Глава 11.

      Гермиона слегка пошатнулась, едва они с аппарировали в полумрак ресторана.       Звяканье вилок о хрустальные бокалы, русская речь обрушилась на неё. Грубая, словно тёсаный гранит, после мелодичного французского, что изучала как второй язык или привычного английского.       Гермиона застыла на полуслове, язык уже вырисовывал сложные артикуляции заклинания по памяти. Того самого, что должно было вскрыть смысл в потоке чужих звуков, вживить понимание прямо в подкорку. Только по памяти, ведь палочки у нее не было.       Но Малфой опередил. Легким, почти небрежным взмахом пальца он высветил в воздухе руну. Изящный, плетёный символ, похожий на застывшее пламя. Он повис между ними на миг, пульсируя холодным серебристым светом, а затем схлопнулся с тихим, но отчётливым щелчком. Когда в её сознании переключили тумблер.       Бессмысленный поток русской речи, внезапно обрёл форму. Слова не переводились — они прорастали в её сознании готовыми смыслами. Глубокое, почти пугающее понимание, пришедшее без усилий.       Гермиона поправила скользящее по плечам платье. Тот самый наряд, в который Малфой упаковал её, как куклу. Бархат цвета синего индиго, тяжёлый, холодный, как сама тишина перед грозой.       И от этого она чувствовала себя обнажённой. Полуголый вырез на спине не скрывал, а подчёркивал. Состояние при котором её раздели не до тела, а до самой сути. В своём гардеробе она никогда не надела бы ничего подобного.       Её цвета были другими: кофейные, розовые, небесные. Тихие, размеренные, пастельные, те самые, что любила с детства и до сих пор носила как доспехи нормальности. А этот обтягивающий бархат был для неё первым и чужим. Как чужды были и эти светские вечера, эти клубы, эта жизнь, сияющая пустотой, — далёкая, как звезда.       Ей виделись совсем иные вечера: семейные, тихие, в уютной гостиной, с чашкой чая и книгой в руках. Это была её тихая, почти детская мечта о покое. Но реальность оказалась другой: беготня, страх, вечное одиночество.       Разговоры не о книгах, а с психологом. Не чай, а таблетки от стресса. Вот что дал ей мир магии — он отнял слишком многое.       Гермиона переминалась с ноги на ногу, каблуки сжимали ноги в неумолимом прессе. Высокие каблуки, острые, как кинжалы, казались орудием пытки. Каждый шаг отзывался жгучей болью, словно кости стопы медленно выкручивали из суставов.       «Как они вообще в этом ходят?» — в отчаянии думала она, чувствуя, как каждый шаг деформирует её стопу.       Но сейчас приходилось не просто стоять, а идти и с каждым шагом она ощущала себя как те гламурные манекенщицы, что томно восседали по бокам зала и едва сдерживали смешки. Выглядела ли она так же нелепо? Будто кукла на шарнирах, неестественная, скованная, готовая в любой момент споткнуться о собственные ноги?       Нет, это определённо не её мир. Здесь царили жертвы красоте, пока она предпочитала быть не украшением, а хозяйкой положения.       Пока Малфой стоял в тени, притаившийся. Его взгляд был как лезвие, скользящее по коже исподлобья. Холодное. Острое. Он не смотрел, он изучал. Прожигал. И она чувствовала это на спине, на шее, в каждом мурашке, что бежали по рукам, будто его глаза могли оставлять настоящие шрамы.       — Мог просто пустить в меня «Круцио», — бухтела она себе под нос, впиваясь ногтями в ладони, — а не пытать этими проклятыми шпильками…       — Вы обе и правда совершенно разные, — он приподнял дугу брови, оценивающе скользнув взглядом от её дрожащих коленей к напряжённому подбородку. — Но твоя задача — быть ею. А если ты ещё не поняла, то в кедах ты вызовешь ненужные вопросы. Вроде того, зачем я привёл самозванку.       Но пока что её ноги предательски дрожали, а каблуки, словно живые и злорадные, так и норовили подставить подножку. Вывернуть лодыжку. Чёртов Малфой. Чёртовы неестественные, колкие туфли. Чёртово бессилие, сжимающее горло.       