Глава 17

      Гермиона провела остаток дней, не выходя из комнаты. Она возвела вокруг себя незримые, но непреодолимые стены и тлела внутри них в одиночестве. Стыд был густым и тяжёлым, как смог, заполнявший пространство до самого потолка.       То, что было в клубе. То, что она наговорила Малфою. Каждое воспоминание о том, как она липла к нему, как жаждала его, вызывало новую волну жара, подступавшего к лицу. Она хотела его с такой же отчаянной, химической силой, с какой организм требует дозу дофамина.       С Малфоем она так и не пересекалась после этого. Дом был настолько огромен, что при желании в нём можно было блуждать днями, не встречая ни души. Вероятно, он обитал в северном крыле. Том, что выходило окнами на мрачное, поросшее хвощем озеро. Но даже следуя от своей комнаты до библиотеки через анфилады залов, Гермиона поняла: в доме, кажется, кроме них, двух слуг, никого не было.       Складывалось стойкое ощущение, что Малфой живёт здесь затворником.       С учётом того, что его подолгу не бывало дома, а когда он был — его присутствие не выдавалось ни звуком, ни шагом, это было больше похоже на существование призрака в собственных владениях. Вопрос о том, живут ли здесь его родители, отпал сам собой. Гермиона знала, что они мертвы.       Но что происходило в те моменты, когда её запирали? Это не подчинялось расписанию, не имело логики.       Она вспоминала каждое прикосновение, и казалось, его пальцы до сих пор лежат на её коже инеем. Но этот иней был не морозным, не обжигающим. Он был… приятным. Обидно отрезвляющим, способным растопить лёд внутреннего оцепенения.       Гермиона сидела на кровати, в наушниках, сквозь любимые мелодии пробивался навязчивый внутренний кинофильм, который она не могла выключить. Ненавидела ли она Малфоя? Безусловно.        Но отрицать, что этот контакт был для неё важен — не могла.        Дело было в чём-то более базовом, первобытном, чем симпатия. В физическом желании, в инстинкте, который она не контролировала. Ей отчаянно хотелось почувствовать себя значимой. Хоть для кого-то любимой и нужной. Последний год она стала забывать, каково это. А было ли это у неё вообще?        После смерти Уильяма она не позволила себе сблизиться ни с кем. Да и была ли та связь с самим Уиллом настоящей любовью? Она не могла ответить. Возможно, это всё ещё была вина за его смерть. Тот смертельный груз, который она взвалила на себя, виня, что не смогла спасти. Хотя в реальности это не её вина, что он оказался в зависимости.       Но с того дня она ушла в работу с головой, пытаясь захлебнуться в делах, чтобы не чувствовать.        А теперь этот поцелуй в лифте что-то сдвинул. Подвинул огромную плиту внутри неё. Теперь она с мучительной ясностью понимала, как жаждет этого. Как ждёт простой улыбки, обращённой именно к ней. Взгляда, в котором её любят. Где она кому-то нужна. Где от неё не отрекаются, а принимают её помощь. Поддерживают, а не бросают.       Мысль о том, что её постоянно бросают, сверлила сознание, как дрель. Она сидела в тишине, слушая биение собственного сердца, и осознавала: лифт с Малфоем не дал ей того, чего она хотела. Но он обнажил рану. И теперь эта рана, холодная и оголённая, ныла пустотой, требуя хоть какого-то тепла. Даже если это тепло будет исходить от того, кто причиняет боль.       Как бы она ни отказывалась это признавать, но даже она сама — вторая Гермиона — чувствовала себя брошенной. Та, первая, ушла. И в один день она лишилась всех, кто был хоть сколько-то близок, включая саму себя. Словно от неё оторвали кусок плоти и души, заставили существовать с пустотой внутри, которая гудит, как ветер в печной трубе.        Она знала, что та Гермиона отправилась мстить. И от этой мысли было невыносимо больно. Не только ради безопасности они тогда редко виделись, почти не общались. Жили параллельно, как тени друг друга. Она думала, что та в беде, готовилась самой отправиться на поиски, хотя та строго-настрого запретила.        