Глава 16

      Страшно.       Гермиона судорожно всхлипывает, прижимая грязные, исцарапанные руки к груди, пытаясь сдержать безумный стук сердца. Она дует на пальцы, но дыхание не несёт тепла. Только влажный пар, тут же растворяющийся в могильном холоде, что давит со всех сторон тяжёлой, сырой толщей земли. Звук. С каждой минутой он всё глуше, доносится откуда-то сверху, будто из другого измерения.       Но там, наверху, нет свободы.       Там стоит Лестрейндж, дирижирующая этой казнью, как дирижёр — оркестром, изящной палочкой указывая, куда сыпать грунт. Это её очередная игрушка для удовольствия, когда «Круциатус» приедается и хочется чего-то… наглядного. Закопать. В гробу. Заживо.       Это её способ показать истинную природу «грязнокровок». Вернуть в грязь, в темноту, куда они и принадлежат.       Девушка шепчет молитвы, не богу, а образам: старается вызвать в памяти мамину улыбку, отцовскую руку на плече. И молится уже о другом — о быстрой смерти. Может, там будет теплее. Свободнее. Не будет безумного хохота, разрывающей плоть боли. Она хочет освободиться. Просто уйти, поскорее, догнать тех, кто ушёл раньше, и дождаться своей очереди на покой.       Но нет. С ней ещё не закончили.       — Ох, грязнокровка, ты выжила. Какая же ты живучая…       Голос Беллатрисы, сладкий от издевки, прорезает сознание, когда её наконец вытаскивают на свет после бесконечных часов под землёй. Кажется, из этой партии выжила только она.       — Просто находка! Я пытаю её, а она — не дохнет!       В её глазах непонимающая ярость и восхищение, слитые воедино. Она уже составляет в уме новый список пыток, которые обрушатся на Гермиону.       Она опять не умерла. Выжила. Будто там, за той гранью, её никто не ждёт. Словно на её счёте стоит жирное «не сейчас». Неужели это знак? Не милость, а приговор. Знак, что здесь, в этом аду, она вытерпит всё. И этот ад станет её отправной точкой. Её рычагом.       Мысль, острая и ясная, как осколок льда, вонзается в сознание, заглушая боль: может, её цель — не умереть в тишине. Может, она нужна здесь, на земле.       Чтобы найти каждого, кто носит Тёмную метку.       Чтобы изувечить. Чтобы свести счёты. За тех, кого они убили. За себя. За каждый вдох, сделанный в гробу.

***

      В ночной тиши воздух казался густым от разных запахов. Влажный, прохладный туман, отдающий металлическим привкусом пороха, смешивался с землистым ароматом взрытой земли. Вместе они создавали мрачную картину войны.       Белла бедная душа,             Не знала, что пришла беда.       Гермиона с палочкой, что была сравнима с острием меча. Поднялась по ступеням величественного родового поместья Лестрейнджей. Пока за спиной земля под заклинанием поедала несколько тел Пожирателей, что пытались остановить незваную гостью.       Она смогла пройти чары защиты. Теперь её помощником был Даркхолд, что открывал ей любые двери… Почти любые.       Поэтому она толкнула палочкой дверь под тонкий скрип, сделала шаг за порог. Ощущение готовности жило в каждой поре. Она так ждала этого часа. Часа расквитаться с безумной психопаткой что мучала ее и ее друзей.       Топливо той ярости, что жило в ней, будто бензин, пульсировало по венам. Брось спичку, и всё сгорит.       Белатрисса была опасной. Но теперь Гермиона её не боялась. Не боялась погибнуть или ощутить боль. Будто боль, уже заложенная в её геноме, была как часть организма.       Теперь боль несла она. Им.       Тем огненным шлейфом и слизью крови, что тянулся за ней. Она была исполнена миссией.       Гермиона переступила порог, на мгновение замерши, пятка зависла в воздухе. В этот миг кукушка в старых часах оглушительно прокричала полночь. Все было продумано. Каждый шаг, каждая возможная ловушка — её ум, заточенный болью, просчитал варианты с математической точностью.       