Глава 15.

      2003 Флэшбэк 4.       — Это мята? — первая Гермиона облизнула губы, пока вторая пододвигала к ней кружку с чаем.       — Да, мята. Мы же её обожаем… — голос второй звучал тихо, почти с благоговением.       Она смотрела на ту, что появлялась так редко, и каждый её визит, даже мимолётный, становился островком света в сумраке её дней. Она была здесь. Живая.       — А я люблю кофе, — она чуть сморщила нос, и в этом жесте было что-то по-детски искреннее. Честно. Без намёков. Просто потому, что он тёплый, горький и пахнет, как воспоминание, которое уже не болит, а лишь слегка щемит.       Взгляд второй невольно скользнул к её руке, к тому месту, где под манжетами могла скрываться тёмная метка. Первая резко отвела руку, будто её коснулись раскалённым железом.       — Можешь не гипнотизировать мою руку Гермиона, а просто спросить. Я отвечу, — она наклонилась, отодвигая почти полную кружку. Словно уже напилась. Или торопилась. — Нет, у меня нет метки. Если ты об этом переживаешь.       — Я вовсе не… — вторая запнулась, сделав глоток чая.       Мята, обычно успокаивающая, сейчас казалась лишь горьковатой трава на фоне тревоги. Они и правда стали разными. Даже во вкусах: одна тянулась к бодрящей горечи кофе, другая искала утешения в травяных настоях.       — Я переживаю за тебя, — тихо призналась она, глядя в кружку. — Ты так редко стала приходить.       — У меня навалилось много дел, поэтому меня так долго не было.       Она не хотела, чтобы первая снова сорвалась и исчезла, как это бывало всегда. Хоть вторая понимала — та уходит ради своей цели, и винить её не могла. Но с каждым таким уходом в груди оставалась тяжёлая, ноющая пустота.       Их встречи были краткими, драгоценными. Первая говорила с ней скупо, обрывками, словно боялась сказать лишнее. И вторая чувствовала, что за этими сжатыми фразами скрывается целый мир боли, риска и тёмных дел, о которых та её щадила. И от этого щадящего молчания становилось ещё горше.       — Извини, мне пора. Я очень тороплюсь. Но спасибо за чай, — её голос прозвучал слишком ровно, как отрепетированная реплика.       Она резко отодвинула стул, и тот издал резкий, почти кричащий скрежет по полу. Улыбка, брошенная через плечо, была короткой, как вспышка фотоаппарата, и такой же безжизненной.       — И да, милая лаборатория.       Она бегло огляделась, машинально указав на полку, где красовалась колдография рабочего пространства второй — схема бесконечной битвы с проклятиями.       Девушки разошлись давно, каждая — на свой фронт. Но та, что была теперь в лаборатории, физически осталась и там, в прошлой жизни, увлеклась работой с такой яростью, будто пыталась в ней утонуть. Проверка и изучение происхождения проклятий стало не просто работой, а единственной отдушиной. В детстве они с той, другой собой, часто мечтали работать в лаборатории или врачами, как родители. Но сейчас у каждой из этих двух Гермион были свои желания и цели. И одна из них была здесь. Сжигающая себя на алтаре чужих страданий, чтобы не чувствовать своих.       — Вижу, тебе нравится твоя работа.       — Да, — ответ был сухим, как шелест пергамента. — Мне повезло с начальством. Он не выносит мне мозг, я удачно попала на эту работу. Мне повезло что меня взяли без опыта...       Мысленная улыбка, которую она попыталась растянуть, не дойдя до глаз, застряла где-то в горле. Она старалась звучать как обычно, вести диалог о чём-то простом, бытовом. Но каждое слово тонуло в фальшивой, застоялой воде прошлого. Этот разговор с самой собой был отрывистым и неловким, как встреча с другом, которого не видел годы и уже не знаешь, о чём говорить.       Потому что вы стали разными людьми. Одна — измученной, но живой. Другая — идеально отлаженным, холодным механизмом с душой, законсервированной в формалине долга. И чем усерднее её руки работали, смешивая компоненты, тем тише становился внутренний голос. Пока не превратился в едва слышный фоновый шум, в статику былой жизни.       