Гермиона знала себя слишком хорошо и потому не винила её.       Понимала её решимость, свою же собственную целеустремлённость, ещё до того, как осознала, во что та ввязалась. Когда она узнала, что первая вращается в кругу Пожирателей, то сначала испытала шок, граничащий с онемением. При встрече она устроила ей часовую нотацию, но та спокойно объяснила — это необходимо, и привела столько аргументов, что волей-неволей пришлось смириться.       Но при этом, она всё равно чувствовала себя брошенной.       Гермиона так жаждала чего-то из мира магии. Не палочки или силы, а той цельности, что была утрачена в ужасе прошлого, но всё же связана с временами, когда у них были друзья, по которым она так тосковала. Первая была её частью. Той, с которой хотелось говорить обо всём, как с сестрой, которой у неё никогда не было. Но её не было рядом.       Миона могла исчезнуть и Гермиона сидела как на иголках, шепча беззвучные молитвы, лишь бы та не натворила ничего, что повлечёт за собой ещё большие беды. Или её труп не оказался бы приколотым к воротам Хогвартса для всеобщего посмешища.       Но теперь, когда она узнала, что та отыскала древний артефакт, в ней вспыхнуло странное, извращённое чувство гордости. Даже перед самой собой. Это было словно доказательство себе и всем, кто называл её грязнокровкой, недостойной учиться в Хогвартсе. На что она на самом деле способна. На что способна Гермиона Грейнджер.       И всё же это не отменяло страха. Мысль потерять и её, последнюю, кто хоть как-то был ей дорог, пожирала изнутри. Гарри, Рон таких в её жизни больше не осталось. Была только она. Её вторая половина. Её отражение, ставшее самостоятельным и ушедшее в темноту.       Девушка потянулась, чтобы перелистнуть трек в плеере, но в списке внезапно зазвучала мелодия. Та самая. Она пронзила сознание, как копьё, вышвырнув её в прошлое. В то прошлое, где она жила обычной жизнью с мамой и папой, училась в Хогвартсе, где всё ещё пахло чернилами, книгами и надеждой.       И этот трек, как катализатор, раскрыл в душе новую трещину. Которую она так отчаянно пыталась закопать, но не могла.       Потому что вместе с музыкой вернулось всё: запах того дня, переживания, щемящее чувство, что когда-то она была целой. Не тенью. Не эхом. Не половиной. А целой.       До сих пор, спустя дни, она чувствовала себя как после жестокого похмелья, когда воспоминания накатывают обрывочно, по кривой. Хотелось стереть себя с лица земли, просто чтобы избавиться от этого позора. Но её рациональная часть, та, что не спала даже под кайфом, пыталась успокоить: это говорила не она. Не её воля.       И всё же в ней открылось что-то, чего она в себе почти не знала. Да, Гермиона выпивала — редко, но случалось. Помнится, однажды в клубе с Кейт они чуть не угнали чей-то велосипед. Но то было веселье, молодость, глупость. И даже тогда она чётко видела грань. Черту, за которой лежала пропасть: упасть в объятия первого встречного лишь бы не идти домой одной. Тогда она эту грань не переступала.       А в тот раз с Малфоем. Может, он был не «первым встречным». Может, он был тем, с кем она могла бы уйти, даже если бы была в трезвом уме. Потому что считала его привлекательным. Привлекательным идиотом.       Вот так, грубо и точно, она могла бы описать его. Опасным. Магнитящим. Отталкивающим и притягивающим одновременно, как край пропасти, на который страшно и невозможно не смотреть.       Она собрала себя в руки, с силой выгоняя мысли о нём, и снова перелистнула трек, пытаясь забыться. Ей нужно было думать о другом. Найти способ не дать ему убить первую Гермиону. Так ещё и самой не сорваться в бегство, которое, она знала, обернётся провалом. Именно Малфой сейчас был той границей, тем буфером между ней и куда большей опасностью.       