Глава 12.

      Ветер завывал в подобии вентиляционной шахты. Его вой напоминал бормотание в бреду. И этот вой перекликался с хаосом в мыслях Гермионы.              В воздухе витал едва уловимый шорох, переходящий в приглушённые крики. Снова крики… Шуршание крыс и эхо скрипящих, проржавевших тюремных ворот проникали под кожу.       Она прильнула к груди Рона еще сильнее, пытаясь согреться под его телом. Но в этом месте, где воздух был насыщен криками и кровью, тепло было немыслимо.       Грязной рукой она коснулась его щеки, осознавая, что холод сковал его тело, превратив в ледяную глыбу. Она потеряла его. Безвозвратно.              Его истязали так долго, что сердце, к ужасу или избавлению, не выдержало.        Сколько времени она провела здесь с Роном? А сколько – в одиночестве? Мысли перепутались в гниющую кашу. Она лишь жаждала скорейшего конца этому кошмару…       Здесь время утратило смысл. Лишь стоны и крики, плач и мольбы – бесконечная симфония боли.       Она гладила его некогда огненно-рыжие волосы, но теперь лишь блеклое напоминание о поражении. Пламя, горевшее в глазах Ордена, было погашено.       Его тело давно остыло, словно Гермиона обнимает ледяную статую Рона. Чувствуя, как вместе с ним погружается в бездну промерзшей земли.        Может быть, так хоть немного легче. Неужели температура мертвой плоти настолько низкая? Или Гермиона уже не различает, где холод внешний, а где холод, идущий от Рональда. От того, кто был ее опорой. От того, кто всегда был рядом, позволяя ей закрывать глаза, ощущая тепло его ладоней.        И плечо, служившее ей подушкой. Теперь же она не может сомкнуть глаз, потому что Рон спит. Сном, не знающим пробуждения.        Она шепчет ему перечень ингредиентов любовного зелья. Древние проклятия, в реальность которых сложно поверить. Мысли и рассуждения – последний рубеж её сознания, последняя линия обороны перед безумием.       И снова этот звук. Звяканье ключей на поясе мерзавца. И дверь, открывающаяся с неумолимой регулярностью. Свет бьет в глаза, готовый выжечь сетчатку и оставить на ее месте зияющие пустоты. В этой кромешной тьме даже слабый луч кажется невыносимо ярким.        Она не шевелится, больше нет сил. Она все еще рядом с Роном. Кажется, она больше не боится, что следующей будет она.        — Что? Сдох, ублюдок? – сплевывает Долохов. Разочарован, что рыжий мальчишка оказался более интересным противником. Он сопротивлялся дольше всех.       Отвратительный запах гнили больше не режет обоняние. Крики, доносящиеся из комнаты пыток, не вселяют ужас.        Пожиратель разражается каркающим хохотом, заполняя им все вокруг. И под свист палочки Гермиона чувствует, как в руках тает ее любимый. Она разжимает пальцы, ощущая, как между ними просыпается песок. И в следующее мгновение она уже держит в ладони лишь горсть праха.        Рона больше нет.        Теперь он – горсть пепла. Вот что осталось от светлого, порой безрассудного, всегда готового прийти на помощь и поднять настроение человека. Даже в этом пристанище обреченных или личном аду.        Гермиона потеряла последнюю нить, связывавшую ее с жизнью. Она откидывается на пол и понимает, что больше не видит смысла продолжать.        Но я больше не могу…Я хочу умереть.