В этом безразличии гостьи, в этой намеренной отстранённости сквозило что-то большее, чем просто спешка. Она строила стену.       Отгораживалась от всего, что могло бы привязать её к прошлой жизни, к той Гермионе, которой она больше не была. Даже от той, что сидела напротив. Любовь никуда не делась. Она просто была похоронена под слоем льда, толстым и прозрачным, сквозь который всё видно, но ничего не почувствовать.       — А, стой… — вторая Гермиона поднялась, но её движение было другим        Не таким резким, более плавным, укоренённым в привычном мире. В нём не было кошачьей грации её двойника, только человеческая, немного неуклюжая торопливость.       — Вот, возьми, — она протянула маленькую, изящную коробочку.       Первая взяла её, встряхнула у уха, брови поползли вверх в немом вопросе.       — Что это?       — Как что? Подарок, тебе, — вторая подтолкнула её руку, показывая, что нужно открыть. — Ты что, забыла? У нас сегодня день рождения.       На лице первой промелькнуло непонимание, затем — быстро подавленное осознание. Лёд дал трещину на долю секунды.       — А, да… Точно. Сегодня же девятнадцатое сентября...       Она замерла с коробочкой в руке, лёгкой, почти невесомой. И в этой паузе, в этом забытом дне рождения, которое они всё ещё делили, было больше боли, чем во всех её шрамах.       — Открывай, ну же!       Первая разорвала упаковку, и из-под бумаги выглянула простая, но изящная шкатулка. А на крышке лежала сложенная записка. Она развернула её. Коротко, чётким почерком: «С днём рождения, Миона».       Она подняла взгляд из-под лба. Не осуждение, не упрёк, лишь лёгкое, почти легкое недоумение.       — Миона, — вторая покачала головой, тыча пальцем в имя на бумаге. — Я просто подумала раз нас теперь двое, нам нужно как-то разделить имя. Оно у нас одно, но я вспомнила, как в детстве нас называли родители. Отец иногда бросал «Герми», а мама — «Миона». Вот я и решила… будет здорово, если мы поделим его, как и себя.        Она растянула улыбку, и в этой улыбке, в этой тихой гордости, было что-то глубоко родное. Словно она говорила не с отражением из кошмара, а с сестрой, которую знала всю жизнь.       Миона замерла. Словно это простое имя — «Миона» — было ключом, повернувшим в замке, который давно заржавел. Она, кажется, и правда забыла, что её когда-то так называли. Что у неё было другое имя, не то, что кричали ей враги, и не то, что она шептала себе в темноте, напоминая о цели. А просто… домашнее имя. Ласковое.       — Открой коробку, — Герми — та, что осталась Гермионой — настойчивее повторила, жестом показывая на саму шкатулку под запиской. В её голосе звучала странная, почти материнская торопливость. Распакуй. Посмотри. Это важно.       Словно то, что лежало внутри, было не просто подарком. А чем-то вроде путеводного камня. Компасом, который не даст заблудиться. Якорем, который не даст забыть, кто она. Кем она была. И, возможно, кем всё ещё могла бы быть, если бы когда-нибудь перестала бежать.       Она открыла шкатулку. Внутри, на тёмном бархате, лежал кулон. Металлический, в форме сердечка, холодный и точёный. Миона подняла его, и он тихо клацнул о стенки футляра. Она провертела его в пальцах услышав лёгкий щелчок, и створки раскрылись, как крошечная книга.       Лицо Мионы застыло. Выражение сменилось, будто её резко выдернули из одного мира и поместили в другой, давно забытый. Но от этого ещё более реальный. Она не шевелилась, глядя на фотографию внутри.       Гарри, Рон и она. Снимок был сделан в тот день, когда они играли в снежки. Она забыла, как тогда было хорошо. Как не было боли, жестокости, криков. Как она ещё не видела смерть друзей своими глазами.       