывание в кончиках пальцев. Призрачное эхо того опьянения, что знал когда-то. Оно больше не приходило. Возможно, его душа стала слишком холодной для такого простого огня.       Но сегодняшний успех согревал куда лучше любого виски. Удовлетворением охотника, который наконец загнал хитрейшую из дич в подготовленную ловушку.        Теперь, когда он нашел дубликат, можно было вытянуть ноги и расслабиться. Но времени на отдых не было. Нужно было найти крысу в своих рядах, отыскать союзника Грязнокровки.                 Как приученный пёс, Драко принёс добычу хозяину: своё предположение. Это сделала грязнокровка. Она убила Нотта старшего. В этом он был уверен. Инстинкт шептал ему это на уровне глубже сознания. И ей помогли. Кто-то здесь, среди своих, пропустил её.       Значит, за столом его повелителя есть крыса. И теперь главная охота — на неё. Он её вычислит. Вынюхает.       Новый указ обрёл кристальную, леденящую форму: выследить. Оторвать голову. Неважно, кто. Даже если это лицо из старого школьного фото.       Приказ Повелителя прозвучал без двусмысленностей: найти выродка и доставить к его ногам. Или убить на месте, но лишь после того, как она выведет его к книге. Даркхолл. Проклятый фолиант, что Лорд жаждал все эти годы, но не мог отыскать сам. А теперь какая-то грязнокровка нашла его. Уму непостижимо.       Но Драко, не знавший провалов, достанет и то, и другое. Принесёт и книгу, и грязнокровку, аккуратно разложив на блюде с золотой каёмкой. Ту, что осмелилась обвести самого Лорда вокруг пальца. Она заплатит. Она будет страдать за своё предательство так, как не страдал ещё никто.       Малфой знал, что перевернёт каждый камень в Британии, если потребуется. Но у него была уверенность: он найдёт первую Грейнджер. Тем более что в его руках уже была её вторая часть. Это давало ему преимущество и надежду.       Он понимал и другое: первая Гермиона всё предусмотрела. Не та, чтобы сложить руки и ждать. Но Драко знал, себя ведь он был тем, от кого не спрячется даже тень. Тем, кто выкурит барсука из самой глубокой норы.              Он найдет. Он достанет.       И, заложив руки за голову откидываясь на спинку. Вспоминая свою титаническую уверенность во всем, за что брался. Сравнивая Гермиону, что сидит на чердаке, с загадкой по зельеварению, которую он непременно разгадает. А по этому предмету у него не было проблем. Как и по всем.       Малфой сделал глоток, ощущая, как приятное жжение царапает гортань. И когда из поля зрения исчез бокал, его серые глаза, встретились с кофейными глазами напротив.                 Проницательный кошачий взгляд той, что он искал. Вот она, бери, не хочу! Прямо в кресле напротив!       Гермиона молча приподняла уголки губ, как будто намекая на что-то.       — Привет, Драко…       Но он не дал ей закончить. С силой, вложенной во всю кисть, он швырнул в неё гранёный бокал. Но бокал лишь отскочил от спинки кресла, разбиваясь в крошку о мраморный камин. Прошел сквозь нее.                 Ну конечно.                 Грязнокровки здесь нет. Это ее астральная проекция, созданная магией.       Разбившийся бокал говорили громче любых приветствий. Предмет, как и ожидалось, просто прошёл сквозь незваную гостью и, отрикошетив, звякнул под смешок ведьмы.       — Какое радушное приветствие, — произнесла она, перекачивая голову на бок. И все такие же кудрявые завитки упали на плечо. Все так же соблазнительно. — А я думала, хотя бы выпить для начала предложишь?       Малфой заметил, что с последнего раза, когда он видел её, зрачки стали даже темнее.       — Ну, разумеется, — прокатилось из его уст, холодно и скупо. Тонкие губы оттянулись в вымученной гримасе, пародии на ухмылку, лишенной даже тени тепла. — Даже здесь ты придумала способ вынести мне мозг своим присутствием. Астральное тело… Ты бы вряд ли решилась сунуться ко мне, — добавил он, делая паузу, чтобы подчеркнут,  её неспособность открыто противостоять ему.       Малфой ни капли не удивлен. Глупо было ожидать, что грязнокровка осмелится явиться к нему сама. Она трепещет перед ним и это единственное разумное в ее жалком существовании. Правильно, пусть боится.       Пальцы с белизной пергамента впились в виски, круговыми, резкими движениями, словно он мог стереть ее образ, как досадную кляксу на чистом пергаменте сознания. Сомкнул веки и миг иллюзорного покоя. Растворись. Исчезни.       