Волшебница знала: ведьма тут. Рядом. Стоит в тени, на перевесе, сжимая свою кривую, изуродованную палочку, чтобы отправить грязнокровку в вечный сон. Но Гермиона была уверена: придется побороться. Лестрейндж за её смерть, а она — за свою жизнь. Потому что умереть просто — она ей не позволит. Не теперь.       Тёмный Лорд далеко. В доме только они двое.       Лающий, захлебывающийся смех разорвал тишину. И Гермиона поняла — вот он. Тот, кого она так искала. Беллатриса стояла совсем близко. Слышно было её прерывистое, чавкающее дыхание, сухой треск ожидания в суставах пальцев, сжимающих палочку.       — Грязнокровка. Неужели я была у тебя не первая в списке? — гаркнул голос из-за колонны, сливаясь с механическим шипением часов.       В тот же миг Гермиона отбила кроваво-красный луч чар, шмыгнув за лестницу.       Запах. Гниющих фруктов и старой пыли. Вот как тут всегда пахло. Но сегодня Гермиона заставит Лестрейндж почувствовать истинный аромат — вонь гниющей плоти, которую она ей подарит.       — Прости, Белла… — голос Гермионы прозвучал сладко, будто они подружки, поссорившиеся из-за туфель на распродаже. — Я правда собиралась сначала к тебе. Но вышло, как вышло. Ты же простишь меня?       Она прижалась к каменной колонне, чувствуя, как та вздрагивает от очередного удара. Камень треснул, осыпался, и Гермиона метнулась дальше, вглубь. Ведьма — как тень — за ней. Материализовалась прямо на пути, но не убила. Не решилась. Обездвижить. Сломать. Беллатриса смаковала этот миг, представляя, как через секунду грязнокровка будет корчиться у её ног.       — Ну как я могу не простить тебя, грязнокровка? Я так ждала нашей встречи!       Казалось, с каждым убийством у Грейнджер, как у запойного наркомана, росла доза мести. Сейчас градус ярости зашкаливал, выбивая ртуть из воображаемого градусника. Адреналин гудел в висках, пульсировал под кожей, будто заменил собой кровь, превратив её в едкую, горящую субстанцию.       — Но вот я тут. Уверена, ты счастлива.       — О, ещё как!       И Гермиона вновь отбила удар. Не атаковала. Только защищалась. А Лестрейндж, словно сбитая с толку истерящая наркоманка, колола в пространство всё подряд, жаждая быстрее поймать кайф. Обезоружить, обездвижить, обладать.       Для Лестрейндж Гермиона была ребёнком. Мало того, что Беллатриса могла аппарировать в собственном доме, так ещё и опыт в дуэлях давал ей подавляющее преимущество. И всё же эта грязнокровка была тут — самоуверенная, наглая, будто пленник с синдромом Стокгольма, самовольно вернувшийся в клетку.       Белла обошла лестничный пролёт, её острый слух и боевой опыт вычислили: грязнокровка слишком уверена в себе. До глупости.       Чёрный, вонючий луч некроза рванул туда, где, как она знала, пряталась Гермиона. Но та смогла рвануться в сторону, оказавшись за спиной у ведьмы, и выпустила в неё ослепительно-оранжевую вспышку. Свет ударил по сетчатке, выкрав у обеих секунду слепоты.       Этот бой был договорённостью, где можно калечить, но не убивать. Обе жаждали причинить друг другу как можно больше боли. Вывернуть наизнанку, чтобы кожа слезала, как шкурка с высушенного на солнце фрукта. Не убить. Осквернить.       — Прошла, чтобы отомстить за своих дружочков? — Лестрейндж вскинула палочку с ядовитой грацией. — Я всегда знала, что ты гнилая изнутри. Я говорила своему Лорду, что ты гнилая. И сейчас ты это доказала.       — Ну раз знала, — голос Гермионы стал низким, ледяным, — что ты тогда не доказала это своему безносому любовничку?       Эти слова, будто кислотой, окатили сознание Беллатрисы. Её глазища налились краснотой, лицо исказила гримаса абсолютного, бредового бешенства. Не за себя — за оскорбление Повелителя. И она рванулась вперёд, забыв про всё, кроме одного. Разорвать на куски грязнокровку.       