Глава 13.

      Что ж, Малфой сдержал обещание, и её пустили в библиотеку.       Гермиона жаждала обнюхать каждый камень этого дома, прощупать его тёмные коридоры и запертые двери, чтобы понять как вернутся домой. Но даже тот факт, что её поселили в южном крыле, складывался в странную картину: будто её специально держали в отдалении от чего-то или от кого-то.       Складывалось стойкое ощущение, что даже если бы в доме обитала целая толпа его родственников или призраков прошлого, она бы об этом не узнала. Поместье было настолько огромным, запутанным и безжизненным, что в нём можно было прожить неделю и ни разу не пересечься с другим живым существом. И этот вопрос — кто или что ещё скрывается за этими стенами — вился в её сознании назойливым, жужжащим комаром, которого невозможно было поймать или прихлопнуть.       Цель маячила перед ней, четкая и неумолимая: обнюхать каждый камень, найти слабину, вырваться. Но особняк Малфоев не сдавался. Он был не просто постройкой, а каменным хищником, дремавшим на скале. Его коридоры вели в тупики, окна отражали лишь внутренние дворики, а древние чары, вплетенные в саму кладку, глушили любую магию, будто плотный войлок. Однако задача усложнялась тем, что за ней по пятам следовали два домовых эльфа, не спускавших с пленницы глаз.       В библиотеке она пыталась отыскать способ разрушить или обойти древние защитные чары, опутавшие поместье. Но быстро поняла: магия здесь была столь древней и могущественной, что не поддалась бы даже ей с палочкой в руке.       Хотя Даркхолд смог бы.       Эта мысль вонзилась в ее сознание, как саморез. Но Миона так, еще не пришла в Минор, чтобы ее спасти. Ответ родился твердым и холодным: значит она не открыла книгу. Иначе бы давно пришла.       И каждый вечер, несмотря на дневную «свободу», Малфой по-прежнему запирал ее на чердаке.       Малфой продолжал исчезать. Отбывал по делам, и она решила, что он, верно, исполняет очередной приказ Тёмного Лорда. Она даже вывела закономерность: парень, скорее всего, разыскивал для него артефакты или вершил казни над неугодными. Газеты, которые ей приносила Тинки, пестрели сообщениями о полном, удушающем контроле Реддла над магической Британией.       Хотя Гермиона знала,  Реддл в действительности ещё не осилил подчинить себе другие страны. Англия была изолированным островом его ужаса, но война не приносила таких быстрых плодов.       Значит… он искал книгу. Ту самую, что позволила бы ему подчинить мир без единого возражения. Безоговорочно. Конечно: абсолютная власть, беспрекословная сила — вот единственный бензин, на котором работал этот двигатель по имени Реддл.       И теперь он, должно быть, стирает себе зубы в бессильной ярости. Ведь грязнокровка преуспела там, где он потерпел крах.       Вот почему Малфой так маниакально её ищет. Та предала его Лорда и нашла то, о чём Том лишь мечтал. Гермиона с почти болезненной чёткостью представляла себе истерику Реддла, что подружка Поттера нашла книжку. Теперь каждый охотился на нее.       Гермиона знала, что её двойник разыскала книгу. А вот открыла ли? Она не знала. Гермиона прикинула — открыла бы она сама? Книгу, которой подвластен целый мир.        Сила, что могла переломить хребет планете, ничуть не меньшая, чем у Бузинной палочки. Но то, что Реддл всё ещё жив, убеждало её: первая Грейнджер если и нашла, то открыть её не смогла. Или смогла, но воспользоваться, постичь такую мощь и не умереть — это было смертельно опасно.       От этой мысли Гермиону тряхнуло, будто от внезапного перепада напряжения. Она переживала за вторую себя. Боялась за неё.        Вдруг погибнет…        Но внутри, как далёкий звоночек, звенел иной, холодный голос рациональности. Если первая действительно нашла, книгу она сможет вытащить её из лап Малфоя. И, главное — убить Реддла.       Его тирании придёт конец. Больше никаких страданий. Никакого ужаса. И смерть её друзей не будет напрасной.       Гермиона закрыла тяжёлый фолиант о тёмных артефактах, последний раз проведя пальцем по прорисованному изображению Даркхолда на странице. Книга была прекрасна. Даже в этом ужасающем кожаном переплёте, с бездонным глазом на обложке, она была до жути красива.       И манила. Как Бермудский треугольник манил мореплавателей. Тихо, неумолимо, затягивая в глубину, из которой нет возврата.       Гермиона помнила  касание первой её части. Как уже почти вырвалась из лап этого ледяного Минора. Но, называя его холодным, с горечью понимала: жила-то она всё ещё в самой тёплой его части.       Её держали в южном крыле, в самой светлой части поместья, иначе она бы давно зачахла, иссушенная холодом и отсутствием солнца. Но и солнца здесь было в напряжённый дефицит. Его заменяло искусственное, рассеянное сияние через высокие окна, скупое и безжизненное.       Она тосковала по настоящему свету. По дому, где воздух не вибрирует тихой магической стражей, где не чувствуешь себя образцом в изящной, прозрачной колбе. Она жаждала одного — скорее вернуться домой. Но даже эта мысль уже начинала терять чёткие очертания, растворяясь в тягучем, навязчивом тумане этого места.       Сама же Гермиона всё еще помнила перед глазами злость Малфоя. Как он кинулся на неё, живой шторм из чёрного бархата и ярости. Она начала анализировать его, как проект. Как опасный, но необходимый для понимания артефакт.        Она приподнялась с кресла у окна, стараясь поймать те крохотные, жидкие лучи солнца, что редко, но пробивались сквозь тяжёлые облака над поместьем.       Взгляд её скользнул по раскатистому, непроницаемому лабиринту в дальнем поле. Лесу из стриженых тисов, что казался живым и наблюдающим. Она так и не решилась в него зайти. Хотя Тинки и уверяла, что Гермиона не заблудится, эльфийка всегда придёт на помощь. Но доверять обещаниям слуг в доме её тюремщика было верхом наивности.       Мысль, острая и холодная, вонзилась в сознание: А где сейчас Малфой? Что, если он уже отрывает голову той, первой? А потом… потом придёт за мной.       После того, как он выполнит задание Лорда, она станет для него бесполезной пленницей. И кто знает, что он с ней сделает? Вероятность того, что она последует за своей первой частью в небытие, была куда выше, чем шанс, что Малфой отпустит её. Наивно было надеяться на милость.       Нужно было искать выход. Не просто ждать, а активно искать щель в обороне, прошерстить ещё больше книг в этой мрачной, но бесценной библиотеке. Возможно, в старых трактатах о защитных чарах поместий, в записях о транспортационных артефактах или даже в запрещённых манускриптах по взлому магических барьеров.       Она не могла позволить себе стать пассивной жертвой, разменной монетой в его игре. Её разум — её единственное настоящее оружие.

