Часть 23

      Гермиона стояла, уперев руки в бока, и окидывала взглядом царство полумрака и пыли. Лабораторию в глубине подвала Минора, куда привела её эльфийка, теперь можно было считать полем её битвы. Или величайших открытий. Место, которое отвёл ей Малфой для работы.       Было темно, сыро и невыразимо не уютно. Воздух висел тяжело, как погребальный саван, пахнущий застойной магией, пылью веков и чем-то кисловатым.       Но когда Тинки щелкнула длинными пальцами, пространство озарилось. Ярким и тёплым, серебристо-медовым сиянием, будто разлился свет полной луны, запертой в подземелье.       Пока Тинки мельтешила по кабинету сгоняла паутину призрачными движениями, ворча под нос о запустении, в котором пребывала лаборатория после смерти старого хозяина. Гермиона медленно вдохнула.       Спертый, густой воздух наполнил лёгкие, как эликсир из самой сути магии. Терпкий, сложный, с нотами окисленного металла, засушенных трав и времени. Это была её стихия. Как же она скучала по этому запаху.       Но даже в этом упоительном коктейле чувствовалось нечто щемящее, будто стены хранили не только тайны открытий, но и эхо чужих страданий, отзвуки тёмных ритуалов, вскрики, застывшие в камне.       — Ох, я приберусь, не сомневайтесь, мисс! — пищала эльфийка, её тонкий голосок звенел, нарушая гнетущую тишину. — Тут столько лет… О, тут ещё никто не работал так усердно со времён старого хозяина! Место вздохнёт, обретёт новую жизнь, вы увидите!       — Спасибо, Тинки, — абсолютно автоматически ответила Гермиона, проводя пальцем по корешку толстого фолианта на ближайшей полке.       Всё здесь дышало и шептало о чём-то старинном и глубоко алхимическом. Никакого смешения с маггловским оборудованием, как в её образцовой министерской лаборатории, где она работает (или точнее сказать — работала?..). Гермиона отвлеклась от созерцания запылённых склянок и зелий на полках, пока Тинки, суетясь, расчищала рабочий угол.       — Ох, эта лаборатория не видела живых магов со времён… смерти мистера Малфоя, — погрустнела Тинки, вытирая тряпкой стол.       — Люциуса? — мгновенно обернулась Гермиона.       В голове всплыл образ: холодные, надменные черты Люциуса Малфоя. Вероятно, он был хозяином этого места, подумала она, и, наверное, перевернулся бы в гробу, узнав, что его сын пускает сюда такую, как она. Грязнокровку, да ещё и с разрешением рыться в его наследии.       Но она не угадала.       — О, нет, мисс! — эльфийка даже подпрыгнула, замахав руками, будто отгоняла саму мысль. — Это была мастерская прадеда молодого хозяина. Господина Себастьяна Малфоя. — её голос понизился до благоговейного, полного суеверного страха шёпота. — Он был… архимагом. Чернокнижником. Искателем. Говорят, он создал много… открытий… именно в этих стенах. Очень важных. И очень… тёмных.             Имя повисло в воздухе тяжелее свинца, плотнее самой тьмы. Себастьян Малфой.       Гермиона медленно провела ладонью по шершавой, прохладной поверхности рабочего стола. Под пальцами — столетия. Она почти физически ощущала, как здесь, на этом самом месте, выстраивались в ряд склянки с зельями, названия которых не найти в учебниках. Это место не было просто заброшенной комнатой.       Это была колыбель. Колыбель деяний предка Драко, место, где ковалось наследие, от которого у нормального волшебника кровь стынет в жилах.       В груди шевельнулось нечто большее, чем просто интерес. Трепет пробрал до костей. Она стояла не на пороге лаборатории. Она стояла на пороге истории. Истории, что писалась кровью, тёмной магией и амбициями целой династии, вплавленными в камень этих стен.       — Тёмных… — эхо её голоса прозвучало тихо, почти благоговейно.       Гермиона подняла глаза и встретилась с огромными, влажными глазами эльфийки. В них плескался тот самый суеверный страх, что заставляет даже самых смелых понижать голос до шёпота в присутствии древних тайн.       — Что именно он здесь создавал, Тинки? Ты… что-нибудь помнишь? Что-то, что тебе рассказывали?       Эльфийка заёрзала, её уши беспомощно задрожали.       — Тинки… Тинки помнит только запахи, мисс. — эльфийка задрожала, её большие глаза заметались по углам, будто ловя движения теней. — Запах озона после вспышек… горький, как полынь. Прадед молодого хозяина не позволял даже переступать порог его лаборатории. Никому.        