Рывок был отчаянным – не в спешке, а в белой ярости.       Траектория её заклятия била точно в сердце. Но Гермиона вновь отбила. И ждала. Каждую секунду, каждый вздох.       — Какая же ты мерзопакостная грязнокровка. И одновременно неблагодарная, — каждый слог Беллатрисы был словно новый, изысканный яд, что годами варился у неё во рту. — Тебе выпал шанс быть подле моего Повелителя. А ты всё променяла на свою месть, которая принесёт тебе лишь новые страдания. И я уверяю — сейчас ты пожалеешь, что предала моего Лорда.       — Если ты, ещё не заметила, — Гермиона развела руки в позе то ли молящейся, то ли актрисы, вышедшей на авансцену, — я всё и делал для того, чтобы пройтись по вашим костям.       Теперь Гермиона вела себя сродни им. Могла позволить себе всё. В ней не осталось ни сомнения, ни жалости. Только чистая, алмазная концентрация мести, что она методично обрушит на эту ведьму. Время платить. Её монетой.       — Тёмный Лорд дал тебе то, о чём не смеет мечтать такая грязь, как ты! — вопила преданная слуга. — А ты, сука, всё потеряла! Но раз ты возомнила себя чёртовым ангелом смерти… — её гортанный гогот разорвал воздух, подчёркивая абсурдность слов, — как смешно!       Они двигались по залу, и Гермиона отчётливо понимала: уступает в ловкости, в стратегии. Лестрейндж была как тень, как вода. Они кружили в беззвучном, смертельном вальсе, где змея готовилась не ужалить, а проглотить её целиком. Да, Лестрейндж опытнее. Этого Гермиона отрицать не могла. Но сейчас ею двигало нечто, стоящее куда выше страха. Цель. А цель, как известно, способна нести тебя вперёд даже на сломанных костях, сквозь боль, сквозь огонь. Гермиона дойдёт до самого края.       — Но ты полная идиотка, раз сунулась ко мне! Если ты и могла обдурить каких-то мужиков, то меня — нет. Жалкая дешёвка!       — Говорит жалкая прислужница, кто всю жизнь кланялась, чтобы её считали значимой.        — Что, надоело лизать его пятки, грязнокровка? – гоготала Лестрейндж.        — Пятки лучше, чем его задница — это ведь твоя зона ответственности.       Поджигательница взвыла от злости.       Очередная вспышка. Слепящая, яростная. Осколки света впивались в стены. Гермиона прищурилась, чувствуя, как от близкого разряда воздуха волосы на её руках встают дыбом. Она не отводила взгляда. В этом свете она видела не просто противника — она видела причину. Причину каждой своей ночной дрожи, каждого шрама, каждой утраченной улыбки. И этого было достаточно, чтобы стоять. Чтобы ждать своего момента.       Она дышала ненавистью. И в этой тьме ненависть была её единственным компасом.       Гермиона, пару маховых движений, ощущала, как нагревается палочка, что отражает заклинания врага. Кожа начала жечься, кусая каждый рецептор, сжигая на пальцах узоры. Но она держала, когда палочка предательски отлетела.       Проигрыш Грейнджер.       Ты попалась.       Лестрейндж выхватила её оружие и, раскидывая каблуком обломки, подошла к Гермионе, хватая ту за волосы.        Гермиона лишь улыбнулась ещё шире, будто демонстрируя свой ровный ряд зубов. Словно именно Гермиона держала флеш-рояль, пока Беллатрисса воображала, как будет вспарывать внутренности грязнокровки.       — Ну что? Я-то думала, ты куда дольше продержишься? — лицо Беллатрисы придвинулось вплотную.       Острое, изогнутое жало её палочки со скрипом прошлось по коже, вскрывая яремную вену тонкой, кровавой чертой.       Но боли не было. Не было ничего. Ни страха, ни даже отвращения — лишь густая, ледяная пустота, что, как пар, исходила от Гермионы и заполняла пространство между ними.       — А ты и пары минут не продержалась в дуэли. Разве малыш Драко не научил тебя сражаться? А грязнокровка?       