***

      — Что на этот раз? — Монтегю лениво хлебнул из бокала, пока его эльф бесшумно долил тягучего, изумрудного эльфийского вина. — Чудесный напиток. Откуда ты его выкопал?       — Мюнхен, — отрешённо бросил Малфой, даже не поднимая глаз.       Его пальцы продолжали выводить невидимые линии на подлокотнике, будто он всё ещё видел перед собой схему или карту погони. Думы поглотили его целиком, даже здесь, в компании, среди запаха дорогого табака.       Слизеринцы собрались, как по традиции, но теперь у Забини в поместье. Атмосфера была нарочито-расслабленной — мягкие кушетки, приглушённый свет.        Монтегрю пихнул Блейза носком туфли по ноге, возвращая того из задумчивости.       — Вы двое вообще здесь? — он постучал костяшками пальцев по резному подлокотнику своего кресла, привлекая внимание сонных, отрешенных собеседников. — Ладно, этот не спит, гоняясь как ищейка по заданиям нашего Лорда, — он кивнул в сторону Драко, в его голосе прозвучала слабая, усталая ирония. — Но ты-то, Блейз, что столбенеешь?       Тот сдержанно усмехнулся, сглотнув золотистый алкоголь.       — В отличие от тебя, спать ему не дает Дафна, — прыснул Нотт, небрежно закинув ноги на бархатное изголовье и приняв вид изнеженного римского патриция.       Вид нарочито расслабившегося мага вызвал короткий, дружеский смешок у собравшихся.       Но взгляд Грэхэма вернулся к Драко, который так и не оторвался от своего невидимого рисунка. В его застывшей позе, в неестественной неподвижности пальцев было что-то тревожное. Даже здесь, среди своих, он казался отделённым невидимой стеной, запертым в своём собственном, мрачном лабиринте мыслей.       — Уверен, нашему дорогому Блейзу Дафна не столько услаждает сны, сколько выносит мозг, — Нотт бросил это с небрежной ухмылкой, но по тому, как фраза прозвучала в притихшей комнате, он сам остановился, почувствовав ледяную тяжесть взгляда Блейза.       Атмосфера в комнате сгустилась, стала тягучей и едкой, как дым после выстрела, но через мгновение отпустила, растворившись в привычном фоне их общения. Все стали вспоминать донжуанские похождения Нотта. Тот не пропускал ни одной юбки, включая и Дафну Гринграсс, ещё в школе. Но то, что она теперь была обручена с Блейзом означало, что тема закрыта. Навеки.       Хотя Малфой, неподвижный в своём кресле, уже и не знал, друзья ли они. Не после той информации, что легла ему на стол. Крыса. Среди них. И его задача — изловить.       Этот холодный, административный факт надломил хрупкую конструкцию их товарищества. Даже сейчас, в этой притворно-лёгкой атмосфере, он был поглощён мыслями о том, как вычислить и добраться до той самой грязнокровки. Она была так близко тогда. На расстоянии вытянутой руки. А чёртов второй двойник помешал.       Он помнил, как Гермиона, вжалась, боясь дышать. Как её глаза расширились от животного ужаса перед ним. Он напугал её. И это вызвало в нём не злорадство, а глухое, раздражающее чувство. Досаду, смешанную с предостережением. Впредь пусть не лезет ему под руку. Никогда.       Он отпил виски, но вкус был как зола. Взгляд его скользнул по лицам «друзей», выискивая малейшую трещину, намёк, игру мышц на лице. Кто из вас?        Вопрос горел у него внутри, холодным, неугасимым пламенем. И эта тихая охота здесь, среди смеха и бокалов, была в тысячу раз тяжелее любой погони.       — Что ты делал, когда я звал тебя в клуб на прошлой неделе? — Нотт швырнул в задумчивого Малфоя бархатную подушку.       Та пронеслась по воздуху, выбив облачко пыли из перины, и шлёпнулась на пол, так и не заставив его дрогнуть.       — Как я слышал, Тёмный Лорд тебя особо не поднапрягал, а ты мне так и не ответил тогда. Я даже обиделся, дружище. В «Чёрной Розе» я познакомился с теми самыми близняшками и жаждал разделить одну из них с другом. Сказал, что приведу своего таинственного приятеля. А ты мне всё обломал. Пришлось развлекать их в одиночку.       Он жалобно закатил глаза, приложив руку ко лбу в театральном жесте глубокой досады.       Для Нотта клубы, азартные игры и праздное веселье были чем-то вроде органа, без которого он не мог существовать. После смерти отца его словно спустили с поводка, и друзья, кто как мог, дежурили рядом, чтобы он окончательно не сорвался в какую-нибудь опасную бездну. Грэхэм выкраивал вечера для покера. А Блейз, хоть и обручённый, отвлекался от приготовлений к свадьбе.       Но Малфой… Малфой отказывался чаще.       — Ах да, забыл, — сыронизировал Нотт, — Малфорй самый занятой из нас лентяев. Он у нас либо гоняется по заданиям, либо спит по ночам. Даже Грэхэм, с его квиддечем, проводит со мной за покерным столом больше времени, чем ты — тот, кто не обременён ни женой, ни детьми, ни призраками приличий.       Они напоминали Малфою не просто об отказе от гулянки, а о пропасти, что пролегла между его нынешней жизнью. Жизнью охотника, инструмента, тени и той, иллюзорной, что могла бы быть у них всех. Жизни просто молодых волшебников, чьи главные заботы это девушки, карты и качество огненного виски.       — У меня сейчас много дел, Нотт, — голос Драко спустился низко, словно усталость въелась в сами связки. — Порой я неделями не появляюсь дома. Мне некогда, возьми Блейза уверен он рад сбежать из дома.       Он отпил, и глоток ошпарил пищевод, оставив после себя не тепло, а кислую, обжигающую горечь правды.       — Если бы не Дафна, которая держит твои яйца в своём сейфе под замком… — Нотт продолжил, едва заметно улыбаясь.       — Эй, — Блейз ощетинился, как кот, на которого наступили. — Я просто был занят тем вечером. Не делай из меня подкаблучника.       — Ты прав, дружище. Ты не под каблуком, — Нотт похлопал его по плечу с притворным сочувствием, в котором искрилась издёвка. — Ты — под фундаментом. И, кажется, она потихоньку заливает бетон.       Стол взорвался сдавленным смехом. Каждый за этим столом знал, в какой шаткой, неловкой точке застыли отношения Блейза и Дафны. И особенно то паническое, принятое на третьей рюмке решение. Предложить ей всё, что обычно предлагают, когда уже не видят иного выхода. Сделать предложение, хоть сейчас он вероятно жалеет. Но отступать некуда.       — Скажи мне, друг, — Тео наклонился вперёд, его голос стал тише, но от этого только ядовитее. — Ты так быстро киваешь, когда она говорит, что я сначала думал — у тебя нервный тик. А потом дошло. Это рефлекс. Условный. Блейз медленно поставил бокал. Звук стекла о дерево прозвучал необыкновенно громко.       — Ещё одно слово, Нотт. Одно...       — Ладно, ладно, — тот откинулся на спинку стула, подняв руки в шутливой капитуляции, но взгляд его оставался острым, наблюдающим. — Мир. Выпьем за твой остаток свободы воли до того как она затянет поводок...       