***

                  Гермиона сидела на ступенях в доме Долохова. Огромных, холодных, как ледяные плиты гробницы. Пальцы механически ковыряли лак паркета, словно сдирая с себя последние следы той, кем была раньше.        Губы шевелились сквозь магическую пелену, выплёвывая обрывки стишка. Детского, глупого, того, что напевали ей в другом времени, в другой жизни. Только стишок был другой. От другой Гермионы. Той,  что сама писала слова.           Раз, два —           твоя очередь, палач,           Три, четыре, пять —           Гермиона идёт искать.        Взгляд уходил куда-то в сторону сквозь стены, сквозь время. Там, в рёбрах, всё ещё жило оно. Чуждое, колючее, вросшее в плоть. Воспоминание.       Их голоса, смех.       Всё это теперь играет в её голове похоронным маршем, а не той цветочной мелодией, что когда-то звучала при одном взгляде на их лица. Ноты давно сожжены. Остался только голый звук.       Больше нет нежных нот.       Больше нет лёгких аккордов.       Только глухой, монотонный бой барабанов, отмеряющий шаги к тому, что она теперь обязана сделать.                 И она могла бы сидеть здесь вечность, перебирая в пальцах эти осколки, как чётки. Это была ее семья. Прежняя жизнь что лепили её, как глиняный сосуд, а потом разбили вдребезги, удивляясь, почему из трещин течёт не вода, а кровь.       Она могла бы вырезать это. Должна была забыть и идти дальше. Но прошлое — оно не отпускает. Оно цепляется за волосы, впивается в кожу, тянет на дно, как тень утопленника, которая никогда не всплывёт.       Друзья бы сказали: "Оставь. Забудь. Живи дальше."        Но она не может. Потому что то, что она задумала — не исцеление. Не побег. Это месть.        Она ковыряет рану в душе глубже, маниакально, одержимо.         Месть — это жижа. Ты вступаешь в неё, зная, что увязнешь. И всё равно шагаешь. Нога проваливается. Тёплая липкая масса обволакивает её кожу. Но пока что она просто сидит на ступенях, ломает лак и бормочет детский стишок, будто он может спасти её от того, во что она превращается.        Под глухое мычание за сомкнутыми ртами, под скрип стула, ползущего по каменной кладке, первая завопила женщина. Жена Антонина Долохова.       Она была похожа на мужа. Тот же бесовский прищур, те же сырые, заплывшие глаза, что могли сломать любого одним взглядом. Но сейчас она не ломала. Она кричала.        — Добрый вечер, мистер и миссис Долоховы.       Голос Гермионы прозвучал тихо, почти любезно, как будто она пришла на званый ужин, а не пробралась в их дом.        Она оттолкнулась каблуком от ступени и стала спускаться. Ее тень на стене казалась огромной. Крылатой и безликой, как Смерть, пришедшая за своей десятиной.        Жена мага в путах забилась сильнее. Она звала мужа. Пока Антонин бредил, его дыхание хрипело, как у пса на цепи.        Гермиона лишь наклонила голову, словно изучая редкий экспонат. Взмахом палочки двое обрели дар речи.         Они мгновенно закричали друг другу, цепляясь за имена, будто те могли спасти, прикрыть, стать щитом.        Гермиона здесь, чтобы поставить точку. Этим двоим, что торговали чужими жизнями, как тухлым мясом на рынке. Что рубили судьбы топором, насвистывая. Что смеялись, когда кровь брызгала на сапоги.        Но теперь посмеется она.        — Грязнокровка, сука проклятая! Ты думаешь, мы боимся тебя!?               Долохов рванулся вперёд, даже скованный, он верил, что может разорвать эти путы голыми руками. Но их палочки лежали на тумбочке в двух шагах, близко, так близко, что, казалось, стоит лишь дотянуться...       Как насмешка над ними.                  Щёчки Гермионы залились кровавым румянцем, неестественно ярким. Улыбка, оголяющая резцы.        — Мой Лорд найдёт тебя, грязнокровка, – его смех рвался из гортани, хриплый и неровный. – И тогда ты будешь выть.        — Может и найдёт, а может… ты сначала посмотришь, как будет вопить твоя жена. Как я буду отрезать ей палец за пальцем. Как ты отрезал у моего любимого. За каждый его вздох, который ты украл. Помнишь?           Пришла пора, ублюдку – знать,           Не тешил ты, не ждал расплаты.           Но я пришла тебе вручать           Смерть в твоей же агонии проклятой.