Тинки прочистила горло, но звук вышел сдавленным, болезненным. То, как собеседница съёжилась, буквально стараясь стать меньше, сказало Гермионе яснее слов: ничего доброго здесь не происходило. Никогда.       — Но… но это было так давно. Я уже и не припомню, — торопливо, почти сбивчиво отвела она тему, стараясь не вдаваться в подробности ужасов, что могли здесь твориться. В её взгляде читался чистый, страх — не только за себя, но и за то, что молодому хозяину не понравится её болтовня.       Прежде чем Гермиона успела что-то сказать, из проёма двери донёсся ровный, лишённый интонации голос.       — Себастьян изучал тёмную материю в её… наиболее прикладном аспекте. — Драко облокотился о косяк, его фигура чёрным силуэтом резала медовый свет. — Он изобрёл с полдюжины заклинаний, которые Пожиратели до сих пор используют с особым удовольствием. Будь он жив… он бы стоял по правую руку от Лорда. Не как солдат. Как главный архитектор. Самый умнейший чернокнижник.       Гермионе стало не по себе. В её голове всплыли не абстрактные «исследования», а конкретные, жуткие образы: запертые клетки, немые, полные ужаса глаза невольных подопытных. Маглов, волшебников, существ. Звуки, которым нет названия.       В горле застрял ком, как баскетбольный мяч. Находиться здесь стало не просто неуютно, а физически невыносимо. Давило. Гнело. Казалось, сами стены источали что-то липкое, тёмное, въевшееся в камень за десятилетия.       Гермиона слышала о таких местах. Лаборатории, где Пожиратели смерти варили проклятия, оттачивали убийственные заклинания, смешивали зелья, способные свести с ума или стереть в порошок. Это было одно из них. Колыбель тьмы, спрятанная в недрах старинного поместья.       Но главное — другое. Она не могла понять, с какими чувствами Драко говорит о своём прадеде. В его голосе не было ни гордости, ни стыда. Только глухая констатация факта. И всё же, он пустил её сюда. Зная, кто она. Зная, что её кровь, та самая, которую его род презирал столетиями.       Значит, в нём не было той липкой, въедливой злости, что жила в остальных Малфоях. Или он просто научился её прятать.       — Но… это было давно, — продолжил Драко. — Мой прадед понёс наказание. Его поймали за создание подобного. Министерство отняли лицензию, лабораторию, имя. Многие из его разработок так и не были применены в… окончательном решении.       Даже Драко, признанному пожирателю, выросшему среди жестокости, было не по себе от рассказов о пытках, что здесь проходили. В детстве, совсем юнцом, он подслушивал шёпот слуг, и от их шёпота волосы вставали дыбом, а по спине бежали ледяные мурашки.       — Я могу работать со всем? — она медленно обвела глазами это царство запретного знания. Её голос звучал не как вопрос, а как первый ультиматум.       Драко кивнул, коротко и резко, давая разрешение.       — Тогда мне нужна палочка. — её рука вытянулась в пространство между ними. Требовательный жест, не знающий сомнений.       Она его вылечит. А значит, он будет слушать. Лекарь имеет право на инструмент. И точка.       — Я не смогу работать без палочки, Малфой. — Голос ровный, без тени истерики. — Её отняли ещё тогда, те маги... Так что без неё я бесполезна. Думаю, ты это прекрасно понимаешь.       — Ещё как, — сдавленный, хриплый звук вырвался у него из сжатых челюстей.       Отдать ей палочку было сравнимо с передачей ключей от всех внутренних дверей Минора, от всех своих тайн. Но Малфой был бы не собой, если бы не попытался сохранить последнее слово.       Он медленно, почти церемониально вытянул руку. В длинных, аристократичных пальцах замерла палочка. Виноградная лоза, знакомая до последней прожилки, но не ее. Новая. Гермиона шагнула вперёд, не раздумывая, рука сама потянулась к дереву, уже чувствуя тёплый, пульсирующий отзвук своей магии. Пальцы почти соприкоснулись.       Она не успела даже нахмуриться — мысль ударила запоздало: откуда он знает? Откуда ему известно, какая у неё была палочка? Словно он собрал на неё досье, изучил каждый миллиметр. Или просто так хорошо знал ту, другую Грейнджер, что понял: она всегда выбирает виноградную лозу. Всегда.       — Спаси... — слово застряло в горле.       Палочка не суждено было лечь в её ладонь. Драко отдёрнул руку в тот самый миг, когда она лишь коснулась гладкого дерева подушечками пальцев.       Гермиона стиснула зубы. Ну конечно. Просто так он не отдаст.       — У нас с тобой условие. — Голос Драко звучал ровно, чеканя каждое слово. — Я отпущу тебя домой, когда ты преуспеешь. И обещаю: никто и ничто в этих стенах тебе не навредит. Но не думай, Грейнджер, что с палочкой в руке ты перестанешь быть моей узницей. Ты здесь, потому что я ищу вторую тебя. И ты останешься здесь, пока я её не найду и не убью. Вздумаешь что-то провернуть — я узнаю. И не надейся, что с палочкой ты сможешь мне навредить.       Он говорил с абсолютной властью, с холодной уверенностью человека, контролирующего каждую нить. Древняя магия поместья гудела в стенах, напоминая: она здесь в клетке, какой бы золотой она ни была.       — И чтобы избежать проблем... — Драко на мгновение зажмурился, будто сама мысль о Грейнджер причиняла нервоз, — а я знаю, что ты и есть ходячая проблема, палочкой будешь пользоваться только в рабочее время. И только в этой комнате. Понятно?       Гермиона сглотнула, сдерживая рвущиеся наружу слова. Промолчала. Да, она не собиралась бежать — пока перед ней такой ценный экземпляр для изучения. Но где-то на задворках сознания мысли о побеге с палочкой в руке вспыхивали и гасли, разбиваясь о ледяную реальность. Даже с ней у неё нет шансов против бессмертного.       — Пока мы делаем одно дело, — голос её прозвучал ровно, почти спокойно, — я не попытаюсь сбежать.       Гермиона не могла спорить с этой позицией. Она была пленником. Но ощущения клетки, цепей, насилия не было. Особенно когда перед ней лежало такое поле для работы, о котором она и мечтать не смела.        Разновидности зелий, редчайшие компоненты, библиотека. Если бы они находились в иных отношениях, она бы визжала от восторга. Но сейчас эта роскошь обжигала, как раскалённый уголь.       — Тогда я тоже хочу выдвинуть условия, — её голос прозвучал тихо, но с новой, стальной нотой.       Она сделала шаг вперёд, сокращая расстояние, словно переставляя фигуру на шахматной доске, пытаясь сбить соперника с его холодной, выверенной позиции. Она понимала. Понимала глубоко и ясно.       Малфой отчаянно хочет избавиться от своего облика. Даже бессмертие, которое, возможно, даёт проклятие, не приносит ему радости. Оно — яд, а не дар. И она могла использовать это. Хотя это выглядело чудовищно — они нужны были друг другу как человек — воде, как утопающий — соломинке. Их зависимость была взаимной, позорной и абсолютной.       — Ты предоставляешь мне не просто доступ, а полное, беспрепятственное сотрудничество. Никаких скрытых и утаённых симптомов, никаких… сюрпризов от твоего прошлого. — Она смотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда. — Я задаю вопросы — ты отвечаешь честно. Даже на самые неприятные.       Пока она сделала паузу, давая следующему условию набрать нужный вес.       — Ты не вмешиваешься в мой метод. Как бы тебе ни хотелось ускорить процесс. Я руковожу лечением. Ты — пациент. Эти роли не обсуждаются.       Она стояла, едва дыша, ожидая его реакции. Она только что оформила их странный союз в жёсткие, почти клинические рамки.       Драко чуть подался вперёд, и его холодный запах, как мох на северной стороне камня, коснулся её ноздрей. Она даже не заметила, как Тинки бесшумно испарилась, оставив их наедине с этой гнетущей тишиной и друг с другом.       Ей стало неловко, жарко, тесно от такого внезапного сокращения дистанции. Он словно нависал, физически перекрывая ей мир, намеренно сбивая с толку, смешивая угрозу с интимностью. Но всё же его рука разжалась, и палочка скользнула в её ожидающую ладонь. Тёплый, знакомый толчок магии пробежал по запястью до самого сердца.       — По рукам, — его голос прогудел низко, почти у неё над ухом. — Но из поместья выбраться ты вряд ли сможешь. Даже если вздумаешь… навредить мне своими жалкими попытками — он слегка наклонил голову, и его дыхание коснулось её виска, — помни, что любую твою мысль я прознаю раньше. И будут последствия. Тебе не понравится, Грейнджер. Так что постарайся не глупить. Ради продуктивности нашего… сотрудничества.       