Он открыл глаза и она не исчезла. Всё так же сидела в центре его святилища, как дерзкое, несмываемое пятно. Наглая. Непрошеная. Здесь.       Одной мыслью он мог вышвырнуть её астральное тело за пределы дома — его воля была здесь законом. Он терпел её присутствие лишь потому, что сам позволил ей зацепиться здесь. Расчёт был прост: в безопасности иллюзии она может обронить улику, может выдать тайну книги и своего местонахождения. Но это была самообманная формальность. Она явилась сюда только потому, что уже знала. Он нашёл её двойника, и теперь они играли в открытую.       Да и вряд ли она могла появиться в своей материальной форме. Гостья была лишь призраком. Образом, вычурно облечённым в туманные цвета.       Астральная проекция. Гермиона присутствовала здесь лишь отчасти, применяя магические силы для создания своего облика. В то же время её материальное тело находилось в другом месте. Это заклинание позволяло появиться только на ограниченный промежуток времени.       Настоящая Гермиона, та самая, что была в сводках розыска. Та, что по слухам нашла Даркхолд и теперь убивает Пожирателей Смерти одного за другим, словно играет в шахматы, сбрасывая фигуры с доски. Но почему же тогда она сидит перед Малфоем лишь в проекции, а не в реальности?       Неужели не такая,  уж и всесильная, как считает себя?       Ее пальцы скользили по прядям, будто перебирали струны невидимой арфы. Поза была нарочито небрежная, расслабленная до искусственности. Но Драко видел сквозь фасад: она не просто двигалась. Каждый взмах ресниц, каждый изгиб запястья, каждый едва уловимый сдвиг плеча. Все было выверенной нотой в отточенной симфонии манипуляции.       — Мы так давно не виделись с последней встречи как я ушла… Кажется, столько месяцев прошло.       Она улыбнулась краем губ. Медленно проведя языком по резцам, задерживаясь на каждом, как будто смакуя вкус воспоминания. Он знал. Каждую пружинку этого механизма. Каждый винтик в ее фальшивой невинности. Он читал ее, как код, который давно взломан.       — Я скучала, по нам, Драко…       Нас не было. И не будет.       Но в ответ лишь полное игнорирование. Её слова повисли в воздухе, как морозный узор на стекле. Такие красивые, но пустые.       Нет «нас». Никогда и не было.       Для него она — всего лишь задание. Очередной пункт в списке, который он выполнит без колебаний. Не потому, что она предательница. А по причине своей личной ненависти к грязнокровке.       Её наигранные чувства, её жалкие попытки достучаться. Всё это теперь белый шум.       Плевать на её игру. Плевать на неё.       — Пришла поглазеть, что я успел сделать с твоим двойником? — Драко отглотнув теперь куда больше виски. Горький вкус мёда в алкоголе, будто, сливался с горечью её притворства.       Гермиона, разумеется, явится, как только её двойник исчезнет. Он рассчитывал именно на это — на её стремление спасти вторую себя. Но он также знал: такая гриффиндорка, как Гермиона, не станет действовать без чёткого плана. И он даст ей возможность этот план разработать, уже оказавшись в его ловушке, где ей останется только метаться.       Гермиона откинула волосы и расслабленно опустила руки на подлокотники. Теперь Малфой мог воочию сравнить двух грязнокровок. Точнее, оригинал и подделку.       Та, что сидела перед ним в кресле, дышала свободно. Чёрное платье, словно расплавленная смола, облепило её совершенное тело, струясь за ней тёмным водопадом. Раньше его мог бы зацепить этот вызывающий разрез на бедре. Тот самый, что сейчас так нагло обнажает гладкую кожу, играя с тенью при каждом ее движении.       Но сейчас...       Сейчас в нем клокотало лишь одно. Желание запустить в нее самое болезненное проклятие, какое только знал.       Она полулежала в нарочито небрежной позе, нога изящно изогнута, кончики пальцев скользили по собственному бедру. Словно приглашала. Дразнила. Проверяла.       А он ненавидел.       Ненавидел эту притворную нежность в изгибе губ. Ненавидел игру, которую она затеяла. Ненавидел само ее присутствие, будто она уже вплелась в его жизнь кровавыми чернилами, которые не вывести. И больше всего ненавидел себя за то, что когда-то этот взгляд, эти ноги. На этот смех могли его зацепить. Он помнил, как от нее пахло. Когда еще она не предала его господина. Аромат чёрной смородиной. Игривостью с оттенком опасности. И розовым перцем — как остротой характера.       