Его прищур, холодный и ящерный, чуть дернулся. Он сравнивал: струящееся платье, нагло облегающее каждую линию, её неестественную, вымученную грацию. С тем, какой он её знал: скромной, собранной, затянутой в свитера и принципы.       Будто в извращённой игре «найди отличия двух грязнокровок».       — С чего ты вообще взял, что он поверит? — голос её звучал приторно-сладко, и эта фальшивая сладость липла к нёбу, как испорченный мёд. — Что я — это она? А если он задаст вопрос, на который у меня не будет ответа? Хотя, знаешь, — она ехидно прищурилась, в её взгляде промелькнуло что-то острое, лисье, — так оно и будет. Я не стану выгораживать тебя. Не стану подыгрывать. Если что-то пойдёт не по твоему плану — я лишь пожму плечами и скажу, что ничего не знаю. Или, может, даже намекну, что ты что-то скрываешь.       Она откинула голову, и в уголках её губ заплясали тени улыбки. Недоброй, многообещающей. Не помощь, а тихий, методичный саботаж.       Внутри же бушевала уверенность: она не сделает ничего, чтобы помочь Малфою добраться до её двойника. Ни-че-го.       — С того, что я так решил. Поэтому тебе нужно только хлопать ресницами и не ронять эту дурацкую улыбку, — отрезал он, его рука железной скобой легла ей на талию, вправляя в нужное положение. — Остальное — моя забота.       Они прошли меж столиков, и Гермиона ощущала себя рыбой, выброшенной на мраморный берег. Нелепой, задыхающейся, чужой. Весь этот лоск, это подавляющее величие русской мафии, пропитанное дорогим табаком, было ей абсолютно чуждо.       Она видела, как они миновали зал подходя к отдельной, глухой двери из темного дерева. Её охраняли два человека. Такие огромные и неподвижные, что на мгновение ей и вправду показалось, будто у них медвежьи морды и глаза, лишённые всякой человечности.       — Драко Малфой. Меня ждут, — его голос пробил тяжелую тишину прихожей, отточенный и безразличный, будто он сообщал о погоде.       Маг на входе, молчаливый и широкоплечий, лишь кивнул, его взгляд скользнул по Гермионе, задерживаясь на лице чуть дольше необходимого. Драко медленно, почти церемонно извлёк свою палочку. Чёрную, отполированную до зеркального блеска  и положил её на серебряный поднос, который звякнул, приняв груз.       Жест был исполнен такого незыблемого спокойствия, что у Гермионы сжалось в груди. Он так просто отдал оружие. Значит, здесь правила диктовал хозяин, а визит проходил под знаком вынужденного, но соблюдаемого перемирия.       — Руки, — прорычал один из охранников, его голос скрежетал, как гравий.       Драко поднял ладони тыльной стороной вверх, движения медленные и чёткие, будто он раз за разом отрепетировал этот унизительный ритуал. Затем его взгляд, холодная молния, ударил в Гермиону.       — Грейнджер, — единственное слово, прозвучавшее как приказ.       Она послушно вытянула руки. На их ладони брызнули струей прозрачной, вязкой жидкости. Зелья смыва. Значит под оборотным не пройдешь. Система безопасности.       Оно зашипело, испаряясь без следа, но оставив на коже лёгкое, щемящее холодное покалывание. И тогда до неё дошло, ясно и бесповоротно. Теперь она понимала, почему Малфой не мог просто привести сюда самозванку под чужой личиной. Никакая маскировка не прошла бы через этот сырой, химический детектор лжи. Только оригинал. Только она.       Она сглотнула, когда тяжёлые двери бесшумно разошлись, пропуская их внутрь. Драко галантно подал рук:       — Улыбайся и слушай меня.       Девушка фыркнула про себя, горько и бесшумно. Она и так не собиралась говорить ни слова сверх необходимого. Её роль была — молчаливая, роскошная тень на его руке.       — Наложи на меня заклинание, — её голос прозвучал резко, как щелчок замка. — Подходящее. Потому что я не стану ломаться в улыбке и вилять хвостом только ради твоего плана.       