Гермиона не шелохнулась, пока её пальцы не сомкнулись вокруг дерева палочки, не впились в него, как в якорь. Какая бы она ни была умная, вероятность, что у неё хватит сил и духа навредить такому, как Малфой, стремилась к нулю. И не потому, что боялась. А потому, что не хотела.        Он был её образцом, её самой сложной и важной загадкой. Как бы это цинично ни звучало, она теперь не хотела уходить, пока не найдёт ответ. Одержимость гнала прочь страх.       Она останется с ним. Даже если это называлось сидеть в заложниках. Даже если эти стены помнили крики. Потому что теперь среди этих теней висела и её собственная, ненасытная любознательность, жажда распутать этот клубок боли и магии. И это была самая прочная цепь из всех возможных.       — Не собираюсь глупить, Малфой, — тихо, но чётко произнесла она. Её глаза горели не страхом, а холодным, сфокусированным пламенем предстоящей работы. — Ты — мой проект. И я довожу свои проекты до конца.       Он задержал взгляд на её лице, ища насмешки, слабину, обман. Не нашёл. Только эту невыносимую, решимость.       — Рад это слышать, — прошипел он, наконец отступая, разрывая это наэлектризованное пространство между ними. — Тогда не теряй времени. Лаборатория твоя. Я буду в кабинете. Тинки даст тебе всё необходимое.

***

      То, что она узнала о Малфое, перевернуло её мир. Точнее, наклонило плоскость её мышления под тем самым углом, где всё наконец обрело чёткий, пусть и тревожный, смысл.       Она утонула в работе. Полностью. Без остатка. Получив доступ к лаборатории, она словно ввела себе чистый глюкозы прямо в мозг. Девушка влилась в исследование с таким рвением, что оно перестало быть работой. Оно стало миссией.       Она не хотела признаваться в этом даже себе, но это было так. Изучение Малфоя, попытка вычленить из его крови формулу, способную лечить сотни других, стала её новым смыслом.       Малфой стал ее смыслом.       Впервые за долгие месяцы заточения в его поместье… нет, впервые за долгие годы — она ощутила это с жгучей ясностью. Годы, когда одиночество кусалось, как голодный зверь, и она топила его уже не в вине, а в бесконечной работе. Теперь же у неё была Цель. Цель, способная принести пользу в масштабах, о которых она раньше лишь мечтала. И она не собиралась её упускать.       Драко Малфой был тем самым недостающим компонентом, живой пазл, в котором была спрятана разгадка. Её глаза горели, а пальцы слегка дрожали не от страха, а от осознания: он был здесь. В её распоряжении. Ключ к её величайшему открытию.       Она осваивалась в лаборатории, продумывая план, и мысль о том, что у неё теперь есть палочка, лишь добавляла решимости. Она могла сбежать. Попытаться. Но теперь, зная, какой ценнейший объект для изучения лежит перед ней, уйти было немыслимо. Он сам предоставил ей поле деятельности и своё тело в качестве материала. Отказаться? Это было бы преступлением против науки, против её собственной сути.       Где-то на периферии сознания теплилась мысль о том, что нужно быть рядом, чтобы остановить его, не дать навредить её двойнику. Она была уверена: не позволит ему причинить зло. Ни за что.       Главное было в другом. Она наконец могла узнать, кто он на самом деле. Разгадать его сущность. И здесь её разум разрывался.       С одной стороны, Малфой должен был быть объектом. Голым фактом, набором симптомов и аномалий, исключительно для научных целей. Но другая сторона… другая сторона упрямо видела в нём человека, который лёг под нож, чтобы стать этим. Почему?       — Как ты стал таким? И когда?       — В тот период... — Драко сделал паузу, и в этой паузе уместилась целая вечность. — Когда твоего Поттера убили. Больше пяти лет назад.       Слова упали в тишину, как камни в стоячую воду. Гермиона физически ощутила, как круги расходятся по всему её существу.       — И как именно? — спросила она, и голос её накренился, как парус под слишком сильным ветром, стараясь быть тише, мягче, чтобы не спугнуть эту редкую минуту откровенности.       Чем больше он рассказывал, тем сильнее в ней разрасталось что-то странное. Что-то, похожее на сочувствие. Она не могла понять, откуда оно берётся. Неприязнь никуда не делась, она всё ещё тлела где-то в груди, старая, привычная. Но что-то давно согнулось под тяжестью обстоятельств.       