От взгляда застенчивой гриффиндорки больше не осталось и следа.       Казалось, Малфой уже забыл, как она хлопала ресницами, когда ей кидали сальные оскорбления в школе. Теперь в её глазах читалась уверенность древних богов. Та самая, что позволяет смотреть на смертных свысока.       — Я пришла сначала к тебе… Хотела увидеться… Я ведь скучала, — её голос струился, как выдержанный бурбон, сладковатый с неприятной приторностью дешёвого ликёра.       Малфой замер с новым бокалом у губ. Виски, ещё секунду назад терпкое и обжигающее, вдруг стало приторным. Как если бы, её лесть растворилась в алкоголе, превратив его в кленовый сироп.       Хотелось выплюнуть.       В нее.       Он потянулся за сигарой, чтобы перебить этот привкус  дымом, горечью, хоть чем-то, что напомнит ему реальность.       Сигаретой о пачку стукнув пару раз. Словно проверяя качество табака. Движения отточены годами практики. Злость, как свинцовая волна, поднималась к пальцам, ведь он не хотел видеть ее. Ирония в том, что её копия была наверху.       Он медленно поднес сигару к губам, сжимая кончик между зубами. Слишком жестко, словно хотел раздавить что-то помимо табака. Красная точка тлеющего конца вспыхнула в полутьме, сопровождаясь резким шипением.       — Увидела, — его голос брякнул, как монета на каменный пол. Холодно. Без интонации. — А теперь пошла нахер отсюда. Я за сегодня нагляделся на твою рожу до тошноты. Сполна.       Дым от папиросы выплюнуло ядовитыми кольцами, тугими и наглыми. Они поползли, затягивая пространство между ними едкой пеленой.       Девчонка вздрогнула, словно ее хлестанули по щеке невидимым прутом. Из горла вырвался тонюсенький, щенячий скулеж – искусственный, как дешевые блестки. Но внутри ни искры настоящей обиды. Пустота. Её тонкая щиколотка нарочито оголилась, скользнув из-под ткани, но его взгляд даже не дрогнул. Сигарета в его пальцах казалась куда интереснее, чем эти жалкие попытки соблазна.       — Вторая я ещё жива?       Ей хотелось знать, насколько далеко он готов зайти, когда вторая часть её — та, Гермиона — теперь лежала у него в ладонях.       Игривая нотка в её голосе резко сменилась, теперь он звучал холодно и моросяще, словно лёгкий дождь, внезапно пробравшийся под кожу. Её фирменный приём. Резкая смена тона. Напоминание о том, что именно она держит нити этого разговора.       — Пару раз я уже оторвался на ней... За тебя. — Он лениво поднял сигарету, выдохнув дым ровными кольцами, будто отмеряя паузу. — Два... нет, три раза… — Пальцы расслабленно повели в воздухе, словно сбиваясь со счёта. — Чёрт, даже спутался, сколько раз нагнул её.       Солгал.       Да и она не поверила в эту ложь.                 Губы Драко едва дрогнули. Небрежная усмешка сорвалась с них, слишком гладкая. Слишком безупречная. Слишком лживая.       — Слышишь её, Грйнджер, она там плачет? — Уголок рта пополз вверх, мерзко и медленно, как паук по стене. И пальцы,  два бледных лезвия плавно поднялись. — Ревет. Каждую минуту. Каждую секунду как она попала мне в руки. – Пауза. Дым выдохнулся едким облачком, окутав его лицо маской неясного милосердия. – И знаешь? Мне даже чуть жаль ее. Крошечную толику. Особенно, когда я оторвусь на ней... за тебя. Она точно опробует все прелести твоих ошибок на своей шкуре.       Но, кажется, Гермиона то ли не поверила, что он способен на жестокость с той, что на чердаке, то ли её это попросту не трогало. Он не мог разгадать.       Лишь её пальцы. Такие томные, неспешные мерно покачивались с подлокотника, словно маятник. Туда-сюда. Нарушая тягучую, звенящую тишину между ними.              Конечно, это была его игра. Та самая, что вела она. Фальшивая, дикая, с правилами, которые менялись каждую секунду.       — Раз так, значит, ты определенно скучал по мне, Драко.       Она рассмеялась, слегка запрокинув голову обнажив шею, будто подставляя её под удар или поцелуй. Казалось, даже воздух вокруг замер, наблюдая, как золотистый свет скользит по её коже.       