***

      Гермиона вернулась в своё убежище. Небольшой, неприметный домик на окраине захудалого городка. Убийство Долохова далось почти легко. Слишком легко. Но она не позволила себе расслабиться.       Лёгкость — опасная иллюзия, она знала это лучше многих.       Ведьма спустилась на крыльцо, притворив за собой скрипучую дверь. Воздух пахнет дождём, железом и сырой землёй. В кармане пальца нащупала пачку, выдернула одну сигарету, прикурила. Огонёк вспыхнул, шипение табака смешалось с шелестом ливня.       Где-то в конце улицы женщина зовёт дочь. Её голос прорезает вечер, тревожный и обыденный. Гермиона замечает забытые на лужайке игрушки. Альбом, карандаши. Дождь уже смывает акварельные облака с раскрытых страниц.       Спокойствие стекает по коже вместе с каплями, тяжёлое и настоящее. Или это не дождь, а смерть Долохова, та самая, что она принесла сюда, в кармане, вместе с пачкой сигарет. Щипок дыма в горле. Победа. Не радость, а тихое зачёркивание в длинном списке, строка за строкой.       Дождь усилился, превращая лужайку в мокрое полотно. На скамейке, наверное, остались детские альбомы — их акварельные миры теперь смоет, как смывает следы на асфальте. Гермиона взмахнула палочкой почти не глядя, и рюкзак на скамейке двинулся накрыв бумагу от потока. Не из жалости — просто так, между делом.       Из-за угла выбежала девочка, схватила альбом, что-то крикнула матери. Семья. Дети. Лужайка. Промокшие рисунки. Гермиона сглотнула, наблюдая за этой сценой, как за кадром из чужого кино.       Ни зависти, ни тоски, лишь лёгкое, почти циничное недоумение. Нет, это не её цвета. Её палитра давно определилась. В ней преобладают оттенки ночи, пепла и старой крови. Там нет места для светлых тонов.       Сейчас — цель. Закончить то, что начала годы назад. А теперь, с Книгой Мёртвых в руках, у неё наконец-то есть всё, чтобы это сделать.       — Прикурить не найдётся, малышка? — голос позади прозвучал прямо за её ухом, тёплое дыхание чуть шевельнуло прядь волос. Но девушка даже не вздрогнула. Она знала, что он здесь. Ждала.       — Найдётся, — ответила она просто, ногтем щёлкнула по крышке пачки и протянула волшебнику.                 В полумраке мелькнула кисть руки. Пальцы, привыкшие к изяществу и власти, с холодным блеском фамильного перстня, скользнули мимо её кончиков, забирая сигарету. Мимолётное касание. Знакомое.       Гермиона медленно повернула голову, изучая его профиль:        — И не смей называть меня малышка, я сегодня не в настроении.       — А кому можно?        Вспышка пламени на миг высветила его глаза. Взгляд человека, которого Малфой разыскивал по всем тёмным углам Британии. Предателя в рядах Пожирателей. Союзника Гермионы.        — Полагаю, Малфою можно было тебя так называть, Грейнджер, уж ему то ты позволяла… — отреза ее союзник, нарочито медленно выдыхая дым.       Ноготь ее большого пальца незаметно впился в фильтр сигареты.       — У меня нет настроения. Если у тебя что-то важное говори. Если нет, не выводи меня из себя. Пару часов назад я прикончила Долохова и его поганую женушку. Так что готовься, что твой Лорд будет не в духе…       Она вытянула фальшивую, ледяную улыбку, а затем медленно оглядела его с ног до головы.       — А он когда то был в духе? — прыснул парень.       Холодный, твёрдый взгляд и медленное покачивание головы — её посыл был предельно ясен. Сейчас её сознание целиком занимала лишь одна мысль: вторая часть её самой находится у Малфоя. И нужно было срочно решить, как её оттуда вызволить.       Наступила тягостная пауза.       — Ты был в Миноре? Как вторая я? Она цела?        Гермиона резко подняла голову, капли дождя застывшие на ресницах. Взгляд её впился в брусчатку, где мокрые пятна расползались тёмными узорами.       Малфой.        Его имя отозвалось внутри холодным ударом. Она знала, на что он способен, знала, как глубоко может зайти его месть. Особенно теперь, когда она убила его семью.        Но её двойник.       Ей нужно было вытащить её.        Быстро. Немедленно.       — Да, недавно вернулся от Малфоя. Пока твоя вторая половинка цела… — маг запнулся, словно спохватившись, и добавил с язвительной усмешкой, — По крайней мере, пока лицо целое. А вот про остальное не ручаюсь. У него же идеальная копия той, что пришила его папашу и мать. Я бы на его месте не оставил на тебе живого места.         Он оскалился, будто предлагая разделить с ней абсурд этой мысли. Ни он, ни она не могли до конца понять логику Малфоя, и эта неизвестность висела между ними тяжёлым туманом.       — Так освободи её, — голос Гермионы был плоским, как поверхность стола. — Ты же ему друг. Он тебя впускает в дом.       Тёмные брови мага сомкнулись в одну резкую черту. Слово «друг» явно резануло его, задело за живое.       — Сейчас? Не выйдет. Не могу я просто войти и взять твою копию напрокат. Хотя… — он издал короткий, сухой присвист, полный циничного любопытства.       Гермиона проигнорировала его тон. В её голове билась одна и та же мысль, выбивая ритм тревоги:       — Вытащи её. Я не знаю, что он может с ней сделать. Помоги мне и приведи ко мне.       В груди что-то дрогнуло, то ли надежда, то ли страх, и тут же сжалось в ледяной ком. Она действительно не знала пределов жестокости Малфоя.       — Надо подумать...       Маг постучал костяшками пальцев по коленке.