Глаза Гермионы блеснули. Точно звезда, которая не гаснет, а вспыхивает с новой, холодной силой. Она приблизилась ещё ближе, будто жаждая вдохнуть этот гнилостный, безумный дух, исходящий из уст ведьмы.       — Нам было некогда упражняться в дуэлях… — её голос стал тише, интимнее, словно она делилась постыдным, но сладким секретом. — Мы были заняты другими ночными утехами. Ну, ты понимаешь, о чём я. Хотя... — Гермиона притворно задумалась, полностью игнорируя тот факт, что следующее её слово может стать последним, — полагаю, тебе такое незнакомо. Если только у твоего Лорда…       Она согнула указательный палец, жест был нарочито небрежным, почти шутливым.       — …кроме носа, нет ещё ничего выдающегося под мантией? — Гермиона хмыкнула театрально, поднимая градус яда в своих словах, будто откармливала свинью перед убоем — жирным, сочным презрением. — Может, поэтому он такой злой.       Она видела, как мышцы на лице Беллатрисы задрожали, как её дыхание стало тяжёлым, свистящим. Это была игра на лезвии ножа, но Гермиона уже давно перестала бояться порезов.       — Ты всё же до безумия наглая грязнокровка. Я таких, ещё не видела. Но я передам Драко горсть твоих зубов в шкатулке, — она медленно провела языком по линии губ, смакуя будущие крики, которые вырвутся из этой наглой пасти. Как тогда, когда девчонка заливалась слезами под её пытками. — Чтобы напомнить ему, как пачкаться грязью.       — Тогда я передам Тёмному Лорду твою голову. Чтобы он засушил её на память.       Теперь задыхаться от боли будет не она.       Угроза прозвучала для Лестрейндж пустым звуком, и она залилась истерическим, захлёбывающимся смехом. Эта жалкая тварь ещё что-то тявкает, стоя без палочки на прицеле её оружия? Смешно! До слёз смешно!       Но её смех внезапно оборвался, когда она увидел взгляд Гермионы. В нём не было ни страха, ни отчаяния, ни даже ярости. Только пустота. Готовый сосуд, который сейчас наполнится чем-то куда более страшным. И в этой пустоте Беллатриса, впервые за долгие годы, почувствовала не искру страха, а тихий, бездонный холод.       Под раскатистый смех, прерываемый рассказами о том, что она сделает с Гермионой. Без аппариции, без звука из угла вышел Тёмный Лорд. Его силуэт был, куда чуть светлее темноты, в которую погрузилась комната от обломков и оседающей пыли.       Его палочка обвела в привычном жесте всё по воздуху, и он произнёс:       — Белла… Моя верная… — с чем-то потусторонним и неизведанным. Как странник, что ночью стучится в дом. Непонятно, впустить его или оставить в объятиях ночи.       Но Лестрейндж подскочила, и позвоночник словно спицы, что выпрямляются. С лязгом, показывая муштру.       — Мой Лорд… Вы пришли вовремя… Как всегда, – лебезила она.       Но что-то смущало её в его силуэте, где пыль, что летала по полу, слегка зашла на его тёмную мантию, будто уходя сквозь, даже не представляя то, что перед ней обман. Иллюзия. Спектакль.       Магия книги Проклятых. Создание иллюзорных чар.       Гермиона ногой вписала ей в живот. Каблук прошёл прямо в брюшную полость, сбивая психопатку с ног.       Лестрейндж опешила. Упала. Рука дёрнулась к палочке – но эта секунда промедления стала роковой. Гермиона выхватила своё оружие, вонзив кончик в солнечное сплетение врага. Одно слово и жизнь Беллатриссы превратится в выдох. Одно движение и мёртвое тело рухнет к её ногам.       Как это приятно.       — Твоя ошибка в слепой вере своему Реддлу, – каждый шаг Гермионы к ней был как удар топора, что отсекает. — И за неё, ты умрешь…       Она пустила смешок, но он был рваный, лишённый прежнего бесстрашия. Конечно, когда всё оказалось правдой, и за спиной Гермионы никого не было. Иллюзия, она смогла создать реалистичную иллюзию…       Именно ту, что позволил сделать книга. Но иллюзия была смутной, секундной, будто на большее Гермиона не могла быть способной.       