Мысль родилась внезапно, вспыхнула, как спичка в темноте. Она не хотела играть по его правилам. Так пусть правила изменят её. Пусть магия сделает то, чего не сможет её воля. Каблуки впивались в пол, добавляя дерзости — неудобство делало её отчаяннее.       Ей хотелось сесть, сбросить эти оковы из бархата и шёлка, но сейчас важно было другое: вырвать у него хотя бы крупицу контроля.       — Может, это и правда стоит сделать? Сшить тебе улыбку, а то ты вечно недовольная.       Гермиона насупилась. Зря, зря она подбросила ему эту идею. Но мысль, раз возникнув, уже пустила корни.       — Хорошо, — выдохнула она, и в её глазах вспыхнул тот самый вызов, который сводил его с ума с самого Хогвартса. — Я буду улыбаться. Ты ведь этого хотел? — Она медленно, почти театрально растянула губы в неестественной, кривой гримасе, больше похожей на оскал. — Вот так. Доволен?       Она издевательски приподняла бровь и резко развернулась, разрывая диалог с той же небрежностью, с какой он сам это делал всегда.       — Будет тебе улыбка…       И это прозвучало не как обещание, а как самая тихая и личная из её угроз.       Малфой закатил глаза. Эти две Грейнджер сведут его с ума. Но уголок его рта, предательски, дёрнулся. Не в улыбку, а в нечто среднее между раздражением и тем самым смешком, который появляется, когда кто-то неожиданно бросает тебе вызов на твоём же языке.       Они вошли в зал, тяжёлый от роскоши. Хозяин, Юрий, встретил Малфоя объятиями медведя. Громоздкими, полными показного радушия, от которого в воздухе запахло опасностью и дорогим коньяком.       Девушка непроизвольно поёжилась, гусиная кожа побежала по оголённым плечам.       — Давно не виделись, старый друг, — голос Малфоя преобразился.        Гермиона едва не кашлянула от неожиданности. Зная Малфоя, она понимала: это была виртуозная мимикрия, маска, под которой скрывался тот же хищник, вынюхивающий информацию о её двойнике.       — Ждал, ждал тебя, — прогремел Юрий, его хохот прокатился по залу, как грохот обвала. — Слышал, у вас там Том наконец-то взял, что хотел? Европа окончательно стала его сувенирной лавкой?       Вопрос повис в воздухе, острый как бритва. Гермионе стало ясно: этот маг, при всей своей «дружбе», стоял на стороне Реддла лишь до тех пор, пока это было выгодно. Россия всё ещё держала шаткий, натянутый союз с Англией, но это была игра в паузы, а Реддл, как она знала, всё ещё безуспешно пытался подмять под себя и этот непокорный, ледяной уголок мира.       — Всему своё время, Юрий, — уклончиво, с лёгким поклоном парировал Драко, его улыбка не дрогнула. Он провёл Гермиону к угловатому столику с кожаными диванами, утопающими в полумраке.       Та молча просела на податливую кожу, оказавшись прямо напротив русского мага.       Ей стало невыносимо некомфортно. Он не сводил с неё взгляда, перекатывая во рту тонкую зубочистку. Хотя этот неприкрытый, оценивающий жест контрастировал с внезапно ровным, образованным голосом, каким он заговорил дальше.       Это был не просто гангстер. Это был образованный, могущественный тёмный маг, носивший маску делового человека, но в каждом его движении сквозило состояние. Состояние беспредельной власти и готовности эту власть применить.       — Мисс Грейнджер. Вы навестили меня наконец, я вас очень ждал, — его голос проплыл сквозь дым сигары, тяжёлый и маслянистый.       Он обвёл её взглядом — медленным, как бы изучающим каждый изгиб её принудительно расслабленной позы. Гермиона не понимала, что он имеет в виду. Фраза звучала как закодированное послание, ключ к которому был утерян. Но, помня инструктаж Малфоя, она лишь кивнула, распластав по лицу дежурную, светскую улыбку, которая застыла как маска.       — Да… дел было много, — выдавила она, и в этот момент к столу бесшумно подплыла официантка, готовая принять заказ.       Малфой не глядя распорядился о чём-то крепком, русском. Гермиона же отчаянно хотела залить в себя что угодно, что помогло бы растворить эту пытку, отодвинуть момент, когда ей придётся говорить и не дать сорваться.       