***

      2003г Флэшбэк 3.       Просторная темнота, разбавленная лишь мерцанием неоновых вывесок тридцатого этажа отеля. Панорамные окна во всю стену, будто гигантский экран, где вместо фильма транслируется Лондон. Слепящие нити такси внизу, башни-монолиты с окнами-пикселями, и где-то между ними — отражение двух силуэтов, сплетённых в один.       Гермиона перекатилась лежа в постели на живот, движение её тела плавное и лениво. Опустила голову на кисть, как королева, позволяющая себе минутную негу.       Шум города здесь — как саундтрек. Рев машин, сирены, гул метро где-то под землёй. Но ни один звук не долетел до них прошлой ночью. Только хриплый шёпот на подушке, и этот проклятый смех. Такой лёгкий, как дым от сигареты, которую она докурила, глядя ему в глаза.       Затянув резко пряжку ремня, с чуть слышным щёлком металла, пока пальцы Драко, обычно такие точные, на мгновение замедлились. Может, из-за её взгляда? Или потому, что даже этот простой жест теперь казался испытанием на прочность. Будто она, не прикоснувшись ни разу, уже успела обвести его контур, как карандашом на пергаменте.       — Ты сегодня уходишь слишком рано Драко…       Последнее время он задерживался у неё дольше обычного. Уже не "заскочил на пять минут", не "быстрый перепихон между делом" — а что-то другое. Неудобное, не вписывающееся в их негласные правила.        — Если ты не забыла, Грейнджер, я здесь по делу.       Фамилия. Отрезает, как ножом. Грейнджер и сразу между ними вырастает стена из протоколов и холодных взглядов. Но стоит ему перейти на имя — «Гермиона» и этот хрупкий мир будто схлопнется.       «Ну конечно… По делу.»       И, вероятно, это самое «дело» сейчас с интересом разглядывает следы её ногтей на его шее. Такие нежные, но дерзкие. Будто каждый из них был не просто царапиной, а вопросительный знак, который она оставила на его коже.       У него было задание. У неё — поручение от Тома, сбор информации, игра в тени. Но разве можно упустить такую встречу? Особенно когда он сам, невольно, дал ей повод приблизиться.       — Нужно найти одного мага. Я почти вышел на след, — его ремень снова не поддавался, будто вступал в немой сговор с той, что наблюдала за ним с кровати.       Гермиона читала его, как давно изученный гримуар. Все эти месяцы их «взаимодействий». Назвать это отношениями язык не поворачивался. Куда ей до его мира? Он никогда не поведёт её к алтарю — по причинам, слишком очевидным, чтобы их озвучивать. Да и она сама, казалось, интересовалась замужеством и семьёй лишь в самую последнюю очередь.       Он резко дёрнул кожаную ленту, зашипел сквозь зубы. Чертов ремень. Сдался. И наконец потянулся к палочке из чёрного дерева, лежащей на комоде.       Гермиона хмыкнула в подушку. Негромко, ровно настолько, чтобы звук долетел до него, но остался неуловимым.       — Дай помогу, — её голос прозвучал неожиданно близко.       Девушка выскользнула из воздушной перины и подскочила к нему лёгким, пружинистым движением. Теперь между ними только ремень с неподатливой пряжкой. И это напряжённое молчание, в котором слишком громко звучало его дыхание. Ровное, но с едва уловимым сбоем на вдохе.       Пальцы скользят по коже с нарочитой неспешностью, заставляя каждый нерв вспоминать ночь. Щелчок пряжки звучит как печать на негласном договоре. Готово.       — Ну вот, — Гермиона исподлобья одарила его взглядом, в котором теплилось что-то почти невинное. Мимолётное, но яркое, как вспышка света на лезвии. Доказательство того, что есть вещи, для которых магия — слишком грубый инструмент.       Щелчок пряжки прозвучал в тишине комнаты чётко и сухо, как спусковой крючок. Выстрел, от которого вздрогнул только воздух.       Никто не пострадал. Кроме его гордости.       Он почувствовал, как по жилам, будто взамен крови, растекается адреналин. Она коснулась не металла, а чего-то внутри него, и этот контакт жёг сильнее любого проклятья.       — Спасибо, но я бы сам справился.       