Её карие глаза, тёплые, как осенний дуб, но с искоркой зимнего звёздного света, сузились в том самом кошачьем прищуре. Смех стал ещё ярче, наглым, невыносимо уверенным. Сигарета Малфоя в зубах замерла на мгновение. Язык автоматически толкнул её глубже, фильтр промок от слюны, табак горчил на губах. Бумага хрустнула под резцами, но даже резкий вкус не перебил жжение в груди.       Мир не замер. Он сжался до этой ухмылки, до этого взгляда, который словно выжигал в нём всё, кроме одного импульса. Схватить её за шею, стереть этот триумф грубым движением пальцев. Убить суку.       Но он лишь глубже затянулся, позволяя дыму скрыть напряжение в скулах.       Она копала в нём, как хирург-кардиолог через маленькие проколы фраз добиралась до самого сердца. Без наркоза. Оставляя после себя не шрамы на коже, а невидимые рубцы на душе. Он изучающе скользил взглядом по её фигуре. Казалось, за те месяцы, что они не виделись, она должна была измениться. Но нет. Всё та же дрянь. С видом, будто знает, что весь мир рано или поздно склонится перед ней, как деревья под натиском ураганом. И если кто-то посмеет воспротивиться она лично переломит их волю, как сухую ветку.       — Жизнь твоего дубликата недолговечна. Как и твоя, Грейнджер. Считай я уже нашел тебя.       Голос его был ровным, почти мягким, но каждое слово падало, как камень в бездонный колодец. Он умел это делать. Не кричать, не жестикулировать. Просто говорить. С блеклым, почти безжизненным лицом, будто обсуждал погоду. Именно это и пугало больше всего. Потому что никто. Никто не мог понять, что скрывается за этим тоном. Шутка? Угроза? Обещание?       Но то ли она была дурой, что продолжала, то ли ведьмой — бесстрашной до глупости. Ведь он мог причинить второй Гермионе столько вреда, что та и вообразить, не смела. Сколько костей можно сломать, прежде чем она взмолится? Но ведьма напротив смотрела на него, будто между ними — лишь шутливый спор. Будто древняя книга в её руках, куда старше Даров Смерти, давала ей право.       И всё же…       Она не злила зверя.       — Ты же не причинишь вреда хрупкой девушке… Я не верю, что бы ты мог обидеть ее. Ты же джентльмен…       Разве мамочка не этому тебя учила?       Гермиона нарочито надула губки, будто играя роль нежной дамы, ожидающей рыцаря на белом коне. Но в её глазах лишь холодный расчёт. Она знала, как выглядит: уязвимая, но не беззащитная. Будто героиня из старого романа та, что оборачивала мужскую слабость в свою силу.       И он видел это.       Он усмехнулся, растворяя смех в дымной завесе.       — Ты права, я джентльмен. Поэтому когда найду тебя, убью быстро. Считай, это будет мой,  великодушный подарок тебе.       Последняя фраза вошла, как лезвие под ноготь. Без крови, но с обещанием боли.       Малфой будет джентльменом.       Всегда.       Даже в этом.                 Особенно в этом.       Будет один взмах. Чистый. Без суеты. Как удар шпагой на дуэли. Хруст, точь-в-точь как сухая ветка под каблуком и ее хребет будет сломан. Элегантно. Без лишнего шума.       Интересно, что она скажет, когда окажется у его ног? Какое последнее слово выдавит из перебитого горла? Проклятие? Мольбу? Его имя?       Ее взгляд... Сучий. Горячий, обжигающий ненавистью, словно раскаленная проволока. Он обмазывал его кожу. Она смотрела на ослабленные ремни одежды на его торсе. Они говорили другим языком.       Лёгкое движение языка по губам. То ли от сухости, то ли нервный импульс, реакция на контраст между холодом вокруг и жаром, который он в ней вызывал. Особенно в тот миг, когда его кадык качнулся, проводя виски.       — Что ж… Как бы ты не хотел моей смерти, Драко....Выбор места, где мой двойник будет содержаться, куда красноречивее твоих угроз.       Прямо меж глаз.       Ударила не кулаком, а словом.       Он не запер Гермиону что поймал в сырой темнице, не сковал цепями. Даже наоборот. Предоставил комнату с камином, где пламя танцевало в бронзовых отблесках, а шелковые занавеси колыхались от сквозняка. И в этом был высший шик её издевательства, в их словестной перепалке.       Она сидела напротив, как всегда с острым как бритва языком, и глазами, полными лжи. Даже странное то, куда Малфой поместил ненавистную вторую Грейнджер. То, что пленницу поселили не в подземелье, а в комнате, достойной гостьи.       