Кто знает, что он сделает с ней, если она провалит его спектакль? Хотя параллельная мысль, едкая и ясная, шептала: а что, если намеренно сорвать? Сделать всё, чтобы Малфой не выудил ни слова о той, второй?       Она ершилась внутренне, наблюдая, как он играет эту роль. Вероятно, думала она, если разговор зайдёт в тупик, Малфой просто обездвижит Юрия и полезет к нему в голову.       Это был первый ход в сложной, многослойной игре, где она была и пешкой, и приманкой одновременно.       Мужчины, между тем, погрузились в деловой диалог. Денежные потоки, квоты на импорт магических артефактов, политические альянсы. Слова текли вокруг Гермионы вязким, скучным потоком. Это было невыносимо. Её ум, привыкший к остроте исследований, к драме спасения мира, тонул в этой симуляции значимости.       Она сидела, остро чувствуя, как немеют ноги в тесных туфлях. Как ноет спина от непривычно прямой осанки. Как пульсирует в висках от напряжённого бездействия.       Гермиона была заперта в самой изощрённой клетке — в роли, которая не позволяла ей быть ни умной, ни полезной, ни даже по-настоящему испуганной. Только терпеть. И наблюдать. И ждать, когда ледяной паук, что привёл её сюда, начнёт стягивать нити своей паутины.       Но под конец вечера Гермиона с удивлением отметила, что разговор с Юрием стал для неё даже познавательным. Из-под слоя медвежьей грубости и скрытой угрозы проступил острый, образованнейший ум. Он цитировал на память английских поэтов-романтиков, рассуждал о тонкостях сонетной формы, а его любовь к литературе оказалась не показной, а глубокой, почти фанатичной.       Гермиона невольно увлеклась, забыв на мгновение о роли.       Она оживлённо высказывала свою страсть к русским классикам, и они обнаружили общих любимцев с обеих сторон пролива.       Она призналась в восхищении толстовской мощью и достоевской бездной, в то время как он восторгался викторианской строгостью и шекспировской всеядностью. Они спорили о символизме в «Анне Карениной» и социальной сатире в «Холодном доме». На миг исчез и дом Минора, и угроза, и сам Малфой. Остался только чистый, огненный ток взаимного интеллектуального признания.       А Малфой в это время бесшумно пил. Он не вмешивался, но его внимание было точечным, как лазер. Он сканировал каждый вопрос Юрия, каждый его взгляд в сторону Гермионы, выискивая не просто намёки на местонахождение двойника. Потому что он вёл себя иначе. Сдержаннее, почти отстранённее, и Гермиона не могла не заметить эту перемену. Словно он выжидал. Выжидал чего-то конкретного, или кого-то.       Гермиона заканчивала спокойную полемику о тургеневских «лишних людях» и их влиянии на европейский литературный процесс, как краем глаза заметила движение.       Малфой закашлял.       Сначала тихо, сдерживаемо. Потом чаще. Слишком часто. Слишком неестественно. Сухой, рвущийся из глубины грудной клетки спазм. Её инстинктивно дёрнуло вперёд, рука сама потянулась ударить его по спине, будто он просто подавился. Но она резко одёрнула себя, впиваясь ногтями в кожу бёдер под столом.       Весь воздух в комнате вдруг сгустился, натянулся, как кожа на барабане. Даже Юрий замолчал, его брови поползли к линии волос. Тишина стала звенящей, давящей.       Малфой попытался приподняться, опереться на стол. Но его руки, внезапно бессильные, соскользнули с полированной столешницы. Бокал громко хрустнул под его весом. Драко обрушился. Тяжело, безвольно, исчезнув под массивной столешницей с глухим стуком тела о пол.       Гермиона вжалась в мягкую кожаную обивку, её собственное дыхание застряло где-то в пищеводе. Что… что это? Мысли завертелись, столкнулись, разбились. Его отравили.       И тут же, ледяной приливом, накатила следующая, гораздо более страшная мысль: А что сделают теперь с ней?       