Взгляд Драко скользнул по лицам собравшихся, вылавливая детали: расслабленность Грэхэма, нарочитую небрежность Нотта, сосредоточенную заинтересованность Блейза.       — Что, всё ещё не нашёл ту грязнокровку? — Блейз повернул голову, и его вопрос прозвучал слишком ровно, слишком деловито. Интерес, вспыхнувший в его глазах, показался Малфою подозрительно живым.       Драко остановил на нём взгляд, будто видя впервые.       Старался прочесть каждую морщинку. Каждый микродвижок мышц.        — А как у тебя с той, что сидит у тебя дома? — Монтегрю зажмурился от смачного смешка, явно наслаждаясь темой. — Ты её ещё не прибил за её вечное занудство? От нудятины Грейнджер можно и впрямь с ума сойти. Я бы и дня не вытерпел — придушил бы.       Но Малфой не реагировал на их провокационный смех.       Он провёл языком по задней стороне зубов, медленно, выверяя слова, как перед допросом. Поза его стала иной. Собранной, жёсткой, позой хорошего копа, готового давить.       — Я почти поймал грязнокровку неделю назад, — его голос разрезал воздух, заставив улыбки застыть. — Но вторая, её… серая часть, мне помешала.       В комнате повисла тишина, натянутая, как струна.       — Надеюсь, ты её отшлепал за это, — пустил смешок Нотт. Пытаясь, как всегда, свернуть тяжёлую тему на шутливую колею, но в его голосе уже не было прежней беззаботности.       — Меня не привлекают невзрачные мыши, — Малфой скривил улыбку, и в этой фразе была каменная, непоколебимая уверенность.       Такая, как эта Грейнджер в его поместье, вряд ли бы вообще попала в его поле зрения. Она была бесцветным пятном на гобелене его жизни. Блеклым, размытым, лишённым даже оттенков, которые можно было бы ненавидеть с жаром.       Он помнил другую.       Первую её часть. Ту, что была явственнее, острее. Та заводила его чистой, животной потребностью, без всей этой дури о чувствах и привязанностях.       Он бы никогда не посмотрел на такую мышь. Порой он даже не мог понять, как вообще можно обратить внимание на такую заучку, погребённую в горах книг, с её вечной болтовней об учёбе. В школе он не выносил, когда она, сидя перед ним за партой, что-то объясняла своему тупому, очкастому дружку. Ему тогда хотелось просто заткнуть её. Не из злобы, а из раздражения против самого звука её голоса.       Сейчас же она для него была просто фоном. Вещью на чердаке. Инструментом в лучшем случае, который можно использовать по надобности. По надобности найти её первую, настоящую часть. Делать же с этой что-то садистическое он даже не задумывался.       А не видеть её — вот что было одним из главных её качеств в его огромном, мрачном особняке. Она была призраком, тихо скрипевшим половицами, и он предпочитал, чтобы так оно и оставалось.       Парни разговорились, вспоминая школьные годы, и это принесло Драко что-то далёкое и тёплое, забытое, будто найденную на дне сундука вещь. Он окунулся в то время, когда они собирались просто потому, что могли. Без ограничений по времени, без груза приказов и долга. Светская, разгульная жизнь аристократов, для которых мир был игровым полем, а правила писали они сами.       — Подлей ему ещё, а то он с пустым бокалом сидит, — буркнул Монтегю в сторону Малфоя, уже изрядно поддавший, его слова слегка заплетались.       Он качнулся, подтверждая, что ему уже хватит.       Пока Малфой оставался самым трезвым из всех. Неприступно трезвым.       — Мне кажется, или он вообще не пьёт? — возмутился кто-то из дальнего угла.       На это Нотт обошёл кресло, в котором сидел Драко, и промял ему плечи фамильярным, но уже неуверенным жестом.       — Он-то? Да он уже полбутылки один уничтожил, и ничего. Я поражаюсь его выдержке. За все эти годы я ни разу не видел его пьяным. Хотя пьёт он куда больше. Перепить его невозможно, — Нотт кивнул без тени сомнения.       Каждый знал об этой гранитной выдержке, которую не могло сломить никакое количество алкоголя. В его глазах не появлялось даже блеска, не говоря уж о помутнении. Будто он пил просто лимонад, пока все остальные отравлялись крепким ядом. Эта странная способность, вероятно, была родственна его ускоренной регенерации — ещё одной тайне, о которой знали считанные единицы.       Малфой допил свой стакан, ловя обрывок предложения сходить в клуб. Инициатором, как всегда, был Нотт. Но Забини подхватил идею, уцепившись за неё, как утопающий за верёвку.       — Да, пока я ещё холостяк, нужно пользоваться моментом, — пробормотал он, и в его голосе звучала слабая, ночная тоска по чему-то безвозвратному.       Забини. Малфой прокрутил в голове ближайший брак с Дафной, но мысль, что дело до свадьбы может и не дойти, наводила на иное решение — грязнокровка. Он мог стать инструментом, которым можно ловко воспользоваться, обвести вокруг пальца мага. Но ставить на Забини жирный крест он не спешил. Грязнокровку всегда можно было припечатать союз к любому из-за этого стола при необходимости.       Она умела манипулировать. Умела лгать. И в этом была её особенная опасность — она становилась новым, искажённым отражением той Грейнджер, которую он помнил. Та со школы ещё могла нарушать правила, но в целом держалась в рамках моральных принципов. Эта же использовала всех без разбора, особенно когда речь шла о ком-то из его круга, о Пожирателях.       Её цель была проста — освободить свою вторую часть, вытащить её из темноты раньше, чем он сам доберётся до неё.       Но он-то знал: у неё вряд ли получится.       Нотт, перетекший от Малфоя к Забини, пихнул первого в плечо.       — То-то же! Значит, собираемся.       Грэхэм прокашлялся. По его охмелевшему, раскрасневшемуся лицу было видно, что идея ему тоже пришлась по душе.       — Бери свою серую мышь с чердака, — бросил он в сторону Драко. Голос с насмешливого окрасился во что-то густое, бордовое, как кровь в воде. — Будет смешно посмотреть, как она поведёт себя в свете. Уже представляю её выпученные глазища, когда поймёт, что её споили.       Предложение повисло в воздухе, тяжелое и липкое. В нём уже не было дружеского подтрунивания. Только жестокое, плотоядное любопытство. Развлечение и издевательство над бесправной пленницей, что для таких чистокровных отпрысков, как Монтегю, не стоило ровным счётом ничего. Живая игрушка для их пьяного вечера.       Малфой не изменился в лице. Но внутри что-то дрогнуло — не жалость, а резкое, собственническое раздражение. Его пленница. Его инструмент. Его проблема.       Выставлять её на посмешище перед этой опьяневшей стаей… это было не просто жестоко. Это было глупо. Опасно. Неприемлемо.       