Затем он резко развернулся, разрывая эту нить, этот неловкий мостик из кожи, металла и тишины. Одеваться дальше стало внезапно труднее, чем раздеваться. Потому что сплетение тел в пылу танго на простынях было проще. Оно не требовало этого взгляда — тёплого, обезоруживающего, лишённого всякой магии. Оно не требовало этой простой, бытовой заботы, которая проникала глубже любого прикосновения.       — Я хотела помочь, Драко. Ты надолго?       — Может, приду позже. После того, как прикончу Дженкинса. Он решил, что может порочить имя Тёмного Лорда и прятаться? — пепел сигареты осыпался на ковёр. — Не жди меня. Ложись спать.       Но они оба знали — она не ляжет. И он вернётся.       — Когда закончишь свое задание, я все равно буду ждать тебя. — Гермиона украдкой бросила взгляд на часы. Намёк, что готова прождать хоть до рассвета.       Уловка? Возможно. Но она умела это играть. Чуть приподнятый подбородок, полуопущенные ресницы, этот тёплый тон голоса. Иллюзия что все для неё в мире действительно не существовало. Где нет ничего важнее, чем он.       И ему это нравилось.       Все мужчины жаждут обожания – и Гермиона мастерски его имитировала.       Она давно постигла алхимию этого танца, превращать внимание в оружие тончайшей выделки. Её смех, её дерзость, этот проклятый вкус её помады.       — Пока тебя не будет я посмотрю магловские фильмы или закажу фруктов.       Ее пальцы скользят по меню отельного ресторана, длинный ноготь отчерчивает строчку с экзотическими фруктами. Затем — лёгкое постукивание по картинкам, жест одновременно ранимый и соблазнительный, словно она намеренно оставляет ему подсказки, которые он должен разгадать.       — У них весьма обширное меню, пожалуй, даже закажу мороженое…       И он ловит себя на мысли, что просто убить, выполнить приказ, принести обещанную длань своему повелителю — лишь бы вернуться сюда. К ней быстрее.       Но он тут же одёргивает себя, резко, почти физически. Задание выше. Задание всегда выше. Она должна была быть лишь разрядкой, краткой передышкой в тени, не более того. Так почему же тогда он снова и снова возвращается к её постели, как к единственному источнику воды в пустыне?       Ответа нет. Есть только тиски, которые сжимаются в груди: одно дело — желать тела, и совсем другое — тосковать по взгляду, по этой невыносимой, обезоруживающей тишине между ними. И эта тоска страшнее любого приказа. Потому что её невозможно выполнить. Её можно только предать.       Драко замирает, словно стоит на мине, каждый нерв натянут леской. Мысль возвращается. Она неумолимая, как прилив. К приказу, к долгу, к нерушимой клятве, данной Темному Лорду. Он поклялся отсекать любое предательство, любого, кто посмеет посягнуть на своего повелителя.       И Грейнджер. Её прошлое, её связи. Рядом с ней он постоянно чувствовал скрытое напряжение, будто она что-то замышляет. Он знал это каждой клеткой, но не мог собрать достаточно улик для смертного приговора — того самого, что оправдал бы холодный удар в спину. А может, всё было проще: она оказывалась в его постели на удивление убедительной. Настолько, что он откладывал расправу, как откладывают дорогой десерт, растягивая наслаждение.       Но её тайны что она прячет за взглядом, сочатся из неё, будто тонкий яд. Он чует их каждой порой, даже не догадываясь об их сути. Даже не подозревая, что эта девушка, дарящая тепло, ищет любой способ уничтожить его лорда. И в этот миг его разрывает не долг, а другое. Осознание, что он сам, возможно, стал её лучшим укрытием.       — Что ты искала в Иерусалиме?       Вопрос потянулся к ней, как плётка, напоминая старую истину: когда он говорит — она слушает. Гермиона будто не расслышала, не поднимая головы, лишь протяжно:       — М-м?..       Губы её приоткрылись, как в полусне, но пальцы чуть замедлились на меню. Единственный признак, что она точно поняла.       — Пару дней назад, Грейнджер. — голос Драко прорубил воздух не громко, а точечно, как лезвие, входящее точно в сустав. — Я с тобой говорю. Хватит выбирать фрукты.       В словах не было злости, только тяжёлая, отлитая из свинца твердость, которая требовала, чтобы она подняла глаза. Словно только так он увидит правду, если она попытается солгать.       