Мир закружился, но не от алкоголя. От чистого, животного ужаса. Она осталась одна. В берлоге. С магом, который только что убрал её единственную, пусть и ненадёжную, защиту. Его глаза, теперь холодные и оценивающие, уже вернулись к ней. В них не было ни капли поэтического восторга. Только расчёт. И удовлетворение.       — Уберите его, — бросил Юрий через плечо, даже не взглянув на тело, сползшее под стол.        Малфой был без сознания, или даже мертв.       Его приказ прозвучал спокойно, будто речь шла о выносе пустой тары.              Два молчаливых охранника возникли из теней, подхватили бесчувственного Малфоя и потащили прочь, вглубь апартаментов. Звук волочащихся ног по паркету резанул Гермиону по нервам.       Маг закончил отдавать распоряжения и перенёс взгляд на неё. На её широко раскрытые, полные ужаса глаза.       — О, нет-нет, не беспокойтесь, мисс Грейнджер, — его голос приобрёл оттенок почти отеческой снисходительности. — Всё в порядке. Вам абсолютно нечего бояться. Я вас не трону.         Он постучал костяшками пальцев по столу, и официантка, приблизилась, склонив голову.       — Сообщите мисс Грейнджер о визите её… двойника.       — Будет исполнено. Сейчас же сообщу мисс Грейнджер, Юрий Сергеевич, — отчеканила женщина и бесшумно удалилась.       Гермиона всё ещё переваривала эти слова. Сообщить мисс Грейнджер? Значит, та, вторая… она сейчас узнает. Будет здесь. Внутри поднялась волна дикого, неконтролируемого облегчения. Тревога застряла в горле комом, остаточная, навязчивая, как кашель после болезни.       — Не беспокойтесь, — повторил Юрий, наливая себе новый бокал. — Я понял, что вы самозванка, ещё когда вы переступили мой порог. Если бы она собиралась ко мне, она бы непременное сообщила. Какой бы союз не скреплял меня с вашим Повелителем, знаю, что она в розыске. Но при этом я не собираюсь способствовать ее поимке. Выдавать преступников не входит в условия нашего союза.       Он повторно предложил ей выпить, но Гермиона, всё ещё в лёгком трансе от осознания, что её, возможно, сейчас заберут, безмолвно покачала головой.       — Нет, спасибо, — прошептала она. Потом, собравшись, добавила: — Она связалась с вами, сообщив где я?       Маг опередил её, помогая сложить пазл, который она уже почти собрала сама.       — Ваш двойник, — объяснил он, попивая коньяк, — сама вышла на меня. Рассказала о своей… проблеме с вашим заточением. А также о том, что её похититель, мистер Малфой, непременно захочет использовать её образ. Она просто попросила сообщить ей, когда это случится. Что ж, — он развёл руками, — случилось. Значит, теперь я обязан вас отпустить, хоть признаюсь честно, ваше общество было мне приятно. Буду ждать наших новых встреч.       Внутри у неё всё остыло. Наконец-то. Это было не ловушка. Это был план. Её план.              Гермиона облокотилась на стол, внезапно ощутив, как из мышц ушло чудовищное напряжение. Здесь её не тронут. Сквозь густой туман страха пробился первый луч.       Не прошло и десяти минут, как огромный камин в дальнем конце зала взревел чёрно-красным пламенем. Из него, не спеша, словно выходя на сцену, шагнула вторая Гермиона.       Спасительница, как всегда, была в чёрном. Строгом, поглощающем свет. Но самым цепким, неоспоримым акцентом были её волосы. Именно в них заключалось первое, бросающееся в глаза различие, которое можно было бы отметить жирным маркером.       Та, что сидела за столом была с щеками чуть полнее, что придавало ей воздушное, юное озорство.       Та, что вышла из камина была с острыми скулами, точёными, как бы высеченными из тёмного мрамора. Худая, почти аскетичная фигура. Но самое броское это волосы. Волосы вились сами по себе, буйно, страстно.       Это был контраст не просто двух лиц, а двух состояний бытия: приручённого украшения и дикой, свободной стихии.       