Она провела большим пальцем по крошечной, почти неосязаемой коллоидной поверхности. Движение было медленным, почти ритуальным.       Герми приблизилась, и Миона словно вынырнула из транса.       — Я подумала, тебе он нужнее…       — Ты была на площади Гриммо? — голос Мионы сорвался, став резким, почти враждебным. — Я же говорила не появляться в Лондоне!       Она сжала кулон в кулаке так крепко, что костяшки побелели. Словно Герми нарушила незримую границу, зашла на её опасную территорию. Могла пострадать.       — Я лишь взяла фото, — Герми отвела глаза, пока та захлопывала створки с резким щелчком. — Я была осторожна.       — Ты понимаешь, я не могу быть с ним. Не могу его носить. Спасибо, конечно, но… пусть он останется у тебя.       «Пусть он будет у тебя». У настоящей Гермионы. Эти слова прозвучали так, будто Миона окончательно растворялась в тумане, и ухватиться за неё становилось всё невозможнее.       — Носи его в кармане. Где угодно. Только возьми, хочу что бы фото было у тебя… — Герми снова подтолкнула к ней шкатулку, но Миона резко обошла своего двойника и, не спрашивая, защёлкнула цепочку кулона на шее собеседницы.       Движение было быстрым, точным, без колебаний. Холодный металл коснулся кожи, застёжка щёлкнула у самого основания шеи с тихим, окончательным звуком. Теперь он висел на ней. Этот кусочек прошлого, этот якорь. Не на той, кто бежала, а на той, кто осталась. На той, кто мог позволить себе помнить.       — Спасибо за подарок, — её голос прозвучал тише, почти беззвучно. — Но оставь его себе. В твоих руках это воспоминание будет надёжней.       Это была последняя станция. Последняя граница, которую она не могла переступить. Взять его — значит носить на сердце не просто память, а весь груз того, что было и чего уже не вернуть. Но что-то в груди всё равно сдавливало горло. Не болью, а тёплым сожалением, будто в самом сердце осталась пустота формы этого подарка.       Она чуть подтянула губы, стараясь вложить в этот жест улыбки всю мягкость, на какую была способна. Память тела оживала на мгновение. Та самая притягательность от внимания к мелочи, к крохотной детали, которая казалась теперь частью другой жизни, идущей где-то в параллельной реальности. Той, где можно было принять подарок. Той, где можно было остаться.       — Пусть оно останется с тобой, — добавила она уже почти шёпотом, отводя глаза. — Так будет правильно. Да и я ничего не подготовила, — голос Мионы прозвучал сдавленно, почти как оправдание.       Этот порыв нежности, эта попытка близости явно застала её врасплох. Она словно окунулась в воду, от которой уже отвыкла и теперь кожу саднило от её тепла.       Она снова чувствовала себя в прошлом, от которого так яростно отрекалась. Или уже отреклась? Мысль о том, что она стала чем-то новым, иным, пугала. Но пугала, кажется, только её двойника. Вся эта новая жизнь — с бегом, с опасностью, с ясной, как лезвие, целью — не выматывала её.       Она строила её. Кирпич за кирпичом, день за днём. Это строительство делало её сильнее, острее, неузнаваемой. Совершенной. Непохожей на ту мягкую, уязвимую часть, что осталась здесь, в мирном мире, за чашкой чая.       Казалось, она давно решила: разделение пошло ей на пользу.       Она стала гибче, жёстче, быстрее. А та, что жила здесь, была другой. Слишком спокойной, слишком цельной. Именно от этой цельности, от этого напоминания о том, чем она могла бы быть, Миона и отгораживалась стеной. Чтобы не чувствовать той старой боли. Словно чем сильнее она тянулась к этой призрачной «нормальной» жизни, тем дальше ускользала её истинная цель. Единственная, что придавала смысл каждому её новому дню.       Герми смотрела на неё, и в её глазах не было упрёка, только тихое понимание, которое било больнее любой обиды.       — Ничего страшного, — сказала она, и голос её был мягким, как этот вечерний свет в окне. — Я ничего и не ждала от тебя.       И в этих простых словах, в этом отсутствии ожиданий, Миона вдруг с невыносимой ясностью ощутила всю глубину пропасти между ними. Та не ждала, потому что давно приняла правила её новой, безжалостной игры. И это принятие было последним, самым тихим прощанием.       Миона отступила на шаг, её лицо снова стало непроницаемым. Но в глазах, всего на миг, мелькнуло что-то неуловимое — не тоска, не зависть. Скорее странное облегчение. Словно она не просто отдала подарок. Словно она перевесила на Герми тяжёлый, невыносимый груз памяти, который сама больше не могла нести.       — Пусть память будет у той, кто доживёт до старости, — прошептала Миона, обходя её.       Она почти не коснулась плеча, лишь скользнула плащом, оставив за собой лёгкий шлейф влажного воздуха и чего-то ещё. Остроты полыни, может, или просто запаха дождя с тёмных улиц, которые она теперь называла домом.        — А не у той, кто балансирует на краю смерти каждый день.       У выхода она остановилась, повернулась в пол-оборота. И кинула ей улыбку. Не настоящую. Вымученную. Ту самую, что знала наизусть каждая из них. Улыбку, за которой прячется тонна невысказанного. Улыбку, которой прикрывают рану, чтобы не испугать других.       — Возможно, мы долго не увидимся. Поэтому не ищи меня если что, Гермиона. Не переживай за меня. И… — она облокотилась на косяк, положив руку на дверь, и в этой позе, в этом кратком миге паузы, читалось всё. Усталость, решимость, та самая дистанция, которой так боялась вторая.       — Береги себя, Герми.       Голос Мионы звучал тихо, но чётко, без дрожи.       Герми, всё ещё чувствуя холодок кулона на коже, кивнула. Не доверяя голосу.       — И ты береги себя, Миона.       Имя прозвучало как заклинание. Как оберег.       Миона задержала на ней взгляд. Всего на секунду. В её глазах, таких же карих, но выжженных, промелькнуло что-то неуловимое. Скорее признание. Признание того, что где-то там, в параллельной жизни, которую она отрезала, всё могло бы быть иначе.       А потом она развернулась, и дверь за ней закрылась бесшумно, поглотив её, как всегда. Оставив Гермиону одну. С кулоном на шее, с чаем на столе. С тишиной, которая вдруг стала ещё громче.

***

      Кухня в ее квартире Нью-Йорк погрузилась в тишину, нарушаемую лишь одним восковым звуком.       Нарушал её лишь один звук. Назойливый щелчок металла о металл. Она вертела в пальцах кулон, а мысли, тяжёлые и удушающие, обвивали горло сдавливающей хваткой питона.       Она рассталась с Мионой. Месяц тишины, месяц беспросветного, давящего отсутствия вестей. А пока её собственная жизнь трещала по швам, эти швы расползались с каждым днём, и никакие нитки не могли их стянуть. Гермиона лихорадочно штопала их всем, что попадалось под руку: работой, улицами, случайными разговорами, но ткань продолжала ползти. Распадаться под пальцами, обнажая ту пустоту, которую она не в силах была заткнуть.        Под столом, в резком контрасте с неподвижностью верха, ее правая нога отбивала нервную чечетку, мелкую и быструю.       Огромная, необъятная проблема завладела всем ее существом. Редкость. Непривычная, почти унизительная беспомощность. Она, Гермиона Грейнджер, та самая, что щелкала арканские руны и трансфигурационные формулы как орешки, застряла.       Она могла разгадать любую руническую формулу, сварить зелье невероятной сложности, разработать сыворотку, меняющую саму ткань магии. Но эту проблему… Эту глубокую, кровавую занозу в сердце – решить не могла. Ни логикой, ни волшебством. Бессилие обжигало хуже проклятия.       — Я побуду пока у Стивена. — Голос прозвучал из гостиной, глухой и отстраненный. — Ложись спать без меня, много работы, Гермиона.       