Тишина натянулась. Голос Драко густел, набирал плотность и тяжесть, как волны, которые вот-вот доберутся до её хрупкого берега и смоют все барьеры. Она должна была ответить. Даже молекулы воздуха, казалось, вибрировали в унисон с его напряжением, впитываясь в её кожу. Пробираясь в мысли. Это было немое напоминание: сейчас начнётся самое трудное. Оправдания. Защита. Паника.       Она медленно отрывает взгляд от меню, всё ещё прикусывая ноготь большим пальцем. Окидывая его улыбкой. Такой невинной. Такой отполированно-лживой. Потом отбрасывает меню в сторону и направляется к нему плавными, кошачьими, покачиваниями бёдер. Будто его вопрос не застал её врасплох. Будто она уже знает ответ. И этот ответ — её новое оружие.       Ей нужно быстро переставлять шахматные фигуры в голове, пока он требует разъяснений, не оставляя времени на раздумья.       — Отдыхала… — она запускает пальцы в его волосы у виска, но он не отводит взгляда. — Посетила библиотеку. Ты же знаешь, как мне нравится посещать их, особенно когда я попала в новую страну. — Она наклоняется ближе, её дыхание смешивается с запахом его кожи. — Мне что, нельзя просто так посетить другой город? — её тон играет на грани дерзости и лёгкости, но обёрнутая в лакированную, игривую упаковку.       Но Драко не поддался. Его взгляд не дрогнул, в нём не вспыхнуло ни раздражения, ни увлечённости её игрой. Он продолжал смотреть сквозь эту улыбку, сквозь этот лёгкий тон, прямо в суть. Он ждал настоящего ответа.       Но за этой небрежностью — ускоренный стук сердца. Он может вломиться в её разум ногой, как в дверь, и вырвать правду: что она искала карту к книге Мертвых.       — Что то не так, Драко?       Нужно играть.       И она играет — так уверенно, будто годы тренировалась именно для этого момента. Или спотыкается? Потому что Малфой не верит. Ни единому слову.       — И поэтому искала Даркхолд?       Она зависает на этом слове, будто споткнувшись о невидимый порог. Он следил. Ну конечно. У него же приказ прикончить её при первой же измене. Но пока Гермиона не сделала ничего прямо противозаконного против Повелителя.       Она исправно выполняла его поручения, собирала дрова для его костра. А параллельно — вела свою тихую охоту. За самым опасным артефактом. Книгой Мёртвых, той, что считается самой сутью смерти.       Но такая сила не даётся просто так. Сложность не только, чтобы найти её, где задача для безумцев или гениев. А дальше — этапы посложнее: доказать, что достоин прикоснуться, открыть её, выжить после этого...       Каждый тёмный маг мечтал о ней. Тёмный Лорд и подавно. Но, как и со всеми Дарами Смерти, это считалось вымыслом, сказкой для пугливых адептов.       Живя в магическом мире, Гермиона знала — это не вымысел.       Это реальность, за которую она, с своей упорностью и рвением, должна ухватиться. Найти Даркхолд. Она загорелась этой идеей, выудив намёк из древнего свитка, и пошла по следу, как одержимый следопыт, ища то, что было скрыто веками. И теперь Малфой знал. А значит, мог заподозрить в измене. Ведь она всё ещё под колпаком, каждый её шаг рассматривают под лупой. Особенно когда спишь с правой рукой Тёмного Лорда, который мечтает тебя убить.       — Ты следил за мной? — её голос звучит тоньше, чем хотелось бы.       — Не увиливай от вопроса, Грейнджер, а отвечай.       Теперь она вздрагивает по-настоящему. Потому что Малфой останавливает её руку, что всего секунду назад ласкала его скулу. Пытаясь соблазнить, отвлечь. Не выйдет. Тактильный гипноз не сработал.       Ладно. Гермиона меняет тактику. Она отводит взгляд, потом возвращает его ему — уже без притворной невинности. Глаза становятся серьёзными, почти тёмными.       — Хорошо. Да. Я искала её, — она признаёт это тихо, но чётко, не опуская головы. — Но не для того, чтобы предать, как ты мог подумать. Для того чтобы понять. Ты же знаешь, я не умею иначе. Не могу жить, зная, что где-то есть знание, которое я не изучила.       