Гермиона присела на мыски. Пока в голове крутились варианты того, с чего она начнёт. С более болезненного, или сначала с более спокойного, нарастая темп. Определенно с первого.       — Проверим твою выносливость, — прошипела Гермиона, и в её голосе зазвучали нотки любопытства настоящего исследователя, тестирующего механизм на излом. — Как долго ты продержишься под «Круциатусом»? Выстоишь ли?       — Я не боюсь поганую гряз…       И она завопила. Заклятие Гермионы впивалось в каждый нерв, выжигало каждую клетку. Боже, как это было… приятно.       Лестрейндж дышала, захлёбываясь, и всё же продолжала хрипеть о том, что не боится её. Что грязнокровка ничто.       — Тебе больно? — перебила её Гермиона, и её голос прозвучал не как вопрос, а как констатация. — Мне тоже было больно! — она повысила голос, и он сорвался на крик. — Им всем было больно, когда ты убивала! Когда ты пытала!       Слюна брызнула с её губ, смешавшись со словами.       — Психопатка!       — Посмотри на себя грязнокровка, — Беллатриса с трудом глотала, прикусив щёку изнутри. Оловянный вкус крови расползался где-то на задворках нёба. — Ты ничем не лучше всех. А всё ещё мнишь себя хорошей грязнокровкой?       — О, нет, может я и не лучше всех, — Гермиона медленно замотала головой, и в её движении была странная, почти торжественная грация. — Но определенно лучше всех таких как ты. И самое, ужасное для всех вас, что именно такая, как я, выкосит вас всех до единого. Вот так незадача, не правда ли? Умереть от рук такой как я? Уверена, это самая унизительная смерть для тебя Белла.       И прежде чем Беллатриса, инстинктивно попытавшаяся отвести взгляд в поисках спасения, успела что-либо понять, Гермиона взметнула палочку. Невидимый удар вжал тёмную ведьму в стену с такой силой, что, казалось, её самый мозг затрясся в черепе.       — Это правда, Белла. Я нашла Даркхолд. И открыла его. Он у меня. Грязнокровка, рождённая в магловской семье, отыскала самую всесильную книгу тёмных искусств… и теперь идёт по вашим головам. Пока твой тупой Лорд искал ее десятилетиями, а я нашла её за пару лет.       Она упивалась реакцией, наблюдая, как зрачки Беллатрисы дико дергаются, не в силах ни поверить, ни отвергнуть.       — Так скажи же мне, Беллатриса, кто из нас теперь настоящий волшебник?       В ответ — лишь хриплое сопение и сдавленный крик, застрявший в горле.       — Мой Лорд… покарает тебя… — прокаркала она, и её смех был похож на предсмертный хрип. — Никакая книжонка тебя не спасёт…       — Пусть это и не залечит моих шрамов, — холодно произнесла Гермиона, выворачивая ведьму наизнанку очередным «Круциатусом». Скорее мысля вслух так же спокойно, как если бы размышляла о погоде. — Зато я оставлю их на вас. На каждом из вас.       Всех. До. Одного.       Под дирижёрский вихрь палочки, кожа Лестрейндж стала пузыриться, как в бассейне с серной кислотой. Кратеры и смердящая гниль заполнили холл. Но запах был приятен той, что видела, как теперь она может сказать.       Они ответят… Ответят за ваши страдания. Я обещаю.       Но помнит ли она, как пахнет любовь? Помнит ли она, как звучит это? Сейчас она лишь слышит мольбу и запах смерти, смердящий гной кожи. И струйка крови из её носа, стремительно протекая по очертаниям некогда меловидного лица, что смыло войной, местью.       Кровь льётся, капая на паркет. Каплей за каплей… Будто выкачивая из неё силы.       Её план шел, словно отмеренный каплями яда. Пункт за пунктом, успех за успехом. Казалось, победа ткала свой ковёр. Но девушка, шагавшая к цели сквозь пепел и кровь, забыла древнюю истину.       Сражаясь с чудовищами, сам становишься чудовищем.