Но идея притащить её в самое гнездо клуба внезапно пришлась ему по вкусу. Не из жестокости, а строго по расчёту. Там, в хаосе музыки, тел и темноты, можно было удерживать её как наживку на виду. Идеальная ловушка для того, кто захочет её утащить или хотя бы проявит интерес.       Мысль обернулась в его голове чётким, холодным алгоритмом. Выпустить приманку → наблюдать за акулами → выявить круг. Возможно, раскрыть больше карт.       — Почему бы и нет? Я — за. Пора и грязнокровке проветрится.        Хрусталь бокала стукнул о дерево стола. Окончательный, сухой звук, словно печать на приговоре.       — А то она и правда сидит там и воет, что я держу её взаперти. Так что, я выпущу ее раз она так хочет.       Интонация вышла ровно такой же плотоядной, как и все остальные гиенские смешки вокруг.       Парни, подхватив решение, уже поднимались, решая, куда ехать. А где-то далеко, в своей комнате, Гермиона, всё ещё ничего не подозревающая, даже не знала, что сегодня снова станет приманкой. Живой, дышащей наживкой, на которую Малфой надеялся выловить рыбу покрупнее.

***

      Сводки о темных артефактах лежали перед Гермионой мёртвым грузом. Она отыскала эту книгу в самом пыльном углу библиотеки — трактат «Психофизиология тёмных артефактов».       Его страницы шептали жуткую гипотезу: высшие формы скверны не бездушны. Они — паразиты, внедряющиеся в сознание, предлагающие силу в обмен на добровольное рабство. Даркхолд фигурировал в примечаниях. Этого было достаточно, чтобы её разум, переполненный знаниями, завизжал тихой, ледяной сиреной.       Гермиона закусила ноготь, пытаясь заглушить этот внутренний вой. Она вновь и вновь пробегала глазами по короткому списку «возможностей» артефакта. Книгу не уничтожили — её похоронили.       Заживо. Жрецы, осознавшие, что призвали не инструмент, а сосущую волю сущность, заточили её в камень и землю. Ведьмины мемуары из библиотеки Минора лишь подтверждали догадку: «Даркхолд не служит. Он потребляет.       И тут её осенило. Малфой. Реддл. Тёмная магия для них — не искушение, а питательная среда. Книга для такого ума станет не искушением, а идеальным кормом.       Мысль, резкая и отточенная, как клинок, вонзилась в сознание: а что, если Малфой ищет Даркхолд для себя? Не для Лорда, а вместо Лорда.       В чьих бы руках ни оказался тот артефакт, он принесёт силу, способную сместить Воландеморта. Хотел ли Малфой всевластия?       Для такого, как он, это казалось очевидным, власть была воздухом, которым он дышал. Но Гермиона принялась набрасывать гипотезы, выстраивая их в зыбкую пирамиду.       Малфой уже обладал немалой силой — он был бессмертен.       Что же останавливало его от захвата власти? Неужели та самая, почти невероятная для тёмного мага, слепая преданность? Он не боялся смерти, эта крайняя точка была для него стёрта. Значит, сдвинуть с пьедестала своего хозяина он мог бы легко, если бы пожелал. Вероятность того, что Малфой не слабее Реддла, становилась всё существеннее. Не зря его боялись. Не зря он был правой рукой и лучшим солдатом.       По телу пробежал холодок. Его нельзя было убить. Так же, как и его господина. Что, если это лишь вопрос времени? Что, если он ждёт идеального момента, чтобы свергнуть тирана и занять его трон? Как ни была она далека от его мира, этот сценарий казался самым реалистичным.        Или она вовсе его не знала, гребли всех тёмных магов под одну гребёнку — ненасытных, жаждущих подчинения. Однако со стороны Малфой не выглядел тем, кто ищет всевластия. Наблюдая все эти месяцы, она вывела закономерность: он исполнял приказы, редко появлялся в газетах, предпочитая тень славе. Замкнутую, почти аскетичную жизнь. Это не укладывалось в портрет узурпатора.       Жажда узнать причину его бессмертия сводила Гермиону с ума, становясь физической. Врёт ли он?       Крестражи? Или нечто более чудовищное? Читая, она постоянно отвлекалась, её ум автоматически возвращался к этой головоломке. И её не пугала собственная навязчивость. Малфой был для неё лишь сложным уравнением, феноменом. Как патологоанатом, заворожённо изучающий уникальную опухоль, без сочувствия к ней, но с жадным интересом к её аномальной структуре.       Он исчезал на недели. В огромном, давящем доме оставались лишь она да два эльфа, чьи языки, казалось, навеки срослись с нёбом, когда речь заходила о хозяине.       Дверь отворилась с тихим, почти жалостливым скрипом. На пороге возникла Тинки.       — Не отвлекаю?       Гермиона медленно поднялась с постели. Движение было лишено энергии, будто её конечности приводила в движение не воля, а давно заведённый механизм.       — Если ты не заметила, — её голос прозвучал ровно, беззвучно, как констатация погоды, — я, как бы, никогда не бываю свободна. Занята. Пребываю в плену.       В её словах не было злобы. Не было даже иронии. Это была простая, выхолощенная констатация факта, произнесённая так же естественно, как если бы она сказала «идёт дождь».       И тут её взгляд упал на то, что плыло за фигуркой эльфа: над невидимыми манекенами струилось платье. Оно было голубым и холодным, глубинным, точно отражение неба в стоячей воде. В её уставшем, закостеневшем сознании тут же всплыло воспоминание, острое и болезненное: тот самый вечер в России. Что опять?       — Прошу вас, вы должны надеть его и спуститься.       За эльфом с чётким, солдатским стуком, отбивающим шаг, в комнату вступила пара туфель на каблуках. Единственной уступкой, был чуть более низкий каблук.       — Ну, конечно, просто класс, — сдавленно выдохнула Гермиона.       Она уже рисовала в воображении, что бы он мог придумать на этот раз. Но выбора, как всегда, не было. Она принялась собираться с отстранённой, почти автоматической точностью.       — И куда меня потащат на этот раз?       — Этого я не знаю. Прошу, поторопитесь мисс.       Прежде чем надеть навязанный ей наряд, Гермиона подошла к изголовью кровати и осторожно убрала под подушку плеер. Тинки, к её удивлению, всё же принесла его из квартиры. На миг Гермиону охватила тяжёлая, почти невесомая волна чего-то вроде благодарности. Её просьбу исполнили так легко, будто это и не просьба вовсе, а что-то само собой разумеющееся.       Теперь мир окрасился в иные краски. Привычные, такие насыщенные, они наполняли пространство жизнью — даже здесь, в этом чужом доме. Эта маленькая вещица была её сокровищем, крошечной теплицей, где в условиях вечного, давящего холода хранились последние ростки её прежней жизни. Её собственных мыслей. Её мелодий.       Плотно скрутив провода наушников спрятав драгоценный предмет. Ровно через тридцать минут она стояла перед эльфом. Безупречная, холодная и отстранённая в своём голубом одеянии, готовая к очередной роли в чужом спектакле.