Она смотрит на него, пытаясь прочесть в его каменном лице хоть что-то: гнев, расчёт, одобрение? Игра в открытую — её последняя ставка. Ведь если он уже всё знает, то ложь ухудшит всё.       — Чтобы принести её своему Лорду. Он же жаждет её, разве нет? Древние безделушки темной магии нравятся ему, — она отпрянула от него, как будто её обожгло этим предположением. Пока на лице  искусно сконфуженная смесь укора и наивности. — В отличие от тебя, я умею слушать нашего Лорда. И когда в прошлый раз ты искал того мага что приказал найти Реддл — того, что оказался давно мёртвым, я сразу поняла для чего Тому понадобился этот маг. Я узнала, что именно он был одним из последних, кто знал о местонахождении книги. О том, где хранится книга и как ее достать. Так что да, я поняла, зачем Тёмный Лорд послал тебя тогда. Он ищет книгу. Вслух я этого, конечно, не озвучила. И вот… решила преуспеть там, где не получилось у тебя.       Она почесала кончик носа, делая вид смущённой догадливости, но в её глазах не было ни капли истинного раскаяния. Малфой оставался непреклонен. Его лицо было маской, на которой не дрогнула ни одна мышца. Маг был виртуозом в сокрытии любых чувств.       — Думаешь, я поверю в эту чушь? У тебя на лице написано, зачем тебе Даркхолд, Грейнджер. Не для того что бы принести темнейшую книгу Темному Лорду.       Хотя между ними и был секс — грубый, функциональный, без обязательств. Рассматривать её как нечто большее у него не было ни мысли, ни желания.       Малфой был уверен: она способна предать его Повелителя в любой миг. Поэтому и держал её на спусковом крючке. Узнав, что она была в Иерусалиме, он сложил пазл. И самое главное — её голова, всегда такая шумная, когда она посапывала на его плече в редкие моменты сна, была для него открытой книгой.       Но каждый из них это понимал. Гермиона не могла закрыться от него полностью. Прикрыть створки мыслей, когда он был рядом. Невозможно. Он видел, как она шарила по закоулкам мира, по воспоминаниям о расспросах местных, о древних картах, о навязчивом, жгучем интересе к Книге. Он видел это, как немое кино. Картинку без звука, действия без мотивов.       Но истинные мотивы, глубинный, тлеющий уголёк её намерений, она умела скрывать. Это было её единственное спасение. Умение врать телом, но хранить молчание душой. И именно благодаря этому, этому недосказанному, этой щели между правдой и ложью она всё ещё была жива. Он не мог убить то, что не до конца понимал.       А она оставалась самой загадкой, которую он ещё не разгадал.       — А что тебе сказать правду? — её веки сомкнулись, ресницы, влажные от искусственно вызванной дрожи, прилипли к коже.       — Да, не смей врать мне если хочешь жить.       Она отвернулась, пряча лицо, словно от стыда, который не могла вынести. Но внутри не было ничего, кроме холодного, отточенного тремора. Тремора охотника, ищущего слабину в броне. Надо было увести его от края, показать новую картинку. Ту, которую он, возможно, захочет увидеть: не расчётливую охотницу за артефактами, а униженную, жаждущую признания жертву обстоятельств.       Она резко развернулась, и её волосы, лёгкие завитки-сосульки, взметнулись, добавив образу наивной, почти детской лёгкости.       — Правду, что меня считают грязнокровкой? — её голос задрожал, но в этом дрожании был ровный, выверенный градус. — Что я не достойна даже метки, пока делаю не меньше — нет, больше! Чем такие, как ты. Чем чистокровные волшебники, — она скривила губы в горькой, несправедливой гримасе, продолжая давиться словами, — Потому что кто-то сидит за столом с ним, пьёт его вино и шепчет на ухо лесть. А я… я приношу пользу. Выполняю приказы. Лезу из кожи вон, доказывая свою значимость, и… — она запнулась, собирая мысли в тугой, жалобный комок, стараясь сыграть эту жалкую, надрывную пьесу до конца. — И даже так я остаюсь ничтожной. Отвергнутой. Не получаю метки. Даже если я пытаюсь найти книгу что бы доказать ему что я могу быть полезней, чем кажусь.       