***

      Тишина в зале была гуще тумана над болотами. Пожиратели замерли, головы склонены так низко, что подбородки почти касались стола.       И только волчий вой за окнами резал эту мёртвую тишину — как нож, скользящий по горлу ночи. Тёмный Лорд сидел неподвижно, его пальцы медленно сжимали ручки кресла, пока дерево не начало трещать под напором.       Но ниже…       Под столом, в тени, где никто не видел, его ногти впивались в дубовую плиту пола. Длинные, острые, они скребли, рвали, крошили древесину, как когти дракона, разрывающего землю перед прыжком.       Грязнокровка.       Посмела.       Угрожать.       Воздух пропитался сладковато-металлическим смрадом. Напротив лежала свежеотрубленная голова Лейстрендж, её пустые глазницы ещё не успели затянуться плёнкой.       И вот — новый "подарок".       На полированном столе, где обычно лежали карты сражений и золочёные кубки, теперь покоилось лицо Беллатрисы.       Её отрубленная голова была уложена с почти церемонной аккуратностью. Волосы заплетены в знакомые чёрные косы, веки опущены, будто в дрёме. Только синеватый оттенок кожи и кривая линия разреза на шее выдавали правду: это не сон, а последний урок.       Грязнокровка не просто убила. Она оформила это как подарок, что должен насторожить их.       Потому что это было не просто убийство. Это — предупреждение.       Она идёт.       С артефактом, что может разорвать их души на клочья. С терпением паука, что плетёт сеть не спеша. И самое страшное — она играет.       Даёт им время.       Чтобы они успели прочувствовать, чтобы уверовали, что могут спастись. Перед тем, как она оборвёт их жизни.       Мёртвая голова по-прежнему оставалась бездыханной. Её иссохшие губы сомкнуты, кожа бледна. Но заклинание Гермионы витало вокруг, словно туман над болотом, наполняя безжизненную плоть призрачной энергией, заставляя веки дёргаться в неестественном пробуждении.       Голос Беллатриссы прозвучал, будто выдавлен из глотки самой Смерти. Хриплый, проржавевший, как скрип виселичных цепей на ветру. Каждое слово было похоже на последний выдох утопленника. Пузырящийся, наполовину живой, наполовину метвый.        Трещит паркет, скрипит порог —       Не спрячешься, змея, мой гнев жесток.             Ты слышал шёпот? Это не ветер, нет —                   Это я считаю твой последний вдох, Том Реддл.       Голос Беллатриссы резко оборвался. Будто сама смерть зажала ей рот ладонью, навсегда затыкая насмешки в глотке.       И тогда Тёмный Лорд вскинулся, как пружина, сорвавшаяся с предохранителя. Его пальцы впились в горло ближайшего Пожирателя — того, что стоял слишком близко, дышал слишком громко, был слишком живым.        — Как! Как эта грязнокровка могла одолеть её?       Тишина в зале была абсолютной, если не считать резкого, нервного шелеста чешуи. Нагайна, почуяв ярость хозяина, беспокойно сдвинулась у его ног.       — Вы все… – он медленно обвел взглядом сгрудившихся Пожирателей, и этот взгляд заставлял их внутренне сжиматься, – несостоявшиеся кретины.       Он плавно, почти невесомо направился к ближайшему магу, и тот, словно загипнотизированный, не смел отступить.       — Ответь мне, Фенрир… – имя прозвучало мягко, ядовито. – Ты считаешь себя идиотом?       — Н-нет, мой лорд, – серобородый оборотень выдавил из себя.        — Тогда объясни, – голос Тёмного Лорда внезапно стал леденяще разумным, полным искреннего, страшного любопытства, – почему сборище моих верных слуг не в состоянии изловить одну девчонку? Одинокую. Безродную.       Он отвернулся, и в его спине читалось не просто презрение, а глубочайшее, личное оскорбление.        — Беллатриса Лестрейндж… пала. От руки этой грязи. Вы хотите, чтобы я в это поверил? Что в честном поединке… – он снова обернулся, и его глаза, казалось, светились алым, – моя лучшая воительница уступила выскочке? Или… – он сделал паузу, дав ужасной догадке повиснуть в воздухе, — или хотите что бы я поверил что грязнокровка сильнее вас? Или это так и есть и мне нужно убить всех вас, потому что от вас никакого проку! Найти и изловить слабую грязь не в состоянии...       Он начал расхаживать, его мантия шелестела по каменному полу.        — Орден Феникса мёртв. Я лично проследил за этим. Не осталось никого, кто посмел бы даже прошептать это имя. И всё же… — он резко остановился. — И всё же из пепла является это. И начинает охоту. На моих людей. Скажите мне… – его шипящий шёпот был обращен ко всем и ни к кому, – что я упустил?       