В дверном проеме возник Уильям. Ее ровесник, маг, чье имя гремело по Америке как имя рок-идола.        Гермиона познакомилась с ним на одном из таких концертов, куда ее затащила подруга Кейт. Его харизма, огонь в глазах и песни пробили броню ее рациональности тогда, как волшебная стрела. Но сейчас в груди кололо и ныло не от амура. Будто настоящая стрела, тупая и безжалостная, вонзилась под ребра и медленно, мучительно ковырялась в плоти. Пытаясь пробиться насквозь.       — Я хочу помочь, Уилл! — крик Гермионы прозвучала не как мольба, а как команда.       Она вскинулась с места, не дав ему исчезнуть, стремительным движением преградив путь.       — Останься…Прошу тебя! Уилл. Я не смогу сделать это одна! Не смогу спасти то, что важно, если ты будешь отступать! Если ты будешь уходить! Твой отец не хотел бы этого для тебя, вспомни его...        Отец. Именно это стало точкой невозврата. Его отец погиб и Гермиона наивно верила, что семья, скрепленная общей потерей, что они вместе, помогут Уильяму устоять. Но Уильям, казалось, нашел иное убежище. Более темное. Более губительное.       — Хватит вспоминать о нем, Гермиона. — его крик рванул тишину, резкий и болезненный.       Тема родителей, особенно отца, была открытой раной, в которую Гермиона невольно тыкала пальцем.       — Я иду к Стивену на запись нового альбома! — он бросил фразу, как щит, отгораживаясь. — А не на то, что ты себе надумала! Моя зависимость в прошлом, хватит думать что я слабый…        Ложь.       Запись. Слово звучало фальшиво, как плохо сыгранная нота. Зависимость. Одержимость. Вот что жило в нем теперь, как листовой червь в некогда крепком древе. Наркотики. Он стал его новой, извращенной магией, его ложным спасением.        Уильям резко закинул спортивную сумку через плечо. Жест бегства, хорошо знакомый Гермионе за эти два года отношений.       — Я не думаю, что ты слабый, — её голос прозвучал тише, но твёрдо. Она преградила ему путь, не давая пройти дальше, будто физически пытаясь удержать его на краю. — Я лишь хочу поговорить.       Она не знала, как начать, но видеть, как он снова скользит в ту самую пучину, из которой она когда-то едва вытащила его, было невыносимо. Она не позволит ему упасть. Не снова.       — Я знаю, Уильям. Знаю, что ты снова колешься.       Пауза повисла между ними густая, тяжёлая, как смола. Воздух словно застыл.       — Знаю, что ты бросил терапию… — она сделала едва заметную паузу, чтобы собраться с силами, — знаю, что ты снова в зависимости.       Её взгляд, острый и безжалостный в своей мягкости, скользнул к его рукам. Он инстинктивно отдернул их, спрятал за спину, но было поздно. Безразличие к ней уже проступил на его лице бледными пятнами, красноречивее любых слов.         Знаю.       И не могу смотреть.       Темный свет ламп заливал его лицо, превращая некогда благородные золотые кудри в огненную гриву. В них было что-то неземное и отталкивающе притягательное, особенно в сочетании с дерзкими татуировками, выглядывавшими из-под манжет обтягивающей куртки. Гермиона никогда бы не подумала, что её может привлечь подобный тип. Эта эстетика бунтаря, пахнущего потом, сигаретами и виски.       Тогда, знакомый Кейт, после концерта затащил их в VIP-зону, похваставшись связями, и представил ей «звезду» этого бара — Уильяма. Того самого, чей вокал только что рвал тишину её черепной коробки.       Гермиона тогда была разбита. Не просто уставшая, разобранная на части, как механизм после сильного удара. Она медленно, по зернышку, собирала себя после расставание со второй собой, после потерь, после побега. Она всё ещё носила в себе траур, тихий и всепоглощающий, а в груди зияла пустота размером с кратер. Место, где когда-то билось что-то цельное.       И Уильям… Уильям был яркой, громкой, наглой заплаткой.       