Девушка отвела глаза, словно сгорая от стыда за сказанное. Ирония была в том, что на её коже действительно не горела та самая метка. Знак преданности Реддлу. Она была ей не нужна; она бы сожгла её на своей руке, получи. Но для образа, для спектакля, этого реквизита не хватало. И она обыгрывала и этот недостаток, превращая его в козырь.       — Вы считаете меня грязью, — её голос окреп, в нём появились стальные нотки, — пока я рвусь из кожи вон, чтобы доказать свою ценность. И теперь, когда я хочу доказать это окончательно — найти Даркхолд, принести его своему Повелителю, чтобы он наконец принял меня, ты не веришь. Ну, конечно, она хлопнула себя по лбу, жест театральный, но идеально вписывающийся в картину отчаянной искренности. — Для тебя я такая же, как для всех. Грязнокровка. И точка.       Она замолчала, дав своим словам повиснуть в воздухе. Внутри же вычисляла: попала ли?        Задела ли ту скрытую струну высокомерия, на которой он, чистокровный до мозга костей, играл всю жизнь? Превратила ли свою жажду власти в жажду признания. Более понятную, более жалкую, а значит, в его глазах, возможно, более безопасную?       Но Малфой не двигался. Его взгляд скользил по её лицу, как сканер, считывая каждую микро-дрожь, каждую искусственную слезинку. Он видел этот спектакль. Возможно, даже ценил его мастерство.       Но верил ли? В его ледяных, бездонных глазах не было ответа. Только тишина, более громкая, чем любая её ложь.       — Допустим я тебе поверил, Грейнджер.       Гермиона поймала его взгляд. Серые, как пепел после пожара, зрачки. В них мелькнуло что-то. Признание? Похоже, он поверил. Вернее, поверил в правдоподобие её боли — он знал её навязчивое стремление быть первой, её готовность рвать жилы ради одобрения.       Да и то, что она найдёт Даркхолд. Это всё равно что искать иголку в стоге сена, а затем заставить её петь. Такая, как она — умная, но ограниченная моралью и страхом, точно не одолеет такое. Поэтому Малфой был спокоен. Он помнил свой приказ: убить за неповиновение. Но приказ был растяжимым, и именно Драко решал, где та грань, за которой её действия станут предательством.        А пока всё звучало до жуткого убедительно. Даже он понимал её унизительную позицию при Реддле. Вечно доказывающей свою полезность, но никогда не допущенной к настоящей кормушке.       Он наклонился к ней. Не резко, а медленно, как тень, накрывающая стену. Жест близости, интимности. Маг развернул её к себе, и она оказалась зажата между его телом и прохладной стеной. Его пальцы отвели непокорные пряди волос от её шеи, а затем опустились ниже, проводя по линии ключицы. Затормозив на вздымающейся груди, где твёрдые, возбуждённые соски вырисовывались под тонкой тканью сорочки.       Он вдохнул её запах. Книжной пыли, цветочных духов и чего-то неуловимо-горького, как полынь. Закусил мочку уха, не больно, но влажно, ощутимо, так что всё нутро её вывернулось. Опустело, подчиняясь этому смеси угрозы и обещания.       — В следующий раз, — его губы скользнули по её шее к самому чувствительному месту у шеи, — учись защищать разум, даже когда спишь. Что бы я не прочел чем ты занималась на днях.       — Учту…       Учту и больше не ошибусь.       И с этими словами он оторвался от неё. Резко, без сожалений, словно сбрасывая оцепенение. Дверь закрылась за его спиной с тихим, но окончательным щелчком.       Гермиона осталась стоять, её спина впивалась в стену. На губах медленно расползалась улыбка. Слабая, недоуменная, почти настоящая. Ухо всё ещё помнило влажную теплоту его дыхания, а кожа горела там, где касались его пальцы. Она подняла руку, коснулась того места на шее, где его зубы оставили невидимый, но жгучий след, стараясь запомнить это ощущение — опасное, возбуждающее.       Он поверил?        В любом случае, он не прибил её на месте. Уже успех. Но с ним нужно быть осторожнее. Она всё ещё боялась его. Ведь в конечном счёте она была в его руках и не только сейчас, у стены, а во всём.       В своей миссии, в своей лжи, в своей жизни, которая висела на волоске его решения. И этот страх, острый и живой, был единственной по-настоящему честной вещью между ними в эту минуту.