Почему? Вопрос висел в воздухе, колючий и неудобный, как забытый кинжал за поясом. А напротив грязнокровка сидела с таким видом, будто уже знала ответ. Будто читала его мысли сквозь лобную кость и ухмылялась.       Драко резко вскинул подбородок:       — Пока я думаю, подвесить её за ноги или за руки, или может пытать проклятьями. В голове столько фантазий...Выбрать не могу… — голос его потрескивал, как лёд под сапогом. — А пока пусть спит. Завтра будет куда тяжелее выдержать мой скромный список пыток для твоего брака. Но я уже почти нашел тебя, Грейнджер. Это вопрос лишь времени.       Брак. Вот кто такая Гермиона наверху.       Отходный материал заклинания настоящей Гермионы.       Он говорил с такой леденящей уверенностью, что даже пламя в камине, казалось, замерло на мгновение, будто прислушиваясь к его словам. Огонь копировал каждое его движение. То пригибался, когда голос Малфоя становился тише. То вздымался языками вверх, когда в его интонациях проскальзывала ярость. Лжет ли он?  Или угрозы его ждут исполнения?                 Гермиона не понимала. Но только если одно.       Перед ней не был уже тот жалкий слизеринец, что только рычал из-за угла в Хогвартсе. Перед ней стоял первоклассный убийца. Верный пес Тёмного Лорда, отточенный, как клинок, и столь же безжалостный. И самое страшное, ей приходилось верить. Потому что теперь он не просто скалился. Он кусался.       Малфой был Пожирателем, входившим в первые круги Тёмного Лорда. И плевать он хотел на чувства грязнокровки, особенно дубликатной, обходного материала её заклинания. Но все же его слова были больше запугиванием. Чем реальными укусами.       Малфой не подходил под категорию насильников. Но заставить ее поверить, что он способен на подобное, вызывало в его внутренностях безумный трепет. Пусть думает, что он способен. Пусть боится.       Его каблук отбивал чёткий ритм, как система обратного отсчёта в ядерном бункере. Казалось, ещё мгновение и взрывная волна его гнева снесёт эти древние стены до основания.       — Не затягивай. Я приду за ней. Спасу ее. — Слова вырвались из Гермионы обрубленными, как команда.       Корпус дернулся вперед на сантиметр как неосознанный выпад. Драко все же поймал реакцию кроме самодовольства.       — Тогда мои двери для тебя всегда открыты. Заходи Грейнджер. И забирай свою вторую половину. — Малфой лишь хмыкнул. Коротко. Сухо. Как щелчок затвора. — Я только буду рад, когда ты избавишь меня от лишних хлопот и явишься сама что бы я прибил тебя, как ты этого и заслуживаешь.                 Рука Драко медленно поползла к виску, салютуя бокалом. Изящный жест ее ничтожности. Будто и вправду верил, что она добровольно сунется к нему. Пройдет барьеры дома.       Пусть он возводит преграды, пусть прячет вторую ее в самых потаённых уголках этого проклятого замка — она пробьётся. Он спасет вторую её, но ошибся, если думал, что этим напугает. Не зря она прошла сквозь огонь и кровь. Не зря ломала себя, чтобы стать острее, быстрее, безжалостнее. И если Малфой решил, что сможет растоптать всё, чего она добилась в борьбе с Тёмным Лордом — пусть попробует.       Пусть его стены будут высоки, а ловушки смертельны она войдёт, как входит свет в трещину. Незаметно. Неотвратимо. Её решимость растекалась по телу, как электрический ток, пронизывая каждую мышцу, каждое волокно.       Словно программа, заложенная в ДНК, она не знала иного пути, кроме как идти до конца.       Дым вырвался из его губ густой, смолистой струёй, больше похожей на ядовитый выхлоп, чем на табачный пар. Он втянул его обратно через ноздри, будто его лёгкие давно забыли вкус воздуха и питались только этой гарью.       Он не просто ждал — он жаждал.       Чтобы она ступила на территорию поместья. Чтобы переступила этот порог. Тогда он схватит её. Не как паук бесстрастную муху в расставленные сети, а как пиранья, почуявшая каплю крови в воде. Он знал — она идёт прямо в пасть, если попытается приблизиться.       Но оба знали: она не переступит этот порог. Не потому что слаба. Потому что не глупа. Да и тёмные чары, оплетающие поместье мертвой хваткой, не позволили бы ей даже вдохнуть на этой земле без его разрешения.       Гермиона резко взмахнула рукой, словно отсекая невидимые нити его игры. Всё — шуточкам конец.       — Ты, правда, думал, я не узнаю, что ты идёшь за второй мной? — Голос её упал на три тона ниже, алые губы сжались в лезвие улыбки. — Я поняла это в тот же миг, как она исчезла с работы...       С тех пор, как она предала Тёмного Лорда, Малфой вёл на неё настоящую охоту. За ее голову давали хорошую награду. Но в этом не было ничего удивительного — вся Британия жаждала заполучить грязнокровку. Министерство, Пожиратели, даже нейтральные маги — все мечтали прижать её к стене. Как и ее двойника.       Она выкашивала министров и магов что носили темную метку.       Но Гермиона между поисками древнего артефакта, заклинаниями-ловушками и вечными догадками, она упустила момент. То ли Драко действовал слишком тихо. То ли она слишком поверила в свою неуязвимость.       Теперь её двойник был в его руках. Вот это был косяк. Просчет.       Малфой уже полагал, что Гермиона здесь, чтобы увидеть свою вторую себя или, по крайней мере, постараться освободить её. Но сейчас она лишь проекция, скользящая по грани реальности, не в силах проникнуть в его дом.       — Но я всё же нашёл тебя. Выходит, не такая уж ты хитрая и умная грязнокровка. Как считаешь себя? Раз я вычислил тебя так быстро… Наверное, ты слишком увлеклась, прячась по щелям, как перепуганная крыса. Забыла, что настоящая угроза — не там, где ты её ждёшь.       Малфой испытывал нечто вроде гордости. Как же иначе? Он добрался до неё так быстро, не грубой силой, а холодным, отточенным путем расследований. Казалось, даже бактерии внутри него ликовали, шепча на языке химических реакций. Раз Драко её переиграл…       Теперь оставалось лишь закрепить связь с двойниками и тогда конец её спесивой игре наступит неминуемо.       Будь у него сегодня чуть больше сил. Где он не был изнурён он был этим проклятым убийством и регенерацией, вытягивающей энергию, он бы глумился над ней с истинно малфоевским изяществом.       Но пока, он лишь разжал пальцы, позволив пеплу медленно осыпаться на ковёр. Даже не взглянув.       Его интересовало только её лицо. Реакция.  Пусть запомнит, что он идёт. Грейнджер лишь слегка опустила голову, и каскад кудряшек, словно золотые пружинки, рассыпался по её лицу.       Малфой почувствовал резкий укол раздражения. Эта ведьма неуловимо напомнила ему тётку. Но Беллатрисса, хоть и была столь же надменна, хотя бы имела на это право. Сила, кровь, безумие — всё это делало её высокомерие заслуженным. А эта? Забывшая своё место грязнокровка, осмелившаяся встать у них на пути.       Гермиона, казалось, внутренне усмехнулась. Но в последний момент подавила этот смешок, оставив на лице лишь тень презрительного спокойствия.                 — Не думай, что, если меня нет, то тебя не окружают предатели, Малфой, — и её пальцы, в движении, скрывающем то, что она хотела произнести, прикоснулись к губам. В таком невинном жесте. Голос притупился: — Тогда я советую тебе оглядеться по сторонам; в этом может быть доля правды. Может с кем ты служишь своему хозяину окажется твоим врагом…Прямо за твоей спиной.       Её слова о предателе подействовали на него, как адреналин, впрыснутый шприцем прямо в сердце. Ярость забилась в висках, пульсируя горячими ударами. Она подтвердила его догадки: да, среди приближённых к Тёмному Лорду есть предатель.       Но почему тогда Гермиона так легко выдала это? Потому что это был её ход.       Пусть Малфой подозревает всех. Пусть перестанет доверять даже тем, кого считал братьями по крови и духу. Тем, с кем делил стол в Слизерине, с кем клялся в вечной верности Тёмному делу. Пусть каждое слово. Каждый взгляд. Каждое движение его соратников теперь кажется ему угрозой.       Она не просто бросила зерно сомнения. Она посеяла хаос. И пока он будет рвать свои же связи, она получит то, что ей нужно: разобщённого, параноидального врага, который в погоне за тенью предательства остаётся один на один с собой.       Драко медленно прикрыл веки. Шипение догорающей сигареты. Резкое, короткое разорвало тишину. Но ни один мускул не дрогнул на его лице. Ни намёка на потрясение. Он уже знал.       Он догадывается кто с ней в сговоре.       Драко неотступно, безжалостно наступает ей на пятки. Скоро его пальцы сомкнутся на её шее. И тогда — никаких больше ходов. Её пальцы изящно сложились в жест «смотри в оба». То указывая на него, то на себя, будто рассекая пространство между ними невидимым лезвием.       — Смотри по сторонам, Малфой. Порой те, кто ближе всех, уже вонзают нож в спину, — голос её звучал почти сочувственно, но в каждом слове прятались отрава. — Крысой может оказаться кто угодно за вашим столом.       Она вживляла эти мысли в него, будто выбивая их на подкорке мозга. Предательство, недоверие, паранойя. Двояко мигая ему своими идеально подведёнными глазами, что придавали ей раскованности. А точнее, опасности. Как кошка, которая мурлычет, но держит когти наготове.       Малфой ощутил на языке едкий привкус щёлочи, значит, он прав.       Крыса действительно была среди них. И теперь он перероет всё, вывернет наизнанку каждый тёмный угол, пока не вытащит этого крота за хвост.       — По крайней мере, на одну крысу уже меньше… — его голос прозвучал как бокал, поднятый в тосте за победу. — А вторую я найду, не сомневайся. И вы оба пойдете на розжиг костра  во имя Темного Лорда.       — Тогда удачи. Может, он один, а может, их сразу трое или все они — предатели, что ползают у ног твоего драгоценного Лорда?       Трое.       Малфой вцепился в это число, как рыбак в дрожащую леску, чувствуя, как на том конце бьётся живое, тёмное, не отпускающее. И не отпускал.       Гермиона небрежно облокотилась на подлокотник, её пальцы лениво чертили в воздухе. Словно завязывали невидимые узлы из намёков и лжи. Пусть попробует разобраться. Он всё равно не найдёт её союзника. Но можно запутать следы, заставить его метаться между версиями — один предатель? Два? Целый круг?       — Ты же так хорошо разгадываешь загадки… Может, и эту осилишь, Малфой?       Она могла бы поставить руку на отсечение — он всё равно не догадается. Пожирателей за круглым столом Редла было немало. Тени, в которых можно раствориться, числа, в которых легко затеряться. Пусть Малфой ищет. Пусть переворачивает каждый камень, допрашивает каждого, роется в каждом намёке.       Вечность ему не хватит.       А пока он будет охотиться на призраков, она закончит то, к чему шла так долго.       Но Драко лишь усмехнулся. Бесовски, с азартом, плещущим на губах, как яд в кубке. Его зрачки сужены, будто он то ли готовился произнести нечто убийственное, то ли просто наслаждался едким табаком.       — Тогда вот тебе, Грейнджер, моя догадка. Это Монтегрю.       Он выпалил это внезапно, резко откинувшись от спинки кресла, как хищник, готовый прыгнуть на добычу, уловив малейший признак правды в её глазах.       Но это был блеф. Чистый, как фулл-хаус в руках шулера.       Он примерял психологический приём, подбрасывая имя наугад, чтобы выцедить её реакцию. Настоящую, неразбавленную, без масок и расчётов.       Но Грейнджер лишь чуть расширила веки с трудом сдерживает не то отвращение, не то насмешку.       Вероятно, не угадал? Хотя стоило попытаться. Мысль скользнула с лёгким разочарованием, но без досады — игра только начиналась. А Малфой уже наклонился вперёд, упершись локтями в колени, сокращая расстояние между ними до опасного минимума.       Дым от его сигареты стелился в воздухе, переплетаясь с астральной проекцией, что мерцала перед ним. Гермиона едва заметно приподняла плечи в безразличном жесте, и в этот момент её почти пожалела, что астральная проекция лишена обоняния. А ведь сейчас бы в нос ударил этот приятный ментоловый шлейф. Приторный, как и сам Малфой.       — Может, и Монтегрю… — её ресницы порхнули, будто подбрасывая иголку в стог сена. Пусть ищет. — А может, Нотт?       Она игриво приподняла бровь, словно предлагая ему угадать следующую карту в её колоде. — Или твой друг итальянец…Кто знает… Каждый из твоих друзей может оказаться предателем. А может, предатели — все трое.       Она запутывала следы, намеренно размывая границы правды. Пусть думает, что их много. Пусть сомневается в каждом друге.       Трое смеются — но в смехе кинжал,                        Трое клянутся — но в клятвах обман.       Драко медленно откинулся назад, словно король, снисходительно наблюдающий за шутом. Дым заклубился вокруг него, прежде чем он глубоко втянул его в себя, ощущая, как тот растекается по гортани. Густой, обжигающий, словно лава. Выдохнул. Медленно. Наслаждаясь. И наконец произнёс, с ленивой, откровенно довольной интонацией:       — Точно нет. Ты не настолько хороша, Грейнджер чтобы переманить на свою сторону всех троих.       