Недели его отсутствия тянулись, мертвые и беззвучные. Не было даже призрачного шанса на астральную проекцию. Что могла связать её с первой частью, с ней. Как тогда Миона больше не приходила, но не потому что не хотела. Малфой. По его велению только они могли поговорить. Малфой, даже на расстоянии, железной хваткой контролировал всё: каждый физический вход, каждый выход, любое движение энергии, будто сам воздух в поместье был пронизан его волей.       Гермиона чувствовала себя не пленницей, а призраком, обречённым скитаться в огромном, вымершем теле особняка. Она жила одна, если не считать двух безмолвных эльфов, в этом лабиринте из тёмного дерева и холодного камня. Теоретически ей не запрещалось ходить везде, но на практике северное крыло, где, как она понимала, когда-то обитали родители Малфоя, стало для неё запретной зоной. Не из-за заклятий, а из-за их портретов предков.       Они не просто плевались оскорблениями. Они вели настоящую, изощрённую травлю. Их слова, шипящие и полные вековой ненависти, липли к коже, как ядовитые репейники. Иногда это превращалось в игру.        Где она пыталась предугадать, какое новое унижение они для неё приготовили, какой изысканной казни пожелают от молодого хозяина для такой, как она. Но её настоящий интерес вызывало другое. Она, осторожно, пыталась выведать у них что-то о покойных хозяевах особняка, о бессмертии Малфоя.       Ответом был хор яростного отторжения. Они воротили носы, желали ей мучительной смерти. Такой подробной, что ей приходилось убегать, затыкая уши. Самое абсурдное (если слово «абсурд» вообще применимо к её положению) случилось в библиотеке. Портреты там так яро мешали читать, осыпая её потоком грязи, что Тинки, с каменным выражением на обычно безмятежном лице, взяла и перевесила их. Всех. Лицом к стене.        Тинки оставалась для неё островком тихой, почти безмолвной доброты в этом море враждебности. Но Плесноплюй.       Его ненависть не ограничивалась словами. Она материализовалась в виде мелких, мерзких пакостей. Он не просто оскорблял — он целился.       Липкие, окрашенные плевки, больше похожие на комки ядовитой слизи, уже пару раз попадали ей на кроссовки. Ах, да, как она могла забыть — он ещё и грозился укусить.       «Я тебе пальцы-то покусаю, грязнокровка!» — было его любимым обещанием.        Но дальше угроз дело не заходило. Вероятно, хозяин всё же наложил на него запрет причинять реальный вред. И эльф, скрепя сердце, исполнял приказ: приносил еду, нехотя отвечал на бытовые вопросы. Хотя стоило Гермионе коснуться темы хозяев или их предков, как он замолкал, начиная яростно тереть ухо, будто пытаясь стереть сам вопрос.       Именно поэтому Гермиона перестала есть то, что приносил он. Её паранойя, отточенная за месяцы плена, рисовала на тарелках невидимые узоры яда. Пока Тинки не раскусила, в чём дело, и не взяла доставку провизии под свой контроль. «Плесноплюй не трогал еду, — коротко заверила она, ставя перед Гермионой поднос. — Я сама несла из кухни».        Жаловаться Малфою? Нет. Даже если бы он был здесь. Не видеть его после всего, что произошло в клубе, было даром.        Вместо этого она читала. И практиковала. Тихо, по ночам, в своей комнате. Магию без палочки, сложную и капризную. Каждое удавшееся заклинание, каждое сдвинутое с места перо было крошечной победой, кирпичиком в стене её будущего побега.       Но ночи… ночи были другими. Особняк затихал тогда не в мирной тишине, а в гнетущей, живой немоте, глухой, как внутри бронированного танка. И в этой немоте она чувствовала. Не слышала, а именно чувствовала кожей — что-то ходит.        