Глава 14

      Он понял всё сразу. Она выпила. Зная состав коктейлей и начинку десертов в этом месте, не составило труда догадаться, что именно было в том, что она проглотила. Если скромная, зажатая девушка по щелчку превратилась в эту кошку в течке, что жаждет ласки. Готовая выгибать спину ради порции внимания.       — В этих напитках может быть амортенция. Или что похуже, Грейнджер, — прошипел он, впиваясь в неё взглядом, пытаясь пробиться сквозь туман в её глазах.       Но девушка лишь сглотнула, не отводя взгляда от его рта. В её перегретой, опьянённой голове крутилась только одна мысль, навязчивая и простая: какой он на вкус.       Может, он не холодный и металлический, как она представляла, а тёплый, с лёгкой солоноватостью кожи, как у морского камня, нагретого солнцем. Или сладкий, сложный, как кофе с ванильным сиропом. Она почти не слышала его слов. Единственное, что её заботило сейчас, чтобы он снова взял её. Коснулся.       Каждое нервное окончание в её теле было расплавлено, превращено в сверхчувствительный фитиль, готовый вспыхнуть от малейшей искры. Она никогда. Никогда не могла подумать, что её собственное тело способно на такое. На этот всепоглощающий, унизительный, восхитительный пожар.       Она снова потянулась к нему, встав на цыпочки, пытаясь поймать его губы. Но тщетно. Малфой встретил её движение большим пальцем, отводя её лицо в сторону, разрывая контакт.       — Я сказал — ничего не пить, что из этого ты не поняла?       — Я и не пила, — надула она губы в капризной, детской гримасе, абсолютно не соответствующей пламени в её глазах. — Я лишь съела.       Её рука полезла в складки лифа платья и вытащила смятый, переливающийся всеми оттенками зелёного и радужного фантик. Обёртку от того самого пирожного, что так настойчиво предлагала официантка.       Малфой закатил глаза с такой силой, будто пытался увидеть собственную черепную коробку изнутри. Съела. Дура беспросветная. Он опустил взгляд на неё, а она в это время медленно, смакуя, облизала каждую пухлую складку своих губ. Заводящая.       Он резко отвернулся, вычеркивая её из своего поля зрения. Из пространства, которое мог контролировать. Она, отброшенная этим жестом, уткнулась лбом в холодный металл стены.       — Он был такой красивый... — Гермиона пробормотала, глядя в пространство влажными, расфокусированными глазами. — Я сама не знаю, как взяла тот кекс...       Она пыталась вспомнить. Тогда пальцы, протянутые к глазурной глади, мгновение сладкого, липкого соблазна. Наверное, уже и не вспомнит. Но он манил. Манил тогда, манит и сейчас, в памяти, ставшей вязкой и предательской.       Малфой молча проигнорировал её бред. Его молчание было плотнее любой стены.       — Хотя… это твоя вина, Малфой.       — Моя? — его голос прозвучал ровно, без интонации, будто уточняя погоду.       — Да, твоя. Ты привёл меня сюда. Так что это целиком твоя вина. — Девушка ощетинилась, но даже эта злость была странно вязкой, лишённой настоящего жара. Под толстым, душащим пластом амортенции она просто не могла по-настоящему злиться на него. Не могла, даже если очень хотела.       Гермиона подняла голову. В мерцающем свете лифта её грива волос казалась ещё более растрёпанной, почти дикой. Но внутри всё пылало. Тихий, густой жар разливался под кожей, сжимая горло. Малфой что-то говорил, но сдавленное напряжение в воздухе поднимало каждый волосок на её теле дыбом.       Лифт дёрнулся. Ведь Малфой нажал кнопку, и кабина поползла вниз.       — Мы едем обратно? — спросила она, и голос прозвучал чужим.       Если раньше она мечтала сбежать отсюда, то теперь всё внутри кричало, чтобы они вернулись. Неоновая музыка, заплывший в весёлом угаре разум, которого она не позволяла себе годы, взяли своё.       Её словно охватили щупальцами, и единственным желанием было — танцевать в самом центре танцпола. Расслабиться. Сбросить пар. Не только от последних дней, а от всего. От последних лет напряжённости, ответственности, постоянной готовности к бою. Каждая клетка жаждала этой разрядки.       Особенно когда рядом был он — Малфой, похожий на плутоний. Смертельный, радиоактивный, но от которого так хотелось прикоснуться и обжечься до мозга.       