Она остановилась,  взглядом комнату, задержалась на лице Юрия — кивком делового партнёра, а затем её глаза упали на ту, что сидела за столом. На свою бледную, дрожащую, разодетую в чужое платье копию.       — Святая Моргана, наконец-то, Гермиона — первая Гермиона вскинулась, её голос сорвался на сдавленный, хриплый шёпот.       Она схватила вторую, вжалась в неё так сильно, будто пыталась вобрать в себя через кожу, через кости. Слиться воедино и больше никогда не отпускать.       — Наконец-то ты рядом. Теперь всё закончится. Уходим немедленно, — она говорила быстро, горячо.       Затем резко обернулась к Юрию, кивнув ему: краткое, деловое «спасибо».       — Идём, нужно уходить, — первая подтянула её за руку, уже направляясь к мерцающему камину, к обещанию выхода.       И вторая, всё ещё опьянённая волной слепой радости от этого внезапного спасения, пошла за собой.       — Миона осторожно! — её собственный голос, тихий и чужой, заставил первую обернуться на пороге.       Гермионы не успели скрыться в тени, как оглушительный треск проклятья, словно ломающееся стекло, разорвал пространство меж ними. Разделил их.       Малфой. Ну, конечно.       Он стоял в эпицентре этого хаоса, непоколебимый, как монумент, воздвигнутый на пути у самой судьбы. Пыль и магические искры медленно оседали на его плечах, но он не шелохнулся. Всё было кончено ещё до того, как началось.       Он расправился со всеми кто увалок его, считая мертвым. С той же небрежной точностью, с какой щёлкают пальцами. Теперь его бледное лицо было обращено к ним, и на нём читался лишь холодный, беззвёздный триумф.       — Я не прогадал, придя сюда, — его голос прозвучал ровно, почти беззвучно, но каждое слово било точно в цель. — И мой крючок ты заглотила, Грейнджер. Глубоко. Вот вы двое… кого же мне убить? Прям не могу решить. Но, пожалуй, всё же тебя, грязнокровка.       На последнем слове он неглубоко, почти небрежно вскинул палочку. Тёмный поток энергии рванулся к ней, не оставляя времени на раздумье.       Её ответное заклинание рассекло воздух с тихим свистом, столкнувшись с его атакой во вспышке холодного света. Она не отшатнулась, лишь слегка качнулась на каблуках, и тяжёлая грива волос медленно, почти демонстративно перекатилась по плечу. В её глазах не было страха. Было что-то другое: острая, живая ясность.       — Решил начать без прелюдий, Малфой? — на его губах играла призрачная, почти невидимая улыбка.       — Не терпится прибить тебя, Грейнджер.        Всё сработало. Именно так, как он и задумал.       Грязнокровка пришла за своей второй половиной. Ровно так, как он и предполагал. А русский маг оказался лишь удобным слепым орудием в его руках, тем, кто помог выманить добычу прямо в силки.       Малфой сделал два коротких, стремительных рывка. Не для атаки, а для демонстрации абсолютного контроля. Он уже обезвредил угрозы, он уже расчистил поле. Теперь здесь были только они трое: он, и две грязнокровки.       Взмах палочки и из ничего вспыхнули магические верёвки, холодные и цепкие, как когти хищной птицы. Они впились в Гермиону с которой он пришел, рванули её с места и притянули к нему, словно марионетку.       Руки двух волшебниц только что сцепленные расцепились с сухим, болезненным щелчком.       Теперь Драко держал Гермиону в синем в железной хватке, пока в черном, та, что должна была умереть , стояла в трёх шагах.       Она не нападала. Лишь шипела, как загнанный зверь, её чёрные глаза метались между ним и её второй половиной. Может, боялась его? Может, боялась задеть ту, что была частью её самой?       — Уходи! Ну же! Миона! — выкрикнула Гермиона, её голос сорвался на высокой, почти детской ноте.       Она отчаянно ткнула пальцем в сторону камина. В портал, в бегство, в спасение. Он убьёт её. Сейчас убьёт. Она видела, как на кончике его палочки загорается пламя. Холодное, смертоносное, готовое испепелить душу. Ни за что.       