Что-то темное и голодное, готовое прийти из самой тьмы и сомкнуть челюсти. Никаких доказательств. Только животный, первобытный сигнал тревоги, неумолчно звонящий где-то в основании черепа. Страх был уже не только перед Малфоем или Пожирателями. Он исходил от самого дома. И этот дом, казалось, ждал, когда она ослабеет настолько, чтобы стать его частью.        Однажды, решившись наконец прогуляться по коридорам — осведомившись предварительно у Тинки и получив подтверждение, что Малфоя нет, Гермиона шла, почти неслышно ступая по паркету.       Не успев завернуть за угол, она наткнулась на приглушённый, шипящий разговор.       — Тебе мало было тогда? — голос Тинки, обычно безмятежный, сейчас резал воздух, как лезвие. Послышался короткий, звонкий шлепок. Оплеуха, отдающаяся эхом в тишине. — Если хозяин узнает, что ты в неё плюёшься, он не просто пинков отвесит.         Плесноплюй закряхтел. Звуком, полной старой боли и злобы.              — Оно того стоило! И Плесноплюй не жалеет, что плевался в грязнокровку! — его шёпот был ядовито-гордым. — Пинки стоят того!        — Ты глупый эльф. Она не причастна к тому что было тогда… Это не она.        — Ещё как она! Поганая грязнокровка! Плесноплюй бы ей глаза выгрыз… — он не успел договорить, чем хотел бы вырвать, потому что Тинки, видимо, грубо пихнула его.       Их голоса, бормоча и шипя, стали быстро удаляться вниз по лестнице для прислуги.                 Но последнее, что Гермиона уловила, прозвучало как приговор, обрушивший последнюю стену сомнений:         — Она не виновата. Не она это сделала с ними. И хозяин знает это…       Голос Тинки исчез, но слова остались. Зависли в воздухе. И в голове Гермионы щёлкнуло как всегда, тихо, чётко, необратимо. Будто последние кусочки мозаики, которые она бессознательно собирала все эти недели, вдруг встали на свои места. Сложившись в картину такой чудовищной ясности, что от неё перехватило дыхание.       Значит…       Значит, её первая часть, её двойник, её вторая половина — убила его родителей. Люциуса и Нарциссу. Теперь всё встало на свои места. В совсем другие, страшные координаты. Не просто охота на врага Тёмного Лорда. Не задание. Не политика.        Вот почему он ищет её с такой ледяной, методичной яростью. Вот почему никакие её отговорки, никакие попытки остановить его не сработают.                 Она — она — убила его мать и отца. И он не простит. Никогда. Никакие доводы, никакая жалость, никакая логика здесь не сработают. Это уже не поручение от Реддла. Это личная цель, окрашенная в багровый, кровавый цвет. Он хочет не просто передать её Лорду. Он хочет самолично оторвать ей голову. Вырвать сердце.       Её собственное сердце пропустило удар, замерло, а потом забилось с такой силой, что звон отдался в висках. Осознание пришло волнами: холодная констатация факта, а за ней — леденящий страх.       Проблема теперь была не в том, попытается ли он и её убить в конце. Проблема была в том… как он с ней обойдётся? И что, если в следующий раз она встанет у него на пути, попытается спасти первую себя, и он не просто оскалится. Не просто отшвырнёт. А устанет.       Устанет от её настырности, от её вечных попыток спасти. И убьёт. Просто и эффективно. Обеих. Как отмахнётся от надоедливой мухи.       Но странно, этот леденящий вывод не вызвал в ней паники. Не запугал. Напротив. Он словно очистил поле, стёр всё лишнее. Страх был, да. Но поверх него нарастало что-то иное, холодная, железная решимость.       Хорошо.              Пусть так.       Пусть у него личная война. Теперь она есть и у неё.       Она будет пытаться остановить его. Потому что не может потерять ещё и себя. Не отдаст ему на растерзание свою вторую половину. Не позволит вычеркнуть из мира ту часть, которая, пусть и стала убийцей, пусть и ушла в тьму, всё равно остаётся ею. Её болью, её яростью, её отражением.       Даже если для этого ей придётся встать между ними. Между молотом его мести и наковальней своей собственной идентичности. Она встанет. И будь что будет.