Сейчас она не думала. Она просто смотрела на него, полностью забыв обо всём. Только инстинкт.       Только его ладонь, тяжёлая и уверенная, на пояснице, скользящая ниже.       Только его пальцы, впивающиеся в мякоть её ягодиц через тонкую ткань.       Только его дыхание на шее, когда он наклонился ближе.       Драко ухмыльнулся, наблюдая, как девушка в трансе пожирает его глазами. Вид Грейнджер под амортенцией был поистине забавен. Пока у неё всё ныло и тянуло где-то глубоко внизу живота.       Каким он мог быть? Какими могут быть губы у того, кто только и умеет, что плеваться ядом?       — Да, мы возвращаемся. А ты хочешь, чтобы действие продлилось? — Он нащупал её одним лишь взглядом, будто видел не только её, но и ту дымку, что застилала её сознание. — Оно будет держать тебя ещё часов шесть.       Траектория изменилась. Теперь бар. Купить ей тот самый отрезвляющий коктейль.       Драко издал короткий смешок, но в нём не было привычной насмешки, скорее что-то вроде умиления, смущённого и невольного. Он даже не успел вновь застыть в каменной стойке солдата, как девушка прилипла к нему.       Она дёрнула его за галстук и обожгла губами. Порывисто, с той самой жадностью, что душит всякий здравый смысл.       Она хотела сейчас только это. Только одного. Почувствовать внутри себя мужчину. Оно стояло комком в горле, сжимало рёбра. Гермиона так давно не чувствовала горячего тела, чужих касаний, стонов, способных растворить её изнутри.       Парень отлепил её, пока слюна тянулась тонкой нитью между их губами. Пока язык ещё помнил влажный, солёный вкус этого поцелуя. Гермиона похлопала ресницами.       Может, когда-то она и сгорела бы от стыда, но не сейчас. Сейчас тереться об него, как кошка, казалось единственно верным состоянием.       Мир плыл, расплывался красками, звуками и невесомостью. Но лишь Малфой стоял в нём неподвижно. Как чёрный полюс в звёздном хаосе. Как абсолютный центр притяжения, вокруг которого вращается всё остальное.       Но это была лишь секундная вспышка. Потому что губы сомкнулись вновь уже не вопросом, а захватом.       Он впустил её язык внутрь и накрыл своим. Подавив, поглотив. Это притяжение было подобно столкновению планет. Непостижимое и неизбежное.       Раздаться хлопок, и мир погрузился бы в ночную тьму. Внутреннее сгорание, пожиравшее их обоих, вспыхнуло с новой силой, но так и не нашло выхода. Никто не понимал, зачем это — просто желание. Простая потребность, которую могли удовлетворить только они двое.       И только Драко понимал, что будет потом.       Он снова отстранил её. Почти грубо, почти с нажимом, хотя чувствовать, как она облизывала впадину у его ключицы, жёг кожу докрасна. Её язык выписывал такие вихри, что он уже ясно представил, как эта девушка спускается ниже. Ещё ниже…       Так, стоп.       Он схватил её за шею, приподнимая, чтобы их глаза встретились. Дыхание спуталось, губы блестели.       — Будь осторожна, — его голос был низким, натянутым, как струна. — Я могу согласиться.       Он сказал это скорее для себя. Как последнюю установку, запрет, который уже трещал по швам. Мысль о том, как она примет каждый его толчок. Как каждый её вздох будет обращён к нему и только к нему, нагревала изнутри всё. Кровь, кости, разум.       Она в ответ снова вздохнула и этот звук стал последней каплей. Как перепад напряжения, сжигающий предохранитель. Он, не думая, впился в неё руками. Нежно. И одновременно — со страстью, в которой было больше ярости, чем ласки.       Гермиона ухватилась за него, как за каплю воды в пустыне.       Дыхание спёрло. В тишине, нарушаемой только их тяжёлыми выдохами и гулом механизма кабины, тела слились в единую, податливую массу. Они поглощали друг друга. В целом, в полном вихре прикосновений, зубов, запахов.       Если бы не зелье – она бы, конечно, покраснела. Возмутилась.       Но сейчас?       Плевать.       Плевать. Всё тело — плюс на градуснике, а между ног — стоградусная влажность, и единственное лекарство — его руки.       Он сдался, опускаясь губами вниз по её телу. Теперь каждый его поцелуй оставлял на ней цветущий след.       Она была кому-то нужна. В этот миг, под сахарным глюком амортенции, в этом железном гробу лифта, она становилась значимой.       