И тогда сердце её кувыркнулось, перехватив дыхание. Без мысли, на чистом инстинкте, она со всей силы толкнула Малфоя в плечо.       Толчок был отчаянным, нерасчётливым. Он сбил его прицел. Зелёное проклятие, сорвавшееся с кончика палочки, пронеслось мимо и врезалось в старинный сервизный сервант. Дерево и фарфор взорвались с оглушительным грохотом, осыпав всё вокруг острыми, сверкающими осколками.       Гермиона стояла, дрожа. Пока её руки всё ещё были вытянуты вперёд от толчка. Она действовала на автомате. Не думая, не взвешивая. Не позволяя ему убить её.       — Уходи живо!       Бросать её первая не хотела. Никогда.       Телепатии между ними не было. Лишь странная, болезненная синхронность душ, помнивших друг друга. Помнивших слишком хорошо.       Она придёт за ней. Обещание, выжженное где-то под сердцем. Точно придёт.       Но сейчас всё провалилось. Малфой был сильнее. Даже будь у них сейчас две палочки, две воли, два гневных сердца — они бы его не одолели. Не в этот раз.       Миона опустила руки. Не в сдаче — в тактической паузе. В молчаливом, ядовитом «пока».       Этой секунды хаоса хватило. Другая Грейнджер метнулась к камину из которого явилась и исчезла в вихре изумрудного пламени.       Он упустил грязнокровку. Упустил из-за той, что стоит рядом.       Драко метнулся к ней. Его брови сошлись в одну тёмную, грозовую тучу, и она воочию увидела, как он держит бушующую внутри стихию на коротком. Почти тонком поводке.       Она попятилась, спина упёрлась в холодную стену. Всё. Конец. Он убьёт её прямо здесь, оставит мокрое пятно на полу, и никто даже не найдёт.       Но Малфой лишь прищурился, осматривая её с ног до головы. В его глазах шла безмолвная борьба — придушить здесь и сейчас или оставить жить? Потом он резко развернулся и бросил через плечо, уходя вглубь комнаты:       — Сегодня не твои похороны, Грейнджер. Можешь порадоваться.       Облегчение не успело оформиться. Он развернулся с неестественной, почти призрачной быстротой и снова оказался перед ней, так близко, что она вздрогнула всем телом. От него пахло озоном, дымом и горелой кожей. Его пальцы впились в её подбородок, заставляя смотреть в глаза, где бушевала чёрная буря.       — Но ещё раз так сделаешь и пожалеешь. Не смей мешать мне. Никогда.       Он снова провалил задание. И теперь ему предстоит идти на ковёр. Отчитываться. А самое мерзкое, самое невыносимое — ему помешала она.       Та самая Грейнджер, которую он должен был либо убить, либо контролировать. И вместо того чтобы быть решением, она стала проблемой. Снова.

***

      Их швырнуло в поместье. Гермиона едва устояла, когда Малфой отбросил её прочь. Челюсти его сошлись с сухим щелчком.       Гермиона медленно попятилась, затаив дыхание, пока Малфой делал резкие, срывающиеся движения головой, пытаясь выбросить из сознания остатки дурманящего зелья, что ему подсыпали.       В тот же миг Тинки беззвучно материализовалась и, ухватив Гермиону за платье, потянула за собой, торопливо бормоча:       — Идемте, идемте... Мисс Грейнджер.       Малфой, не говоря ни слова, вылетел из зала. На секунду Гермионе показалось, будто он схватился за шею. То ли пряча что-то, то ли от внезапной, глухой боли. Но она помнила: его не ранили в шею...       Гермиона стояла, провожая его чёрную, растворяющуюся в полумраке фигуру. Комната, и без того унылая, теперь казалась и вовсе сепийной картиной, лишённой красок.       Тинки же не отпускала, тянула её к двери своими крохотными, но цепкими пальчиками. Когда Гермиону заперли. Она опустилась на кровать, ощущая, как дрожат колени, а эльфийка всё бормотала, пыхтя, словно заведённая:       — Хозяин не в духе... Хозяин не в духе...       Дверь опять захлопнулась.       Гермиона лежала в постели, бесцельно теребя складки одеяла. Мысленно она вновь и вновь перебирала сегодняшние события, словно звенья скрипящей, хрустящей цепи. Её первая часть. Та, настоящая, чуть не погибла. Да, она и сама находилась в заточении, но все её мысли были только о «ней».       