***

      — Какой на этот раз план? Кого мне изображать? — голос Гермионы прозвучал в ночной тишине резко, почти грубо.       Она сложила руки перед собой, и это движение заставило лиф платья приподнять грудь, подчеркнув линию, которую она сама сочла бы сейчас уязвимостью.       Ночной прохладный ветерок обдувал кожу, и это было отрезвляюще. Парадоксально, но здесь, в сумраке чужого города, дышало больше тепла, чем в стерильных, вымерзших залах его поместья. Или, вернее, тепло исходило от неё самой. От адреналина, накачавшего кровь. Она считывала каждую тень, каждый звук, каждый изгиб улицы с удесятерённой интенсивностью. Это чувство было знакомо и желанно: состояние «на низком старте», когда каждый нерв натянут, а тело готово в любую секунду рвануть с места, раствориться в темноте. Сбежать.       Она позволила себе этот грубый тон, намеренно, тяжелее, чем когда-либо прежде. И тут же, словно холодный сквозняк, в сознании пронеслась мысль-предупреждение: она всё ещё не знает, чем это может обернуться. Она всё ещё не знала о Малфое почти ничего конкретного.       Но её мозг, неумолимый логик, уже выстраивал умозаключения из фактов её собственного существования: он не пытал её. Не унижал почём зря. Не демонстрировал того самого, ожидаемого от чистокровного расиста, изощрённого презрения. Этого не было. И этот пробел в ожидаемом ужасе давал хрупкую, опасную почву для дерзости.       — Развлекаться, Грейнджер. Развлекаться, — Малфой бросил на неё взгляд исподлобья, полный чего-то щекотливо-опасного. Отчего в её теле, где-то глубоко под рёбрами, неприятно скрутило.       Ей не нравилось это место. Глухой переулок в Лондоне, где кроме завывания ветра в трубах не было ничего, кроме одиноких фонарей. Они мигали, словно пьяные стражники у стойки бара, равнодушные ко всему. Ей не нравилось, куда он её притащил.       Она многозначительно повела зрачками, переводя взгляд с грязных стен на него, без слов спрашивая, какие такие развлечения могут ждать в подобной подворотне. Малфой уловил вопрос, не удостоив его ответом. Вместо этого он плавным, почти небрежным движением палочки вывел в воздухе сложный, витиеватый знак. Нечто среднее между личной печатью и анаграммой. Буквы, вспыхнув алым, на секунду отпечатались на сырой каменной кладке. Это выглядело как пароль.       Прежде чем она успела прочесть или осмыслить увиденное, Малфой отступил на шаг:       — Дамам — вперёд.       Он жестом приглашал её войти в сплошную стену. Гермиона сглотнула, подавив инстинктивный позыв к сопротивлению. Она шагнула вперёд, чувствуя, как камень поддаётся, превращаясь в холодную, вязкую пелену, и пропускает её внутрь.       Может, здесь. Или там, куда бы это ни вело, у неё наконец-то будет шанс.       Они вошли в узкий каменный вестибюль, который упирался в единственную дверь. Массивную, кованую решётку старого лифта. Это была не утилитарная кабина Министерства, а архаичная, внушительная клетка, словно сошедшая со страниц готического романа. Её прутья были покрыты патиной времени, а механизм, угадывавшийся за ними, скрипел и вздыхал, как дремлющее каменное чудище.       Малфой потянул решётку на себя. Металл заскрежетал, звук отдался эхом в каменном мешке. Внутри пахло озоном, старым маслом и пылью веков. Гермионе показалось, что даже лифты в Министерстве магии были юными, стерильными созданиями по сравнению с этим исполином.       Малфой не стал искать этаж. Его палец нажал на единственную пуговицу на панели — круглую, костяную, без цифр. Лифт вздрогнул, с глубоким стоном сорвавшись с места, и поволок их наверх       Казалось, прошла целая вечность, прежде чем движение замедлилось, и старый механизм, проскулив напоследок, замер. Лифт, скрипя всеми суставами, доставил их наверх.       На Гермиону обрушился звук. Плотная, вибрирующая атмосфера жизни, абсолютно лишённой тягот. Смех, звон бокалов, беспечные переливы голосов, в которых не слышалось ни единой тревоги. Клуб. Вот оно, «развлечение».       Гермиона невольно втянула воздух, будто разминаясь перед выходом на ринг. Что на этот раз?       Изощрённая пытка? Или он просто привёл её в свой аквариум — показать среду обитания, где он плавает как хищная, уверенная в себе рыба?       Пространство открылось перед ней. И она замерла, вперив взгляд вверх.       Потолок. Вернее, то, что его заменяло. Над головами беспечной толпы, в полумраке, свисали тысяча паучьих лап. Изящные, блестящие хромам и чёрному бархату конструкций, напоминающих конечности огромных пауков. Они сплетались в причудливый, угрожающий узор, образуя гигантское гнездо.       Их остановили у ресепшена. Гермиона всё ещё не могла оторвать взгляда от этого гнезда. Роскошь здесь была иного рода — не теплая и позолоченная, а холодная, хищная, блестящая хитиновым блеском. Она чувствовала себя не гостьей, а мухой, залетевшей в самую сердцевину паутины. Каждый смех вокруг теперь отдавался в её висках фальшивым, издевательским эхом. Малфой наблюдал за её реакцией краем глаза.       К ним, ловко лавируя между гостями, двигалась парочка. Тучный маг в расшитом жилете и его супруга, чьё платье переливалось, как хвост павлина, и чей взгляд был столь же пронзителен и пуст.       — О, Драко! Какая приятная встреча!       — Рад вас видеть, Томас, — Малфой протянул руку, и мужчины обменялись рукопожатием, крепким и недолгим. Тучный маг нахмурил кустистые брови, и его лицо приняло уместно скорбное выражение. — Я так и не смог посетить похороны. Приношу свои глубочайшие соболезнования.       Он перевёл взгляд на жену, и та мгновенно подхватила тон, поджав губы в сочувственной гримасе.       — Да, мы оба скорбим. И о твоей матери тоже… Великолепная была волшебница. Помнится, мы учились с ней в школе вместе…       Женщина сжала руку Малфоя в перчатке, выражая некую бледную солидарность утраты бывшей сокурсницы. Малфой оставался бесстрастным.       Он лишь слегка склонил голову, произнеся сухое, отточенное этикетом «Благодарю за ваши слова».       