Но разум Драко, холодный и чёткий, уже щёлкал, как счётчик: она не понимает, чего хочет. Она под сахарным дурманом. А когда отрезвеет — её накроет волной стыда, слёз, отчаяния. И память об этой ночи станет для неё новой пыткой. А мучить её таким образом не входило в его планы.       Он предпочитал ясность. Добровольность. Или, по крайней мере, трезвую ненависть.       Одним резким, сильным движением он отлепил её от себя снова.       — У меня год ничего не было. Тебе сложно?       Голос девушки был не просто чужим. Он был инопланетным — низким, вибрирующим, лишённым всех привычных Гермионе интонаций.       Ах, да: сыворотка правды в том десерте. Она разъедала все её барьеры, обнажала то, что она ни за что не открыла бы ему. Но сейчас прежней Гермионы не существовало. Была только эта потусторонняя версия, жаждавшая, чтобы её взяли. Грубо или нежно, неважно. Хоть здесь, в лифте. Плевать.       Малфой опешил. Лишь на долю секунды. Но было бы Гермиона в своём уме, она заметила бы это колебание его вечной, ледяной маски. Он тут же взял себя в руки, но щель уже зияла.       Гермиона беззвучно мурлыкнула, пальцы потянулись к бретельке. Пока дело не дошло до крайностей в этом лифте, раскалённом докрасна, как парная. Как сауна, где можно было задыхаться и хватать воздух ртом.       — Когда ты протрезвеешь, — его голос прозвучал хрипло и резко, будто он пересиливал себя, — ты, вероятно, будешь этому рада, Грейнджер. Впрочем, слушать твоё нытье о... — он уже собирался отрезать, что не намерен становиться тем, кем она попытается воспользоваться, но мысль резко сменила курс. — Стой. Год без секса?       Он расширил глаза, и на мгновение в них мелькнуло нечто похожее на неподдельное изумление. Такой откровенный, почти физиологичный разговор с ней — это выбивало почву из-под привычной игры.       — Год, да, — рубанула Гермиона, будто отсекая вопросы. — Поэтому я и предлагаю секс без обязательств. Всё честно.       — Что ж, теперь не удивительно, откуда в тебе столько злости, — он сыронизировал.       Гермиона ещё не успела ничего ответить, как он решительно развернул её и потащил за собой вглубь здания, навстречу нарастающему гулу клуба.       — Так куда мы? — её голос прозвучал приглушённо, пока она пыталась удержать равновесие на каблуках. — В номер? Малфой?       — В бар, — отрезал он, не оборачиваясь. — Я же сказал. Отрезвляющий коктейль подойдёт тебе сейчас лучше всего, Грейнджер.       Всё. Конец не успевшему начаться развлечению.       Но жар. От его ладони, вдавившейся в её ягодицу, от пальцев, впившихся в её запястье — всё ещё будоражил тело, пульсировал под кожей. Он оплетал её сознание, как густые водоросли, в которых хотелось запутаться и тонуть. Тонуть, даже зная, что утром она будет гореть от стыда и злости. На него, на себя, на то, что ею воспользовались.       — Да, иду я, иду... Малфой.       Гермиона резко дернулась, сбрасывая его руку. Вторая все еще впивалась в ее запястье, будто приклеенная намертво. Липкой лентой, нежеланием отпускать. Внутри все переворачивалось и плыло от накатывающей волны расслабления, опасного и сладкого. Она так давно не чувствовала ничего подобного.       Где-то в глубине неё бился в конвульсиях ритм, и он тянул ее теперь не просто звуком. Магнитом, законом гравитации. Каждая клетка тела скулила, рвалась туда, в этот грохочущий водоворот музыки.       — Дай передохнуть, — выдохнула она, оттопырив влажные губы.       Взъерошенные пряди прилипли ко лбу, мокрому от жары.       — Ты мне так руку оторвёшь. Давай сначала потанцуем, зачем мы вообще пришли сюда? Не хочу снова тухнуть у тебя дома. Дай мне хотя бы час.       Малфой медленно разжал пальцы, но не отпустить её танцевать. Даже с учётом того, что они были не вместе, сама мысль о том, что на неё будут пялиться, вызывала в нём тихое, почти животное раздражение.       — Ты ведь понимаешь, что это говоришь не ты? Хотя не отвечай, — ему стало почти смешно от того, как она, совершенно нетрезвая, поправляла челку и пыталась устоять на каблуках. Её тело было горячим и податливым, как нагретый на солнце камень. — Если ты ещё не догадалась, ты под сывороткой правды.       — Догадалась. И да, — Гермиона медленно моргнула, осознавая внезапную, безмерную храбрость, бурлившую по жилам. — Точно. Я же теперь могу сказать тебе всё, что захочу, — прозвучало нагло, вызывающе.       — Осторожней, — его голос стал тише, но в нём зазвучала сталь.       Она не услышала. Или не захотела слышать.       — Ты козёл. О, вот, сказала. А ещё я тебя ненавижу. И ведёшь себя как девственник — не удивлена, что ты до сих пор один. Ни одна девушка не выдержит твой характер, — она выпалила это пулемётной очередью, и на мгновение стало легче.       Хотя почему-то ей хотелось не просто выговориться, а именно позлить его. Словно злость могла привести к чему-то грязному, стремительному и обжигающему. К тому, что она не боялась себе признать даже в этом состоянии.       — Осторожнее со своим языком, — он сократил дистанцию одним бесшумным шагом, входя в её пространство так естественно, будто всегда имел на это право. Гермиона не отступила. Напротив, её взгляд загорелся вызовом, и она нарочито приняла правила этой опасной игры.       — Иначе мне придётся найти ему применение куда интереснее твоих колкостей, — голос густой, как тёплый дёготь.       Он ждал смущения, ждал, что она покраснеет и отпрянет, но Гермиона, казалось, разучилась краснеть. Это чувство будто выжгли из неё, как яд, оставив только равнодушную, опасную смелость.       — Так найди, — она мазнула его взглядом, мутным и глубоким, как туманность, плывущая в хаосе её опьянённого сознания. В её глазах не было страха. Только вызов, тягучий и дразнящий.       — Что ж, — его губы тронула улыбка, на этот раз лишённая едкой иронии, а полная почти что умиления. Вид её был таким откровенно детским. Как смотреть на котёнка, который пытается казаться тигром, что сдержать мягкую усмешку было невозможно. — Я напомню тебе когда ты протрезвеешь. А пока нужно возвращать тебя обратно. В мой плен.       Он произнёс это не как угрозу, а как предложение — с лёгкой, игривой интонацией, будто объявлял правила новой забавы.        Казалось, она никогда еще не была так пьяна. А может, дело было не в пьянстве. Примесь волшебного эликсира меняла химию крови, зажигала в жилах не огонь, а холодный электрический разряд. Она ловила себя на мысли, странной и обжигающе честной: она хочет избавиться от Малфоя. Но не затем, чтобы бежать домой. Нет. Она хочет сбросить его, чтобы утонуть в том самом неоновом свете, в гуще разрисованных светящимися узорами тел, что выплескивались из соседнего зала. Чтобы наконец перестать думать и начать просто чувствовать.       Она подняла на него глаза, медленно, с вызовом, задрав левую бровь. Вся ее поза кричала о превосходстве, хотя, чтобы встретиться с его взглядом, ей приходилось задирать голову. Надо было как-то отвязаться от него.       Она изо всех сил расширила глаза, полные наигранного ужаса, и ткнула пальцем куда-то за его спину.       — О, Мерлин... Откуда она тут?       Сработало идеально. Как спусковой крючок. Его хватка ослабла на долю секунды, взгляд метнулся в указанном направлении — туда, где, как он думал, мелькнула та, кого он искал. Это был капкан. Простая, глупая уловка, в которую он клюнул, позволив ей насмеяться над его одержимостью.       — Грейнджер, твою мать! — он резко обернулся, но было поздно. Ее уже не было.       Девушка вырвалась, как угорь, и шмыгнула в проем, растворяясь в пульсирующей массе тел, под вспышки гипнотического света и всесокрушающий грохот басов. Ее побег был не бегством. Это было погружение.       Драко влетел в световое месиво. Его целью была не тусовка, а одна конкретная ведьма. Грейнджер. Мысль, что нужно было нацепить на неё отслеживающее заклятье, пришла с убийственным опозданием. Она растворилась в самой гуще клубной жижы, где под рёв басов не слышно было даже собственных мыслей.       Теперь пытаться вычислить, где настоящая Грейнджер, а где её кричащая маска, было глупо. В этой танцующей толпе она превратилась в сгусток чистой, чужеродной энергии.       «Где же ты...» — его взгляд, острый как бритва, прорезал полумрак, выхватывая знакомый оттенок каштановых волос в гуще толпы.       Гермионе было жарко. Душно. Она отдавалась этому состоянию, не пытаясь понять. Она была счастлива. Даже мысль, что её могут утащить в неизвестность, не пугала, а щекотала нервы. Сейчас существовали только этот кайф, это безумие, этот кураж.       — Идем. Живо.       Её локоть сжала железная хватка. Конечно, Малфой.       — Я не хочу! Давай останемся? — её голос звучал как капризное детское нытьё. — Отпусти!       В ответ он лишь рыкнул. Коротко, без возражений.       — Кажется, девушка не в восторге от твоей компании, — раздался над ухом басистый голос. К ним пробился здоровяк, заметивший сцену.       — Ты с первого раза не понял? — Драко даже не повернул голову на его вопрос.       Парень в свете неоновых стробов, видимо, не разглядел его лица. Или просто в том состоянии, в котором сюда приходят, трудно осознать, что перечить Малфою — верный способ лишиться чего-то ценного. В иной ситуации это выглядело бы как спасение. Сейчас же это было лишь желание одного хищника отобрать добычу у другого.       — Освободи дорогу и не получишь по ночу. Потому что я очень спешу.       Он притянул Гермиону к себе, как тряпичную куклу — податливую, безвольную, готовую идти куда угодно.       Мир плыл и кружился со скоростью бешеной карусели. Разговор долетал обрывками. «Боже, — мелькнула у неё сбивчивая мысль, я никогда в жизни не была так пьяна». Но это было не просто опьянение. Это был тот самый «кексик» — сдобренный эльфийской пыльцой.       — Я не хочу с тобой идти, – она рассмеялась, уже обращаясь к незнакомцу. — Если бы вы только знали… Он вообще-то меня похитил и держит в плену.       Её слова повисли в воздухе, кривым зеркалом отражая абсурдную правду.       Драко медленно, с почти болезненным усилием, оторвал взгляд от неё. Его внимание, холодное и сфокусированное, как прицел, упало на громилу. Тот был не просто велик — он был архитектурой из мышц, глыбой, заслонявшей пол-зала.       Он не стал тратить слова на угрозы, которые этот бугай всё равно не понял бы. Действие было чище, однозначнее. Палочка появилась в его руке не резко, а почти лениво — естественное продолжение воли. Её кончик остановился в сантиметре от груди «спасителя».       — Вали.       Один слог. Ледяной и плоский.       Свет скользнул по его лицу в этот миг, выхватив не черты, а суть: абсолютную, мертвенную неподвижность. Ни тени гнева, только чистая, готовая к разряду мощь. Это была не злоба, а констатация. Тишина перед гарантированным финалом. Громила уловил именно это. Узнал Малфоя. Он отхлынул, как прилив, даже не кивнув, растворившись в теле толпы, будто его и не было.       — Ну ты же сам сказал — развлекайся! — голос Гермионы взвизгнул, разрезая грохот музыки.       Она вскочила на барный стул с неожиданной кошачьей грацией, бросив вызов гравитации и ему одновременно. — Я и развлекаюсь!       И затем — обмякла. Развалилась в кресле с преувеличенной, театральной усталостью, став воплощением пассивного сопротивления.       Драко наблюдал за этим спектаклем, чувствуя, как тиски терпения сжимаются у него в висках. Она просто была под действием пыльцы.       — Если, ты сейчас же Грейнджер...       Она уже видела, как наморщился его «волчий нос». Та самая гримаса холодной угрозы, которую она сейчас преступала. Нагло. Дерзко. Потом, может быть, она вспомнит этот момент и покраснеет от стыда. Но не сейчас.        — А то что? Убьешь меня?       Малфой не стал разбираться в словах. Слова кончились. Вместо ответа он наклонился, и в следующее мгновение мир Гермионы перевернулся с ног на голову — в прямом смысле. Он взвалил её на плечо, как мешок с мукой, и двинулся прочь.       Она вскрикнула от неожиданности. И тут же поймала новое ощущение: каждый его резкий шаг отдавался в её животе пружинистым, возбуждающим толчком. Она не полностью осознавала, что с ней, но это воздействие. Ритмичное, почти животное было сильнее стыда и призраков испуга. Где-то на дне сознания теплилась мысль: они враги. Он мог убить её. Но сейчас эта мысль тонула в густом сиропе эйфории.       — Не думала, что когда-нибудь скажу это, Малфой, но ты — зануда.       Девушка обиженно закусила губу. Всё её тело, разгорячённое до каждой фибры, жаждало прикосновения. Ей хотелось просто накинуться на него, вцепиться, раствориться, забыв про условности, про прошлое, про всё. Но он стоял, как скала, и это бесило.