Гермиона втянула губы внутрь. Мягкая горечь красной помады прилипла к языку. Искусственно-сладкая, с лёгким химическим послевкусием.       Мысль ужалила её. Гермиона резко рассмеялась как звук, похожий на звон разбитого стекла.       — Но ты не отрицаешь, что я хороша.       Он знает, как её задеть. Она знает, как ответить. И так — снова и снова, пока цепи не натянутся до предела, но не разорвутся. Потому что игра единственное, что удерживает их в этой войне.       И ни один не готов отпустить.       — Всё, ты мне надоела. Проваливай из моего дома, — отрезал он.       — Да к чему эти обиды? — интонацией её стала ровнее. — Я думала, ты умный мальчик и должен понимать: твой повелитель убил всех, кто мне дорог. И ты правда думаешь, что я буду целовать ему ноги до конца своих дней?       Малфой фыркнул, как будто это было ожидаемо.       — Ты неплохо справляешься. Убиваешь парочку Пожирателей и надеешься, что этого хватит, — сказал он, медленно пододвинув корпус так, что воротник рубашки сполз и обнажил грудь. Это было нагло и демонстративно, но не в ту минуту, когда воздух между ними кипел и тянулся к взрыву.       — Если ты думаешь, что пара убитых магов изменит ход этой игры, то глубоко ошибаешься, Грейнджер.       Гермиона сжала руки, зубы стиснулись. Гнев поднимался, делая её речь резкой, рваной.       — Мерлин, Малфой, — выдавила она, — ты правда полагаешь, что я позволю дышать твоему больному отцу после того что он сделал? Он лично убил моих близких. — Её плечи дрогнули и в голове всплыла картина той битвы, и дыхание стало прерывистым. — Ему повезло, что я не вырезала ему глаза тогда, когда он сделал с отцом Рона.       Она судорожно сглотнула, но слова вырывались дальше, горячие и чёткие:         — Он заслужил страдать так же, как страдали мои друзья от рук твоего отца-психопата. Или ты думал, что выберешь сторону победителя, и это избавит тебя от крови? — она вскинула руки, отводя голову в сторону, сдерживая усмешку его наивности. Но тут же направила ноготок на него, как острое жало. — Идёт война, Малфой. Какую бы сторону ты ни выбрал — потери неизбежны. То, что я убила твоего отца, это было милосердие. По сравнению с тем, что он делал с моими родными.       Гермиона стиснула зубы до скрежета, когда Малфой резко отбросил бокал. Хруст стекла пронзил воздух.       Он рванул к ней — быстро, как зверь. Её спина вжалась в спинку кресла, но сердце билось ровно. Ни тени страха. Но стоило ей сказать лишнее и вторая почувствует.       — Моя мать тоже была твоим милосердием? — прошипел он, склоняясь почти вплотную. — Когда ты её убила? Она не была причастна! А ты, сука, просто расправилась с ней, потому что могла? Думаешь, это тоже справедливость?       Гнев поднялся от пят к вискам, как яд. Его мать была невиновна. Да, Люциус — чудовище, но Нарцисса...       Она не заслужила смерти.       Гермиона отвела взгляд. На миг в её глазах мелькнула жалость или притворство, он не знал. Может, она действительно сожалела. А может, просто пыталась не вывести его окончательно из равновесия. Мало кто понимал, на что он способен когда у него в руках вторая она.       — Это была... случайность, — выдохнула она. — Веришь ты или нет, но я не хотела её смерти, Драко.       — Случайность? — он ударил по подлокотнику кресла. Звук был как выстрел. — Это ты — случайность. То, что я не убил тебя сразу — случайность. Моя ошибка. Но я её исправлю. Где бы ты ни пряталась, Грейнджер, где бы ни зарылась, как крыса, — я найду тебя. И все пытки, что ты пережила до, покажутся тебе раем. Потому что то, что я сделаю с тобой будет хуже любого ада.       Он дышал тяжело, ноздри дрожали, как у бойцовского пса перед броском. Воздух между ними дрожал, густой, как раскалённый металл.       Гермиона сглотнула, смачивая рот, и внезапно, как по щелчку в лице её снова проступила невинность. Она глянула на его грудь, что вздымалась от ярости, и тихо прошептала:       — Ну... тогда удачи, Малфой.       И исчезла. Будто растворилась в воздухе, оставив после себя только лёгкий запах горькой магии и треснувший бокал, в которого он тут же плеснул себе новый виски. Залить то, что пылало внутри. Глоток прожёг горло, но горечь всё равно осталась.