Вывод кристаллизовался с холодной ясностью: его родители мертвы. И относительно недавно. Ещё одна монетка в копилку знаний о нём. Соболезнований она к Люциусу Малфою не испытывала. Тот зверь получил, вероятно, лишь то, что заслуживал.       Разговор иссяк. Собеседники в последний раз бросив оценивающий, сочувственно-любопытный взгляд на Гермиону под руку, растворилась в толпе.       — Ты же ныла, что тебе душно в четырёх стенах поместья, — его голос прозвучал у неё над ухом, издевательски мягко. Он широким жестом обвёл пространство, полное света, смеха и фальши. — Вот, пожалуйста. Не благодари.       — Речь шла о моём доме, — она прошипела, почти не шевеля губами, чувствуя, как от ярости кровь приливает к лицу. — А не о том, чтобы тащить меня в эту… змеиную яму!       Но Малфой лишь продолжил вести её, как ведут дорогую, но непокорную трость, неотъемлемый аксессуар вечера. Гермиона не могла понять. Неужели он в самом деле привёл её сюда просто как побрякушку на руку? Как очередной трофей для всеобщего обозрения?       От этой мысли стало муторно и противно. Она чувствовала, как эти взгляды раздевают её до костей, счищая кожу, чтобы рассмотреть «грязнокровку» под микроскопом.       — Ну, наконец-то! Мы уж думали, ты покинул наше скромное общество, — Блэйз с театральным вздохом вытянул руку, изображая сердечную скорбь.       — От меня не денешься, — сухо отрезал Малфой, но в углу его рта дрогнул намёк на что-то, отдалённо напоминающее усмешку.       — Вижу, у нас новые гости? —Грехем, будто вырастая из самой тени, плавно обошёл Гермиону, и от него потянуло холодом, словно он принёс с собой морозный воздух пустого склепа. Его взгляд, скользнувший по ней, был оценивающим и бесчувственным.       — Нет, не новые, — поправил Малфой, его голос прозвучал ровно, но в словах таился скрытый шип. — Просто… не те.       Фраза повисла в воздухе, и тут же подхваченная слизеринцами, вызвала приглушённый, смех. Ту шутку, понять которую могли только они.       Но Гермиона уловила суть. Речь шла о её двойнике. В её подсознании щёлкнуло: эта девушка бывала здесь. Не зря на неё смотрели с таким странным, голодным любопытством. Она была желанной добычей, а теперь, пусть и не совсем та, всё равно оказалась в клетке, на поводке у Малфоя. И это не мешало им глазеть на неё, перешёптываться за бокалами.       Девушка почувствовала, как её кожу начинают сверлить десятки невидимых свёрл. Ей захотелось провалиться сквозь пол. Забиться в тень под один из массивных дубовых столов, лишь бы избавиться от этих взглядов.       Но Малфой коротким движением подбородка указал на низкий диван, обитый тёмной кожей. Приказ сидеть рядом.       Теперь они сидели в самом сердце бурлящего зала. Воздух дрожал от гула голосов, звенел бокалами, а где-то на возвышении, в луче лилового света, на сцене пела девушка в платье цвета старого вина.       — Выпьем, — Блэйз щёлкнул пальцами, привлекая внимание официанта.       Пока Гермиона, чуть подавшись вперёд, краем глаза изучала пространство.       Её взгляд метнулся по залу, ища хоть один световой луч, хоть намёк на выход. Слабую указующую стрелку, которая стала бы её маяком к бегству. Но вокруг лишь сновали фигуры в дорогих одеждах, сливаясь в калейдоскоп безразличных лиц.       На мгновение она поймала откровенно похотливый взгляд какого-то седого мага из дальнего угла. Резко отвернулась, и в эту секунду её осенила ледяная мысль: может быть, опаснее будет не остаться с Малфоем, а вырваться и попасть в другие лапы. Хуже этих. Ведь она носит лицо той, что в этом извращённом мире стала мишенью. Мишенью, в которую каждый жаждет метнуть свой отравленный дротик, чтобы потом хвастаться попаданием. Возможно, Малфой сейчас — её единственный щит в этом змеином гнезде, где любой не прочь позабавиться с «грязнокровкой».       Первоначальный импульс к бегству немного остыл, сменившись трезвым, вымученным наблюдением.       — Напиток, миледи? — перед ней возникла официантка с глазами зелёными, как тина на дне лесного омута.       На подносе искрились бокалы, и пузырьки в них танцевали, словные светлячки, попавшие в хрустальную ловушку. Завораживающе. Притягательно красиво.       Гермиона машинально потянулась к одному из бокалов, пальцы уже почти коснулись прохладного хрусталя, как вдруг услышала резкий, гортанный звук. Предостерегающее «кхм», исходящее из гортани Малфоя. Он отогнал официантку и та, с почтительным кивком тут же растворилась.       — Ничего здесь не пей, Грейнджер, — бросил он через плечо, не удостоив её взглядом. — Поняла меня.       — Поняла.       Она вздрогнула, словно вынырнув из сладкого, одурманивающего транса. Теперь, глядя на его затылок, на белые, будто высеченные из мрамора пряди волн, она слушалась. Не потому что боялась его в этот миг, а потому что его запрет был единственным якорем в этом море ядовитого соблазна. Она больше не смотрела на подносы, не следила за их радужным, манящим танцем. Она просто сидела, затаившись, наблюдая. И ожидая.       Вечер тянулся для неё в тягостной, резиновой атмосфере притворного веселья, но для Малфоя это было тонкое, почти хирургическое расследование. Он погрузился в марево клубного вечера лишь внешне.       Расслабленно облокотившись на спинку дивана, тогда как всё его внимание было сфокусировано, как прицел. Вероятность того, что кто-то из трёх его подозреваемых клюнет на приманку — на Гермиону. Была здесь выше. Он мог «случайно» отвернуться, сделать вид, что поглощён беседой, и тогда, быть может, крыса проявит себя, попытавшись утащить грязнокровку в тень. Он следил за ней, как рыбак за поплавком на тёмной воде, ожидая лёгкой, но красноречивой поклёвки.       Шансы были малы, но не равны нулю.       — Эй, малышка… — Грэхэм Монтегю, пропахший дорогим виски и дерзостью, приземлился на диван рядом с ней. Малфой даже не повернул головы, лишь палец, лежащий на колене, слегка постукивал в такт музыке.       Гермиона внутренне похолодела, инстинктивно отстраняясь.       — Вы с ней такие разные, хоть и должны быть двойниками. Но ты — не она, — он протянул руку, и его палец, влажный от конденсата на бокале, медленно провёл по её обнажённому плечу.       Гермиона дёрнулась, резко отшвырнув его руку. Монтегю залился сиплым смешком, но, поймав взгляд серых глаз, чуть отстранился.       — Та грязнокровка всегда была в центре внимания. А эта — всё та же, что и в школе, — бросил он через силу, пытаясь сохранить маску презрения, и, спотыкаясь о собственную потерю темпа, поднялся с дивана.       Она наконец выдохнула, освободив своё личное пространство от его приторного, тяжёлого одеколона и навязчивости. Лёгкие снова наполнились просто воздухом, а не этой смесью угрозы и похоти.       Каждый в этом зале, кто хоть раз видел ту девушку, мог заметить это. Да, они были копиями до последней родинки. Но одно отличие было непреложным: подача. Тот огонь, та безрассудная дерзость и эта сдержанная, жёсткая холодность. Стоило лишь заглянуть в глаза и увидеть язык тела — сжатые плечи, прямая спина, взгляд, не бегущий, а измеряющий, и можно было с уверенностью сказать: они были разными.       Как две половинки одного целого, давно и насильно разделённые, каждая из которых пошла своей, изломанной дорогой.       — Скоро начнётся игра. Ты с нами? — голос незнакомого мага, густой и томный, обратился к Грэхэму.       Тот лениво поднял руку, давая понять, что его следует считать. Затем кивнул в сторону Малфоя, и по тому, как тот лишь отпил из бокала, не меняя выражения, стало ясно — он пасует.       — Сегодня я не в духе бегать, — сухо отказался Драко, и несколько других уже поднялись с кресел. В сопровождении смеющихся девушек они направились в соседний зал.       Гермиона видела, как тяжёлая ширма из красного бархата раздвинулась, словно театральные кулисы, поглощая желающих. Мимо неё прошли ещё несколько пар, и она уловила обрывки фраз:       — Я уже присмотрел себе пару, а ты?       — И я. Сегодня я настроен, поймать, наконец, лисицу.       Один из магов игриво ущипнул свою спутницу, и та с деланным взвизгом облизнула его губу.       Игра?       Любознательность, та самая, что всегда была её и двигателем, и проклятием, заставила Гермиону непроизвольно наклониться вперёд. Выгнув шею, чтобы разглядеть больше.       В приоткрытой щели между створками ширмы вскоре донёсся голос распорядителя, объявляющего название: «Поймай лисицу!»       Фраза ничего не прояснила, лишь оставила тяжёлый, неприятный осадок. Но один вывод Гермиона сделала точно: Малфой отказался. Значит, он в неё уже играл. Или знал достаточно, чтобы не играть сейчас.       Это было ещё одно правило в негласном уставе этого места — ещё один обряд, где одни были охотниками, а другие — дичью. И она, сидя здесь, чувствовала себя словно в зоопарке, где клетки вот-вот откроют. Только непонятно, по какую сторону решётки ей придётся оказаться.       Вечер подошёл к концу, так ничего и не случившись. Усталость накатила тягучей, тёплой волной, и Гермиона почувствовала, как голова непроизвольно скользит вниз. Она дёрнулась, едва не уронив её, и резко выпрямилась. Она даже не заметила, как уснула на несколько минут под гул затихающей музыки и приглушённых голосов.       Теперь заведение немного пустело. Столы, уставленные пустыми бокалами, походили на поле после пира. Сон здесь, казалось, был отменён. Это место работало до последнего клиента, пока тот мог держать глаза открытыми.       Гермиона оглядела своё окружение. Из шумной компании слизеринцев остался лишь Блейз, уходивший под руку с пышногрудой ведьмой. На прощание он хлопнул Малфоя по плечу, но взгляд его скользнул по Гермионе. Она не могла понять: в его глазах был тот же голод, что и у остальных, или что-то иное? Но для неё сейчас все они смотрели одинаково — как хищники на дичь, оставшуюся без прикрытия.       Они остались одни. Малфой допил последний глоток, поставил бокал со сдержанным звоном и привстал, бросив ей через плечо:       — Сиди тут.       Она отвернулась, не удостоив ответом, хотя мысль о побеге сейчас казалась и вовсе призрачной. Как выбраться отсюда? Выходов было много, но каждый вёл в неизвестность, где её мог поджидать кто угодно. Рискнуть встретиться с кем-то, кто утащит её в темноту, не вызывал никакого энтузиазма.       Малфой приблизился к парню, который в одиночестве прислонялся к барной стойке. Движение Драко было настолько плавным, что тот даже не вздрогнул.       — Видишь ту девушку? — палец Драко небрежно указал на Гермиону. Незнакомец, уже подвыпивший и развязный, кивнул.       — Ту красотку? Ещё бы, — он облизнул губы, в глазах вспыхнул тусклый, предсказуемый огонёк. Он явно ожидал грубоватого мужского разговора о её формах.       Малфой слегка помял плечом, будто не понимая этого дешёвого возбуждения от простого взгляда на грязнокровку. Хотя там было на что посмотреть. Но на лице его осталась лёгкая, почти дружеская полуулыбка.       — Именно её. Будь другом, присмотри, пока я отлучусь, — он похлопал парня по плечу, жест был товарищеским, но фальшивым.       — Конечно, дружище, за такой цыпочкой глаз не отведу! — Парень оживился, собираясь двинуться к Гермионе, но вдруг наткнулся на ладонь, резко упирающуюся ему в грудь.       — Ты не понял, дружище, — голос Малфоя стал тише, слаще, искусственнее. В нём не осталось и тени притворного дружелюбия. — Если ты за ней не уследишь, и она встанет, чтобы уйти, и ты этого не заметишь…       Драко улыбнулся. Улыбка была широкой, белоснежной и совершенно пустой, как у акулы, почуявшей кровь в воде.       — …я оторву тебе яйца и заставлю тебя их же и проглотить. А теперь — стой. Бди. И не упусти из виду ни единого её движения.       Улыбка исчезла так же мгновенно, как и появилась. В глазах осталась лишь плоская, безжизненная гарантия того, что каждое его слово — не метафора. Маг замер, и вся его развязность испарилась, уступив место леденящему, животному пониманию. Отныне его благополучие напрямую зависит от этой девушки.