И в этой тишине, где был слышен лишь его собственный гнев и страх его слуг, зрело холодное, безжалостное понимание: игра изменилась. На доске появилась новая фигура. И он ещё не видел всех её ходов.       Они не дышали. Не моргали. Будто если пошевелятся — следующий горло будет их.       Как эта ничтожная мразь, эта грязь под ногтями великой истории, осмеливается бросать ему вызов? Как смеет она ползать по его миру, вырезая верных ему Пожирателей одного за другим, словно садовник, полющий сорняки?       Он не боится её. Он — взбешён.       Она скользит меж теней, как та самая заноза, что впилась ему под кожу: невидимая, но отравляющая каждый вздох.       Не просто убивает — оскверняет. Каждая смерть — насмешка. Каждое тело — послание, выложенное из обглоданных рёбер и пустых глазниц его бывших соратников.        — Чем ты там занимаешься?! — обратился Том к Драко. — Привести вторую Грязнокровку ко мне ! – Реддл взметнулся к Драко, и тот ощутил, как метка вспыхнула – раскалённая, нагревающая плоть. Не просто приказ. Это было неумолимое повеление, от которого нельзя было сбежать. Нельзя ослушаться.       Голос Лорда взрезал тишину, как тухлое лезвие по гнилой плоти. Каждый чувствовал — этот запах. Тот самый, что оседает на задней стенке глотки, как плесень на дне забытого гроба.       Хотелось закурить.       Забить лёгкие ледяным ментолом, выжечь эту вонь разложения... Но не сейчас.       — Всё идёт по плану, мой Повелитель, — голос Драко прозвучал неестественно гладко, как масло, льющееся на ржавые шестерни. — Осталось совсем немного. Книга будет у вас. И девчонка тоже. — Он сделал едва заметную паузу, вкладывая в следующие слова убедительную, почти медицинскую холодность. — Слишком грубые пытки сейчас лишь усложнят установление связи между двойниками, мой Лорд. Она должна быть цела.       Он искал оправдания? Любого, лишь бы не вести её сюда сейчас?        Лишь бы не видеть, как Реддл будет методично, камень за камнем, разбирать её разум на составляющие. Выуживая знания, как вынимают жемчужину из раковины, не заботясь о том, что сама раковина треснет.        Пусть это и не принесет пользы, но Реддл явно отыграется на второй грязнокровке хоть таким образом.       И неужели Малфой скажет, что угодно, что бы избежать этого?       Но Малфой уже нашёл слова, почтительно, с ледяной логикой объяснив, что любая жестокость теперь — лишь помеха на пути к её «двойнику», к той самой цели, что затмевает всё.       — Я почти настиг её, мой Лорд. Осталось совсем немного времени. Вы же знаете… — Его губы растянулись в улыбку, которую он не чувствовал, которая была лишь мускульным сокращением. — Я не подведу.       — Я не подведу… Я не подведу… — слова Реддла эхом бились в висках всех, шипя, как пар в котле под давлением.       Любой другой за такие слова уже мог кричать под «Круциатусом». Но это было озвучено Малфоем. Чья служба, и его результаты были безупречным щитом. Высококачественное служение, как тончайшая броня, за которую не мог ухватиться никто в этом кругу.       Именно Драко был тем солдатом, что не знал ни сна, ни усталости. Только одержимость: служить и исполнять. И это знание давало ему право на тихую, почти незаметную дерзость.       — Уверен, она сама придёт за своей второй частью. И я приведу её к вам. В этом можете не сомневаться, мой Лорд. — Его голос был твёрд, как сталь. — Она ошибётся. И эта ошибка станет для неё последней. То, что она сумела прикончить пару магов, не делает её великой волшебницей. Она всё та же запуганная грязнокровка, — он позволил себе лёгкое, почти презрительное движение головой, — Она слаба, и ей осталось недолго. Вы получите книгу, я принесу ее вам в руки. Книгу и на ней ее голову.       Тёмные, лишённые ресниц глаза Повелителя прищурились, застыв на нём, когда речь зашла о книге.       Маги вокруг, съёжившиеся в тени, лишь переглядывались. Как этот юнец, почти мальчишка, говорил почти на равных, сохраняя убийственную субординацию? Пока другие готовы были обмочиться от одного взгляда Реддла, Малфой стоял прямо. И это сбивало с толку. И больше всего — подтверждало его статус. Не просто верный. Не просто слуга.       Его личный щит.       Не потому, что метка сжимала его волю. Нет. Потому что Драко – цепной пёс. Верный. Послушный. Без права на "нет".       И даже если бы Том приказал вырвать себе глаза – он бы выполнил. Без колебаний.