***

      Она подперла подбородок ладонью, скользя взглядом по барной стойке. Инструменты бармена порхали в воздухе, создавая гипнотический вихрь из разноцветных жидкостей и льда.       Разум отчаянно твердил, что она под мощным афродизиаком, что каждое её желание — химический обман.              Но тело не хотело слушать. Оно было готово отдаться первому встречному. А пока рядом был Малфой — и он действовал на неё, как валерьянка на кошку: хотелось тереться, мурлыкать, царапать и кусать. Потом будет стыдно. Потом.       — Ты занудный зануда.       — Ты мне еще спасибо скажешь, Грейнджер, — он пустил тихий, хрипловатый смешок, делая заказ у стойки. Видеть её такой — разом и дерзкой, и беспомощной было даже почти забавно.       — Что, я для тебя не так хороша, как моё первое альтер эго? — Она поймала его взгляд в тот самый момент, когда бармен начал взбивать её «отрезвляющий» коктейль. Ухмыльнулась, наблюдая, как на его идеально гладком лбу проступили лёгкие морщинки удивления — или раздражения.       Гермиона поймала эту заминку, эту микроскопическую паузу.       — Почему все такие мерзавцы как ты, всегда такие красивые? — Она облизала его глазами, медленно и оценивающе, останавливаясь на резкой линии скулы, светлых ресницах, холодной чёткости губ. Отрицать, что он чертовски красив, она не станет. Но вот что внутри… Это уже другая история.       Малфой забавляло, как она, поддавшись химии правды, готова была разболтать всё. Свои мысли, и свои желания.       — Не все, — поправил он, едва заметно склонив голову. — Только я один такой неотразимый.       — И лишённый всякого намёка на скромность.       — И это тоже, — согласился он без тени смущения, его взгляд стал тяжёлым, проникающим.        Гермиона вела себя откровенно развратно, и он понимал, что в ней говорит не её натура, а голос похоти, спровоцированный зельем. Но видеть её такой — раскрепощённой, лишённой привычных барьеров, с блеском в глазах и дрожью в пальцах, было завораживающе.       Он пихнул ей бокал. Скользкий от конденсата, холодный, покрытый тысячью слезинок.       — Пей.       Гермиона лениво, почти с отвращением провела подушечками пальцев по граням хрустального бокала. Лёд звенел, как крошечные колокольчики, будто оплакивая что-то. Она сделала крошечный, церемонный глоток и поморщилась, её губы, испачканные его помадой — алой меткой, сложились в капризную гримасу.       — Что это за гадость? — Гермиона поморщилась, отстраняя бокал, будто он был наполнен слизью. — Почему он такой невкусный? Я не могу это пить!       В её голосе звучала не просто брезгливость, а капризная, почти детская обида. Ей хотелось сохранить этот миг. Быть такой: расслабленной, забывшей обо всех долгах и войнах. Просто дрейфовать в море звуков и запахов. И этого ей хотелось больше всего.       — Он слишком сладкий, попробуй, — она нарочно подтолкнула бокал к нему, выводя из равновесия. — Ну же, попробуй, он еще и горький! — начала водить стеклом перед его лицом, дразня, как кошка играет с попавшей в лапы мышью.       —Хватит! Грейнджер. Пей его.       — Нет, он же горький!       Малфой напрягся, словно взбитая пена, но мгновенно вернулся в невозмутимое состояние.       — Добавьте ей чего-нибудь, — бросил он бармену, и тот, не задавая вопросов, плеснул густого сиропа.       Малфой снова шаркнул бокал к ней по стойке.       — Пей!       — У меня аллергия на мяту.       — Нет у тебя аллергии на мяту, Грейнджер.       — Есть!       — Хватит вить из меня верёвки. И пей.       Просто фантастика. Она сидит здесь и плюёт на него с высокой колокольни. Кажется, Гермионе всё же удалось его вывести — но не грубо, не яростно, а какой-то мелкой, изматывающей иглой. Или дело было не в способе, а в чём-то другом? Может, в том, как её губы, надутые в обиде, вдруг казались ему до неприличия привлекательными?       — Ладно, я выпью, — наконец сдалась она, поднимая бокал. — За тебя, душный. — И опрокинула его.       Когда на дне осталась лишь долька лайма, она закинула её в рот и раздавила зубами. Кислота вспыхнула на языке, резкая, обжигающая. Она даже не поморщилась, лишь сглотнула сок сосредоточенно и жёстко. Но действие зелья в коктейле начнёт спадать через пару минут.       — Даже развлечься не дал, — Гермиона не хотела заканчивать, слова текли сами, как из пробитого сосуда. — Может, это единственный раз, когда мне легче… после его смерти.       Она ожидала, что Малфой заинтересуется о ком она. Спросит. Но он не отреагировал. Или, может, он уже знал, о ком она говорит. Её разум, рассеивающийся, как дым, всё же проанализировал его реакцию. Конечно, Малфой наверняка следил за ней перед похищением. Он знал.       — Чей? — Его вопрос был коротким, как щелчок.       Она поймала вспышку интереса в его глазах. Но он тут же осекся, словно не желая лезть в дебри её жизни. Ему она была неинтересна. Или… слишком интересна, чтобы спрашивать вслух.       — Того, кто умер у меня на руках от передозировки, — её интонация усохла, стала плоской и безвоздушной.       Говоря это, она будто снова чувствовала тяжесть того тела на коленях, беспомощность своих рук, пытавшихся откачать, вернуть. Слюна внезапно загустела, слизистая рта стала сухой и липкой. Говорить о таком было сложно. Даже под зельем.       Но она растворялась. Химия делала своё дело и через пару секунд в ней не осталось ни боли, ни тяжести, ни даже памяти. Лишь пустота, лёгкая и бездонная, словно тело внезапно стало лишь упаковкой, из которой аккуратно извлекли всё содержимое.       Малфой мог наблюдать, как в замедленной съёмке, её лицо менялось. Туман в глазах рассеялся, зрачки резко сузились. А потом, волна за волной, по её шее, щекам, ушам поползла густая, постыдная краска. Краска осознания.       Гермиона ощетинилась, вжалась в спинку стула, сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Боже. Что она только что творила. Что говорила. И в чём призналась. А главное — домогалась Малфоя. Напрашивалась.       В этот момент ей хотелось лишь одного. Вспыхнуть и сгореть дотла, прямо здесь, чтобы только не видеть его лица, эту акулью ухмылку торжества, которая уже начинала кривить его губы.       — Что, стало легче, Грейнджер?       — Где уборная? — её голос сорвался, стал тонким и надтреснутым.       — Налево, — он не успел даже поднять палец, как она сорвалась с места.       Она выскочила из-за стола и рванула вглубь зала, словно спасаясь от пожара. В уборной швырнула себя к раковине, отвернула ледяную воду и стала хлестать ею по лицу, шее, груди, смывая липкий алкоголь, его взгляд, свой стыд.       Тем временем Малфой, не спеша, наклонился к стойке, делая новый заказ. Его взгляд провожал туда, где исчезла её сгорбленная, бегущая фигура — тень той развязной соблазнительницы, что была тут минуту назад.       Он кивнул бармену, и лёгкая, почти невидимая улыбка тронула уголки его рта.