***

      Гермиона сидела на краю каменного бассейна в заброшенном саду поместья.       Лето заканчивалось, если оно здесь вообще было. Вечный холод, пасмурное небо, свинцовое и низкое. Создавалось ощущение, будто день сжимался до размера почтовой марки. Она не успевала оглянуться, как поместье накрывала густая, непроглядная ночь.       Она болтала ногами, закатав джинсы, чувствуя, как холод воды проникает сквозь ткань. Книга в её руках была дочитана — ещё один том из списка, который она составила для себя. Сегодня это были трактаты по её узкой специальности: «Этиология тёмных воздействий: паттерны и инверсии» и «Некротическая биомантика: когда заклятье становится болезнью».       Она не могла не восхищаться глубиной этих работ. Читая их, погружаясь в сложнейшие схемы распада души и методов её восстановления, она испытывала странный восторг. Вряд ли ей когда-либо удалось бы прикоснуться к таким знаниям в обычной жизни, а не в библиотеки Малфоя.       Она читала жадно, с ощущением, что должна впитать всё до того, как покинет это место. Как будто могла оставить себе хоть эту добычу, маленькую компенсацию за нахождение тут.       Дни сливались в клейкую, бесформенную массу, в которой она, словно Рапунцель, даже не пыталась покинуть башню. Она мотнула ногой, вспенив темную воду бассейна, и поняла, что ступни уже онемели от холода.       Поднялся ветер, резкий и предсказуемый, неся с собой первые, едкие ноты осени. Она поднялась, вылезая из воды, и, раскатав джинсы обратно, в последний раз огляделась.       Пустынный замок, заросшие дорожки, и где-то там, на невидимой границе, щит, опутывающий дом защитными чарами. Она поправила толстый том под рукой и потянула себя обратно, в каменные объятия особняка.       Здесь, на задворках, с книгой в руках, ей было чуть легче дышать. Но одиночество никуда не уходило, оно лишь становилось острее, принимая форму. Дома, в своей старой жизни, была работа, которая помогала справляться с проблемами. Здесь же проблемы накапливались, множились, и в тишине библиотеки её начинало грызть чувство вины. Она сидит и читает, в то время как её двойника, её вторую половину, преследуют голодные псы всего магического мира.        Её собственное заточение казалось ей мягким, почти академичным по сравнению с теми «американскими горками», через которые, вероятно, прошла первая. Что она пережила? Гермиона никогда не спрашивала напрямую, понимая, что причина их разделения кроется в чём-то ужасном.       Она не смела винить её ни в чём, лишь безмолвно сочувствовала, даже не представляя масштаба боли, которую та унесла с собой.       Она изо всех сил пыталась помочь. Предлагала поговорить, разобраться, поддержать. Но та всегда вежливо, а порой и резко, уводила разговор в сторону.       «Со мной всё хорошо», — твердила она.       Но Гермиона видела, что это не так. Она махала руками, пыталась достучаться, кричала в пустоту между мирами: «Я здесь! Я выслушаю! Я помогу!» Но Миона, казалось, никогда не слушала, считая, что знает лучше.       Так же она постоянно думала. А кто тогда была она?       Кто из них настоящая Гермиона Грейнджер? А кто — побочный продукт заклинания?       Она старалась не погружаться в эти трясины саморефлексии. Она всегда считала их цельным человеком. Двумя половинками одной души, разбросанными по разным реальностям. И не позволяла никому, даже самой себе, усомниться в этом. Особенно когда первая пугала её своими методами, своей холодной жестокостью. Но она всё равно любила её. И переживала за неё куда сильнее, чем за себя.        Она была готова броситься под удар, лишь бы оградить её от беды. Но самое страшное заключалось в том, что та, похоже, думала точно так же. Они двигались по замкнутому кругу, не в силах понять, кто первым подставит грудь, а кто окажется сзади, обречённый на вечные угрызения совести.       Она боялась того дня, когда одна из них окончательно умрёт, защищая другую. Или, что ещё хуже, того дня, когда она не успеет поймать её, не удержит от падения в бездну, и тогда до конца дней будет винить себя: недостаточно старалась.       Всегда недостаточно. Как недостойная Гермиона. Подделка. Та, что не заслужила жить счастливо, пока её вторая половина варится в этом котле боли.       Гермиона поднималась по ступеням. Почти свернув в коридор, ведущий к её покоям, когда резкий хлопок аппариции рассек воздух прямо перед ней.        Гермиона инстинктивно замахнулась книгой, как дубиной, готовая проломить череп любому, кто осмелился так появиться. Но движение замерло, когда её взгляд столкнулся с двумя зрачками цвета ржавой воды. Мутными, немигающими.       Монтегю. Он ловко перехватил книгу, которой она махнула, и, не обращая внимания на её попытку ударить, с любопытством прочёл название:        — Этиоло… инверс… Что за херь ты читаешь? Я только «тёмную магию» понял», — пробормотал он, вертя толстый том в руках, будто это диковинная безделушка.        Гермиона отступала, чувствуя, как сердце начинает отбивать тяжёлый, похоронный ритм. Где эльфы? Где Малфой? Как он мог оказаться здесь?        Разве без ведома хозяина кто-то может войти в поместье? Вопросы метались в голове, не находя ответа, уступая место леденящему осознанию: сейчас произойдёт что-то мерзкое. Его вид — подвыпивший, с неустойчивой ухмылкой, говорил сам за себя.        Но было в нём что-то ещё. Она не могла понять, пьян ли он до потери сознания или же находится под чем-то иным. Под контролем, под чьим-то влиянием. Он странно моргал, будто веки залипали попеременно, движения были резкими и в то же время заторможенными, как у марионетки с перепутанными нитями.        Её профессиональная часть, тот самый специалист по лечению тёмных воздействий, уже анализировала симптомы, пытаясь поставить диагноз: наложенное подчинение? Империус?        Или что-то более изощрённое, связанное с искажением воли? Но времени не было. Она не успела даже достроить мысль, как его рука впилась ей в предплечье. Цепко и больно, пока мир снова взорвался хлопком аппариции.