Он оглушал её своей музыкой, а потом, закрыв бар, пригласил её лично. Играл только для неё в полумраке, его голос, уже без микрофона. После такого внимания любая оборона могла рухнуть. Особенно когда он смотрел на неё так, будто видел не Гермиону Грейнджер, бывшую героиню, что потерпела кра а просто интересную и обаятельную девушку. Тогда он был от нее без ума.       Она помнила Рона. Тёплую, братскую привязанность, из которой могло бы проклюнуться нечто большее, но так и не проклюнулось. Она любила его, готова была отдать за него жизнь, но он оставался другом.              Близким, родным, но не тем, чьё присутствие зажигало в груди безумный, тревожный огонь и одновременно — не тем, за кого она хотела бы выйти замуж. Рон был домом. А она, в тот момент, бежала от любого напоминания о доме. Ей нужен был пожар. И Уильям горел так соблазнительно.        Но всё случилось так стремительно, что она не успела понять. Понять, как сама сгорела дотла.       — Пожалуйста, останься, — её голос, обычно такой твёрдый, сейчас звучал как последний обломок тонущего корабля.        Эта вечная её опека, этот невыносимый груз ответственности, душили его сильнее любой петли. Пусть. Пусть он сдохнет от этой дряни, если ему так хочется! Наплевать на карьеру, которая трещала по швам и рассыпалась в прах под его ногами. Наплевать даже на Гермиону, которая из последних сил, с упрямством, пыталась вытащить его из этой вонючей ямы. Её усилия были для него теперь лишь назойливым, жалким фоном, белым шумом нравоучений.       — Я ничего такого не делаю! — слова вылетали резко, отрывисто, как плевки, призванные отгородиться. — Я работаю, Гермиона. Хватит, лезть ко мне! Отойди. Гермиона, я серьёзно. Хватит нянчиться со мной как с несмышлёным сынком!       Он фыркнул, с агрессией задирая ремень гитарного чехла через плечо.       — Я пойду туда, куда сам решу. Мне нужна девушка, а не мамка, которая будет подтирать мне слюни и читать мораль.       — Ты прав, я тебе не мать что бы подтирать за тобой слюни... — прошептала она.       И злилась. Злилась на себя, на него, на весь этот бесконечно падающий в пропасть мир. Она не должна была в это лезть. Не должна была пытаться спасать того, кто так яростно отпихивал её протянутую руку. Но разве могла она поступить иначе? После стольких лет, которые лишь сейчас, задним числом, казались обманчиво спокойными. Просто иллюзией, ширмой, за которой она пряталась?       Если бы ей задали этот вопрос прямо. Любит ли она его — она бы не ответила.        Замялась бы, изобразила самую неуклюжую актёрскую игру на свете, убеждая прежде всего себя, что это не так. Но отпустить его в таком состоянии она не могла. Пусть это и не любовь, а что это тогда?        Но желание помочь, вытащить, не дать разбиться было сильнее всякой логики. Чёртов синдром спасателя, въевшийся в кости как хроническая болезнь. Её собственная зависимость. От чужой боли, от иллюзии, что именно она может всё исправить.       — Давай просто поговорим. И всё. Обещаю, мы поговорим, и ты сможешь идти куда захочешь, — она пожала плечами, изображая лёгкую, почти безразличную беспечность.        Но он-то знал, чем это пахнет. Сейчас начнётся. Опять эти разговоры по душам, прилипчивые уговоры, мольбы. А ему нужно было только одно — оглушить ломку, заглушить этот вой внутри, хотя бы на пару часов.       — Отойди!       — Нет.        И в этом коротком, отточенном, как лезвие, слове было всё. Её упрямство, её усталость, её разбитое сердце. Та самая чёртова любовь, которую нельзя было выключить, даже видя, как предмет её обожания сознательно разлагается на глазах.        Горло сдавил спазм, словно туда вбили кол.       — Поговорим потом… — буркнул он, уже направляясь к выходу, к спасительной двери в свой иллюзорный покой.       