***

      Малфой вышел за угол, и по звуку его шагов, растворившихся в тишине коридора, она поняла — он удалился в уборную. Гермиона закинула голову на спинку дивана, закрыв глаза, но ненадолго.       — Напиток, миледи? — перед ней вновь, словно тень, возникла официантка.       — Нет, спасибо.       — Тогда, может, пирожное? Вы почти ничего не пробовали. — Она ловко поднесла к самому её лицу небольшое блюдо.       На нём искрились, переливаясь глазурью и блёстками съедобной посыпки, изысканные муссы. Они выглядели слишком идеально, как драгоценности, и от этого казались несъедобными, почти ядовитыми.       — Нет, спасибо, — повторила Гермиона, отводя взгляд.       — У нас есть малиновый, клубничный, шоколадный с золотой пыльцой… — настойчивый голос не отступал, блюдо снова оказалось у неё перед глазами.       Сахарные блёстки искрились под тусклым светом, слепя и гипнотизируя.

***

      Малфой вернулся, и они направились к выходу. Он шагнул вперёд, отдав без слов понятный, солдатский приказ следовать за ним. Сегодняшняя западня захлопнулась впустую. Никто из подозреваемых не проявил ни малейшего интереса к ней, даже когда он читал мельчайшие движения их лиц, как открытую книгу. Ни тени азарта, ни признаков узнавания. Пустота.       Он шёл, прислушиваясь к звуку собственных шагов и к ней.       Развернувшись, он увидел, что она всё же идёт за ним, но как-то рассеянно, будто её сознание всё ещё витало где-то среди хрустальных бликов и шёпота шёлка. Они вышли в главный зал, и Малфой резко остановился, когда к нему вновь прицепился один из «друзей» его покойного отца. Он отрезал диалог вежливо, но с такой ледяной окончательностью, что маг, пробормотав что-то, отступил.       — Грейнджер, ты так медленно идешь, неужели хочешь остаться?       Гермиона стояла, уставившись куда-то вверх. Её взгляд был прикован к тем самым хрустальным паучкам, что бегали по колоннам, переливаясь, словно живые гирлянды. Она медленно облизала губы, словно стирая следы помады, и тут же, почти машинально, поправила её кончиком пальца.       Странная забота о образе, который она, казалось, ненавидела всем естеством. Платье, возможно, и было красивого оттенка, но её смущала его открытость. Хотя, окинув взглядом других ведьм, она поняла, что одета едва ли не скромнее всех.       — Грейнджер!       Он коснулся её плеча, чтобы вывести из ступора.       — Это место так тебя восхитило, что ты не хочешь уходить? — в его голосе прозвучала привычная ухмылка, но взгляд был аналитически острым.       Гермиона вздрогнула всем телом, точно от разряда тока. Это была не просто реакция испуга. Что-то другое. Что-то глубинное и тревожное.       — И будешь стоять здесь вечно?       — Нет, — её голос пробился сквозь словно бы вековую сухость во рту. Она снова провела языком по губам, переводя на него пустой, отстранённый взгляд. — Идём.       Они двинулись к лифту. Что-то в ней казалось Малфою странным. Почти потусторонним. Эта тишина, эта отрешённость, это внезапное тепло кожи. Он пропустил её в кабину первым, нажал одну из кнопок, вторая явно служившую стоп-сигналом. Лифт тронулся.       В тесном металлическом пространстве Гермиона заёрзала на каблуках. Тихий, почти жалобный стон вырвался у неё, когда она принялась тереть ладони о бёдра. Словно пытаясь стереть с кожи невидимую грязь или собственное напряжение.       Трение её ладоней о бёдра стало резким, почти яростным. На периферии зрения он заметил, что её дыхание стало прерывистым, коротким. Он наконец повернул голову и поймал её взгляд.       Её зрачки расширились до пугающих, почти космических масштабов, поглотили радужную оболочку. Превратив глаза в бездонные, тёмные колодцы, в которых не отражался свет. Но еще была улыбка… Совершенно чужая, незнакомая, сконцентрированный исключительно на нём.       Прежде чем он успел осмыслить это, она шагнула вперёд. Сократила дистанцию. Вторглась в самое его личное пространство, заполнив собой.       Малфой не отреагировал сразу, лишь презрительная гримаса начала искажать его черты, готовый излиться ядовитым шипением. Но звук так и не успел сорваться. Её губы нашли его с пугающей точностью.       Поцелуй был не нападением, а поглощением.       Её губы на вкус были как переспелое манго. Сладкие, почти приторные, с терпким, экзотическим соком, который, казалось, стекал прямиком в его сознание. Она накрыла его волной так внезапно и так полно, что на миг выбила из него даже возможность вдоха.       Всё её тело, прижавшееся к нему, излучало невыносимый жар. Ему не потребовалось и секунды, чтобы понять.       Одним резким, сильным движением он оторвал её от себя       Она проскулила, больше похоже на кошачье мурлыканье, чем на стон протеста.       — Ты идиотка! — его голос прозвучал не как крик, а как низкое, свистящее рычание, полное чистой, беспримесной ярости. — Я же сказал — ничего не пить тут!