***

      Гермиону вывернуло в пространство, которое было то ли гостиной, то ли чьим-то кабинетом. Мрачным, с высокими потолками и камином, в котором вопило полено. Она отшатнулась, оттолкнув его, и в ответ получила лишь порцию хриплого смеха.       — Мы повеселимся, и я верну тебя, обещаю... — Монтегю одним небрежным движением снял с каминной полки бокал и отхлебнул.       Пьян, — резюмировала она про себя. Но это знание не стало оружием. Напротив, оно лишь усилило ощущение ловушки.       Холод, уже не просто от страха, а физический, полз по её коже цепкими, членистыми лапами.       — Что ты хочешь? — её голос прозвучал резко, но вопрос повис в воздухе недолго. — Зачем ты притащил меня сюда? Как ты вообще попал в дом?       Гермиона сыпала вопросами, пока он лишь раздражённо фыркнул, явно не настроенный на объяснения. Хотя вывод напрашивался сам: эльфы, конечно же, впустили его. Он же друг? У него наверняка есть такая возможность. Она даже не знала, был ли Малфой дома в тот момент, но мысль о том, что он не позволил бы так просто забрать его «пленницу», утвердительно закрепилась в сознании. Значит, его не было дома.       На секунду Гермиона даже уставши обмякла. Читать в поместье Малфоя было куда приятнее, чем быть здесь. Особенно когда все вокруг, кажется, ненавидят её одним молчаливым, ледяным взглядом.       — Повеселиться, — выбросил он коротким смешком, который срезанировал по тишине поместья, будто гнусный, нежеланный звонок.       — Он знает, что я тут?       Услышав фамилию, которую она не назвала, но явно подразумевала, собеседник гаркнул коротким, сухим смехом.       — Узнает.       Двери приоткрылись, впуская Нотта. Тот без тени удивления оглядел Гермиону, будто ставя галочку в невидимом списке, и хлопнул в ладоши, словно приветствуя желанного гостя. Прибывшую как долгожданный приз.       — Грейнджер и ты тут. Ты привёл её.       — Ну да, — Монтегю развёл руками, и слова соскользнули с его языка легко. — Ты же сам сказал, нам не хватает веселой компании...        По тому, как это прозвучало, стало ясно: это не просто похищение. Это будущая пытка для неё и развлечение для них. Внутри всё сжалось. Она никогда так отчаянно не желала знать, где Малфой.       Он — воплощение всего, что она ненавидела. И всё же теперь он был единственным знакомым ориентиром в этом безумии, тенью, за которую готова была ухватиться. Мысль о том, её двойник, мог почувствовать её беду и прийти, была одновременно отравленной соломинкой и островком безумной надежды. Но как она узнает?       — Нам тебя не хватало, — растянул Грэхэм, цокнув языком.       Звук был отвратительно влажным в гробовой тишине комнаты. Его голос налился фальшивой, сиропной игривостью, под которой сквозила стальная бритва жестокости.       Его взгляд скользил по ней, не как по человеку, а как по предмету, оценивая потенциал для забав. Казалось, он уже перебирал в голове сценарии, один ужаснее другого.        Судя по развязным позам, хаосу из пустых бутылок и приглушённой, давящей музыке, они притащили её на одну из своих грязных, закрытых тусовок. Внутри всё скрутилось окончательно. Осознание накрыло с ледяной ясностью: сейчас она станет тем, над чем будут потешаться. Не человеком, а объектом. Свиньёй с яблоком во рту на их пиршественном столе. И аппетит у этих гостей был весьма специфический.       — Дружище...        Тео обхватил ладонями отёкшее, побагровевшее лицо Грэхэма, похлопывая по щеке в пародии на братское утешение. Голос её звучал слащаво-медово.       — Какой же ты молодец.       Было глупо не уловить в этих словах двойной счёт, скользкую усмешку, притаившуюся за показным одобрением. Но Гермионе сейчас было не до анализа. Её сознание сузилось до щели под дверью, до рывка, который предстояло совершить. Она мысленно перебирала ноги, готовя мышцы к спринту, когда они наконец отодвинулись, освободив проход.       — Ага… — Грэхэм бессмысленно качал головой, всё ещё пребывая в трансе этого «дружеского» сговора.       Ломая мозг над тем, как выудить грязнокровку у приятеля, что спрятал её у всех на виду.       Они были Пожирателями, не считавшими таких, как она, за людей. А тот факт, что сейчас у них был карт-бланш. Та самая Гермиона, но в другом лице, та, что всегда стояла костью в горле, сводило им скулы в напряжённой, голодной ухмылке. Насколько они ненавидят её по пятибалльной шкале? На все сто. И теперь возможность позабавиться над её двойником казалась им не просто удачей, а изысканным, долгожданным счастьем.       — Пошли, пить… — слова Монтегрю оборвались на полуслове, рассечённые внезапными чарами из палочки Нотта.        Это произошло так молниеносно, что Гермиона дёрнулась, как на нитке. Осознание, что Нотт ударил своего не насмерть, а чем-то парализующим, оглушающим, на мгновение обезоружило её самой своей неожиданностью.        Нотт ловко подхватил оседающее тело под мышки, с почтительным видом уложил его в кресло, негромко бурча о неподъёмной тяжести.               — Ну ты и толстяк. Надо сказать Астории, чтобы меньше тебя кормила.       Он усмехался, поправляя манжеты, пока укладывал друга, ловким движением ноги отодвинув бокал, который бесшумно приземлился на ковёр.                  В этот миг Гермиона рванула к двери.        — Не стоит сбегать, Грейнджер. Мы, собственно, тоже уходим.       Девушка застыла на полпути, будто наткнувшись на невидимую стену. Он не обернулся, лишь его голова повернулась вполоборота, профиль замер, обращая к ней холодную, отстранённую линию щеки. Он слегка сдвинул брови, и в этой фальшиво-учтивой манере словно пытался не выглядеть опасным. Или Теодор Нотт всегда был таким. Харизматично-угрожающим, как ядовитая рептилия в бархатных перчатках.        Парень изящно извернулся всем корпусом и теперь стоял напротив, преграждая путь не телом, а одним лишь взглядом. Он протянул руку ладонью вверх, жест неестественно плавный и выверенный.        — Прошу, — произнёс он с интонацией светского кавалера, приглашающего на менуэт.              Гермиона не понимала. Он уводил её? Зачем?       — Куда? — выдавила она, голос хриплый от недоверия.       — Подальше отсюда. Ты же не думала, что я оставлю тебя в этом зверинце? Берись за руку. И давай свалим в безопасное место. — он наклонился чуть ближе, делая вид, что делится постыдным секретом. — Я, понимаешь, выиграл в покер у одной весьма обезьяноподобной личности, и теперь он жаждет моих внутренних органов в качестве реванша. — Он отвел глаза, изображая легкую неловкость. — Да и, собственно, он застал меня с его женой. Неловкий конфуз, конечно. Поэтому, если мы сейчас оперативно не эвакуируемся, меня, возможно, лишат моих яиц. Поэтому уходим отсюда.        Он склонил голову набок, и падающая на лоб непослушная прядь добавила ему вида бесшабашного повесы. Он мог, казалось, хладнокровно прикончить кого угодно и тут же выпустить глаза невинного котёнка, чтобы тут же получить прощение.       — Без них мне будет как-то непривычно. И непрактично.