Но Гермиона метнулась вперед, как тень отчаяния, перегородив дверь своим хрупким, но непоколебимым телом. Всю себя. Она положила всю себя на то, чтобы спасти его. Каждую каплю сил, каждую минуту надежды. Она не могла, не имела права бросить его сейчас, в самый темный час.        Она должна была кинуть этот проклятый спасательный круг еще раз, даже если он отталкивал его снова и снова. Казалось, Уилл уже выплывал. Она почти вытащила его из зависимости. Но нет. Обман. Мираж. Он не выплыл. Он тонул снова, утягивая за собой и ее веру.          Вероятно, ты идиотка, Гермиона. Горькая мысль пронзила сознание, холодная и беспощадная. Спасение утопающих – дело рук самих утопающих.       Разве этого ей не говорили? Разве она сама этого не понимала? Она сделала достаточно. Больше, чем достаточно. Ее забота, ее бессонные ночи, ее попытки понять и простить – ведь Уилл, в глубине души, был хорошим парнем. Хотя порой ее посещали крамольные мысли: они – как пазлы из разных коробок. Ни одной подходящей детали. Ни черта не сходилось.       — Если тебе так хочется кого-то спасать заведи щенка, Гермиона. — слова упали, как пощечина. — Потому что я не хочу, чтобы ты бегала за мной.       Но она не бегала. Она стояла на смертельной черте между ним и пропастью, пытаясь спасти.       — Это погубит тебя, Уильям, — её голос сорвался, сдавленный комом слёз и леденящего ужаса.       Она сделала отчаянный шаг вперёд, вцепившись в его руку не с мольбой, а с яростной силой отчаяния, пытаясь стать якорем, удержать его в этом мире одной лишь хваткой.       — Ты помнишь? Помнишь, как тебя откачивали в той студии последний раз?       Картина вспыхнула перед её внутренним взором с мучительной чёткостью: синева его губ, восковая бледность кожи, хаотичные движения колдомедиков, её собственные руки, трясущиеся над его неподвижной грудью.        — Вдруг второго шанса… не будет?       — Отойди… Я блядь не шучу!       Он рванулся, разворачиваясь, и отбросил её. Не со зла, а слепо, в порыве ярости, которая искала выхода. Гермиона ударилась копчиком о край комода. Мебель содрогнулась, и всё, что лежало на поверхности, с грохотом полетело на пол. Он сам испугался того, что сделал, но для неё гораздо больнее был сам факт: он оттолкнул её. Толкнул. Волшебник отпрянул, будто обжёгшись.        Прежде чем пыль конфликта успела осесть, Уилл обернулся к ней.       — Нам нужна пауза, — выдохнул он, уже почти уходя, бросая слова через плечо, как сор. — Давай пока поживем раздельно. Не жди меня. Переночую на студии.       Дверь захлопнулась с таким финальным звуком, будто за ней рухнул весь мир. Гермиона осталась сидеть на полу среди осколков и разбросанных вещей, ощущая, как физическая боль в спине медленно растворяется в другом, большем горе. Горе того, что только что сломалось, и, возможно, уже никогда не станет прежним.        Пауза. Это слово прозвучало как приговор. Как мертвая точка на карте их отношений. Потому что Гермиона еще не знала, что эта пауза станет вечной. Что очень скоро она найдет Уильяма в их спальне. И на этот раз колдомедики будут бессильны. Передозировка. Финал. Без второго шанса. Без возврата.        Рыдания накатили волной, сломав всю плотину сдерживаемых эмоций.       Кот словно живая программа, считывавшая каждую вибрацию ее души осторожно подкрался. Теплый, мягкий комочек уткнулся в ее колени, тихо мурлыкая. Он обнимал ее своим молчаливым присутствием, единственной живой нитью к реальности в этом хаосе.        И только когда слезы иссякли, оставив, после себя пустоту и жгучую боль она машинально огляделась. И взгляд упал на пол. Туда, где среди груды сломанных вещей и обломков лежал плеер.        Тот самый магловский плеер, символ другой надежды, другой попытки спасти, другой связи. Сломан. Раздавлен тем же ураганом ярости, что унес Уилла. Исчез звук. Остался только хруст осколков под ее коленями и тихое мурлыканье кота в мертвой тишине.