Тот отчаянный толчок, что отбросил Малфоя, явно взбесил его. И в этом был свой плюс, иначе он прикончил бы первую Гермиону, не моргнув. Она приподнялась на кровати, протирая веки.       Сон не шёл, будто организм забыл, что это такое. Внутри всё вилось и крутилось, как раскалённое веретено в кромешной тьме. Гермиона утопала в тягучих раздумьях, вспоминая искажённое яростью лицо Малфоя и бледный лик своего второго «я».       Она зевнула. За окном царила глубокая ночь, даже луна не показывалась из-за туч. В воздухе висели холод и мгла, и даже огонь в камине, который она разожгла, не мог прогнать внутреннюю дрожь.       И вдруг — ручка двери дёрнулась.       Единый, леденящий импульс пробежал по всему телу, пробуждая каждый спящий нерв. Кто-то ломится к ней? Сердце заколотилось. Она инстинктивно дернулась в поисках палочки, которой не было.       Дверь содрогнулась снова. Гермиона мгновенно поняла: в неё не стучали. В неё ударили. С такой силой, что она увидела лишь лёгкую вибрацию дерева, но не услышала ни звука. Комната по-прежнему оставалась звуконепроницаемым вакуумом. Ручка больше не двигалась, натиск прекратился так же внезапно, как и начался.       Но Гермиона отчётливо запомнила это. И от осознания на душе стало ещё мрачнее и тяжелее. Кто был за дверью?       И почему ей запрещено выходить ночью? Почему на комнату, помимо замка, поставили ещё и заглушки? От каких именно звуков защищают её уши?       Сердце отбивало лихорадочную дробь до самого утра, пока сон так и не сомкнул её глаз. Она знала, что Тинки явится с безбровым взглядом и своим вечным «Вам, возможно, показалось... такое бывает...».       Но Гермиона твёрдо знала — ей не показалось.

***

             Гермиона провела весь день за книгами, погружённая в изучение древних легенд. Но мысли о первой Гермионе не покидали её ни на миг.       От этой мысли по телу пробегали мурашки, словно рой ос. Даркхолд. Как она знала из своих исследований, — не просто книга. Это эпицентр тёмной магии, сама «Книга Мёртвых». Тот, кто откроет её, познает силу, не мыслимую ранее. Но те, кто касался Даркхолда, судя по манускриптам, которые проштудировала Гермиона, никогда не оставались прежними.              Тело меняется. Мутирует под тяжестью магии, которая не подчиняется, а пережёвывает того, кто осмелится ею завладеть. И всё же у первой Гермионы руки были чисты, как и её взгляд. Поглощение тёмной магией видно сразу — живым примером был Волдеморт.              Гермиона содрогалась от мыслей о том, что будет, когда её первая часть откроет книгу. Мысль о том, что она сможет по щелчку пальцев уничтожить Тёмного Лорда, сколько бы крестражей у него ни было, одновременно пугала и восхищала. Но та цена, которую, возможно, придётся заплатить первой Гермионе. Та неподъёмная, ужасающая плата, от этой мысли её вторая часть содрогалась.              Она волновалась за неё, хотя рациональная часть сознания в чём-то её понимала. С Даркхолдом правлению Тёмного Лорда придёт конец. Она отомстит за всех друзей, и на этой тернии их путь завершится. Это была заманчивая идея.              Но что именно потребуется отдать за эту победу?              И всё же сам факт того, что первой Гермионе удалось найти Даркхолд, перерыв весь мир, это уже было достойно глубочайшего уважения.              Пока в доме Малфоя по ночам что-то происходило. И тот факт, что её так тщательно запирали, изолировали не только замком, но и чарами, говорил лишь об одном. Возможно, то, что происходило по коридорам, было опаснее для неё, чем сам Малфой.              Мысль прорезала сознание тонко, как леска: а что, если её комната — не тюрьма, а убежище? Что, если в Миноре есть кто-то  или что-то, от кого её прячут? Кто приходит сюда по ночам? Или кого здесь держат, в самом сердце дома?