Может, это был тот самый человеческий фактор, о котором столько говорят, но никто не может объяснить? Сочувствовать даже такому как Малфой.       — Тёмный Лорд заставил тебя?        Вопрос хлестнул его, как удар под дых. Маг дёрнулся, едва заметно, но она уловила его реакцию. Его глаза вспыхнули, и в этом пламени плеснулась такая боль, что Гермионе на миг показалось: сейчас он провалится в неё с головой. Но он не имел права показывать уязвимость. Особенно перед ней.       — Нет, — выдохнул он, и в этом выдохе зашипела злость. — Я сам выбрал.       Осекся. Словно наткнулся на невидимую стену. Словно понял, что должен сказать ей правду, ту самую, которую прятал за семью печатями.       — Меня таким сделал один маг. Но я пошёл на это... осознанно.       Гермиона не сразу разобрала смысл. Но что-то в его интонации, в том, как дрогнули уголки губ, в том, как он отвёл взгляд, подсказало. Его воля была не такой уж и свободной. И если бы он действительно жаждал той силы, что получил, если бы гордился ею, он бы ни за что не позволил Гермионе лечить его.       А он позволил. И это было важнее любых слов.       Судя по его тону, по его язвительной злости, он не был тем, кто жаждал этого «дара». Скорее, её анализ подсказывал: его обманули. Или недоговорили. И теперь сила, темная магия, были для него не сокровищем, а проклятием, тяжёлым грузом, который делал его… человечнее в её глазах.       Гермиона верила, что докопается до правды. Узнает истинные мотивы.       И тогда она видела в нём уже не объект, а пациента. Того самого человека в больничной палате, которого нужно выслушать, понять, к кому нужно подойти, чтобы узнать симптомы. Из их разговоров сложилось впечатление, что его никто никогда не лечил. Никому не было до него дела.       Все жаждали видеть в нём лишь безжалостную сущность, и он играл эту роль, потому что ни один человек, который мог бы протянуть руку, не сделал этого. Каждый просто плевал на его боль.       Это добавляло ему чего-то живого в её глазах. Она представляла, как он, возможно, пытался вернуться к тому, кем был раньше, а не к верному солдату Тёмного Лорда. Но никто не хотел помочь. В этом и было его настоящее одиночество. Не в отсутствии людей вокруг, а в том, что среди всех этих людей не нашлось ни одного, кто мог или хотел его спасти.       А судя по характеру Малфоя, он бы и не попросил. Никогда.       И вот она, Гермиона, стала тем лучом, который наконец пробился сквозь плотно заколоченные доски его личного ада. Первой, кто протянул руку. Кто согласился помочь, разглядев за чернотой и гнилью его души что-то прежнее.       Возможно, того, кто пошёл на всё это не ради власти, а ради спасения матери. Ради её защиты.       Малфой закатал рукав, обнажив бледную кожу с сеткой синеватых вен. Гермиона профессиональными движениями наложила невидимый магический жгут выше сгиба его локтя, ощущая под пальцами прохладу его кожи и лёгкую пульсацию крови.       Всё это время она чувствовала на себе его взгляд. Тяжёлый, изучающий. Он наблюдал за каждым её движением. Как она продезинфицировала участок, как взяла специальный шприц с иглой, покрытой серебряной насечкой для лучшего забора крови. Как осторожно ввела её в набухшую голубую вену.       Её собственное дыхание чуть участилось — не от страха, а от сосредоточенности, от осознания интимности этого момента.       Шприц наполнился тёмно-багровой и она аккуратно извлекла иглу.       Малфой спрыгнул со стола, отбросив ватку, которую она протянула. Конечно, зачем? Магическая плоть затянула крошечную ранку быстрее, чем капля крови успела скатиться по коже.       Затем последовал осмотр. Когда он снял верх, Гермиона упорно смотрела куда угодно, только не в его лицо. Ей казалось, ему скучно, но в этой скуке сквозило какое-то глумливое удовольствие от её смущения.       Наверняка он сравнивал её с той, другой Гермионой. Уверенной, несгибаемой, которая никогда бы не позволила себе покраснеть. А эта, что проводила осмотр, изо всех сил старалась, чтобы щёки не пылали так явно.       — Повернись, — скомандовала она, и голос прозвучал чуть резче, чем нужно.       Он послушно повернулся спиной, и она наложила на его тело сложный диагностические чары. Светящаяся сетка просканировала его, проецируя в воздухе полупрозрачное изображение скелета, органов, магических потоков. Гермиона вглядывалась, ища аномалии, несоответствия, изучая его изнутри с холодной, хищной любознательностью учёного.       И тут её внимание привлекла область у нижних рёбер справа — странное затемнение, не похожее на орган. По привычке, не отрывая взгляда от проекции, она потянулась рукой, чтобы нащупать это место на его реальной коже, проверить, есть ли там уплотнение.       Не успела кончики её пальцев коснуться его боков, как он усмехнулся, не оборачиваясь.       — Так не терпится полапать меня, Грейнджер?       Кажется, он только этого и ждал. Его тело и впрямь было завораживающим. Рельеф мышц атлета, хотя он казался несколько высушенным, измождённым. Он не походил на того, кто мог голыми руками ломать шеи, но она-то знала: в его крови таилось достаточно магии, чтобы творить вещи, противоестественные человеческой силе.       — А ты привык, что тебя все так… «лапают»? — Она нахмурила брови, и её голос стал резким, почти хирургически холодным, чтобы отрезать любые намёки на двусмысленность. — Потому что я сейчас провожу клинический осмотр.       Она отвернулась, не замечая, как угол его рта дёрнулся в кривой, почти невидимой улыбке. Пока она поспешила вернуться к процессу, запирая каждую эмоцию за бронированной дверью профессионального тона.       — Структурных аномалий я не обнаружила. Твои органы, их функции в текущем, статичном состоянии в пределах нормы. Однако, — она сделала паузу, подбирая точные слова, — когда ты подвергаешься трансформации…       — Когда я что? — Он натянул водолазку, — Когда я превращаюсь в то животное?       — Да, — Гермиона прочистила горло, но голос её оставался ровным и безличным, как страница учебника. — Мне необходимо наблюдать тебя в активной фазе метаморфоза. Я видела тогда изменение твоих пальцев и, предположительно, челюсти. Это указывает на структурную перестройку скелета, схожую с остеогенезом у ликантропов, но, судя по всему, более контролируемую и обратимую. — Она сделала пометку в блокноте, стараясь не смотреть на него. — Процесс должен сопровождаться лизисом, это разрушения клеток в организме и регенерацией костной ткани в ускоренном режиме. Процесс трансформации... Это… болезненно?       Она подняла на него взгляд, ожидая подтверждения или отрицания, готовясь записать симптом. Но Малфой не шевельнулся. Он просто смотрел в пространство перед собой, и его голос, когда он заговорил, был лишён всякой интонации. Был плоским и пустым, как выжженная земля.       — Боль… — Он произнёс это слово, словно пробуя его на вкус и находя его безвкусным. — Боль для меня стала фоном. Статикой. Когда тебя раз за разом разрывают на части, сжигают заживо или пытаются сожрать заживо… потому что твоя задача выполнить задание Темного Лорда — устранить вожака стаи там.. или... его сородичи решают, что твои конечности — это неплохая закуска… Боль перестаёт быть ощущением. Особенно когда ее становится так много, ты перестаешь ее ощущать. Она становится… данностью. Атмосферным давлением. Ты не чувствуешь её — ты просто знаешь, что она есть.       Как знаешь, что воздух влажный перед дождём. Только этот дождь идёт всегда.       В его словах не было хвастовства. Только усталая, выветренная горечь, въевшаяся в самые связки его голоса. Да. Для него боль, вероятно, была как зуд старого шрама. Далёкий, притупленный сигнал о травме, которая уже стала частью ландшафта его тела.       Тысячи смертей и возрождений. Он не просто терпел боль. Он забыл её первоначальный, острый смысл. Он утратил чувствительность к ней, как утрачивают обоняние к постоянному запаху. И в этом угасании простого человеческого страдания было что-то нечеловеческое. Что-то статичное.       — Для полноты картины необходимо изучить тебя и в активной фазе трансформации, — констатировала Гермиона, глядя на свои записи.       — Вряд ли у тебя получится, — Малфой продолжил одеваться, натягивая чёрную кожаную куртку, похожую на униформу мрачного ордена. — Эта… тварь не слишком идёт на контакт.       — Она слушается тебя? Или только твоего хозяина?       Драко замер на мгновение, поправляя воротник. В его глазах мелькнуло что-то неуловимое — тень обиды или горькой усмешки.       — Больше своего хозяина, — бросил он, не оборачиваясь. — Чем меня.       Гермиона вдруг отчётливо, до тошноты ясно поняла: он знает своё место в этой иерархии. Знает и никогда не сможет его изменить.       Но ужаснее было другое. Тварь, что жила в нём, дышала его лёгкими, билась в его крови, эта тварь слушалась не того, в ком обитала. Не Драко. А того, кто стоял над ним.        Лорда, который был горд, что в его коллекции появился ещё один идеальный солдат.       Она вспомнила ту ночь. Железную хватку на горле, животный ужас, исходивший от него волнами. Но затем — внезапное отпускание. Это не было похоже на слепой, неконтролируемый приступ ярости.       — Но ты же не убил меня в ту ночь. Значит, контроль возможен. Что ты ощущаешь во время трансформации? Ты остаёшься собой, или сознанием запертым в изменяющемся теле? Или это… нечто иное, чужое, в котором ты лишь пассажир?       Она собирала симптомы, как мозаику. Каждый ответ мог стать ключевым фрагментом, способным объяснить природу явления и, возможно, путь к его излечению.       Малфой сделал паузу, раздумывая. Молчание затягивалось, но Гермиона ждала. Ей нужно было знать всё.       —То, что я увидела, — начала она, когда он так и не ответил, анализируя вслух, — оно основано на нейронной картине. У классических ликантропов в период полнолуния наблюдается полное подавление префронтальной коры и гиперактивность лимбической системы — это делает их абсолютно неконтролируемыми. Но у тебя… — она мысленно вызвала изображение его проекции головы, — у тебя эти структуры не угнетены. Они видоизменены. Создана новая, патологическая нейронная сеть, которая не замещает твоё сознание, а… интегрируется с ним. Ты не теряешь себя. Это не потеря контроля. Это симбиоз.       Она произнесла это как окончательный вердикт, отложив перо. Её ум, острый как бритва, долго жевавший данные, наконец выдал вывод.       — У меня есть гипотеза, — тихо произнесла Гермиона, и в её голосе звучало не сочувствие, а холодное, почти пугающее научное озарение. Она смотрела на него так, будто видела не человека, а уникальный магический феномен, достойный многотомного исследования.       — Твой «другой» облик… он не временный. Он постоянный. Базовая форма, в которую ты был трансформирован тёмной магией. А этот… — её взгляд скользнул по его лицу, по рукам, по тому, как неестественно прямо он держал спину, — человеческий облик — всего лишь временная оболочка. Личина, которую ты поддерживаешь ценой колоссальных усилий и постоянного питания нифилимами.       Она подалась вперёд, и в её глазах зажглись искры исследовательского азарта.       — Ты не превращаешься, как оборотень, подчиняясь циклу. Чудовищный облик у тебя постоянный. — Она говорила быстро, но чётко, каждое слово ложилось в фундамент теории. — Значит, задача не в том, чтобы уничтожить тот облик — это, вероятно, убило бы тебя. Задача — стабилизировать человеческую форму. Сделать её постоянной, а не временной. Это потребует не изгнания тёмной магии, а изменения её вектора. Она вшита в тебя на клеточном уровне, изменила саму структуру твоего существа. Но если мы сможем перепрограммировать это влияние, снизить его агрессивное воздействие… — её глаза блеснули, — возможно, я смогу не просто вернуть тебе человеческий облик, но и сохранить твою силу. Или, если ты выберешь иной путь — полностью восстановить того, кем ты был до… трансформации.       Тишина повисла между ними, тяжёлая и звонкая. Гермиона смотрела на Драко и видела не врага, не узника, не жертву. Она видела уникальный случай, сложнейшую магическую аномалию и, как истинный учёный, уже прикидывала, с чего начать исследование.       Она сжала челюсть, осознавая чудовищность своего же вывода. Он не был человеком, временно теряющим форму. Он был чем-то иным, временно её принимающим. И жил с этой сущностью внутри с самого начала.       — Как ты догадался, что нифилим может поддерживать твой облик?       — Я искал ответ целый год после как стал таким. — Драко говорил ровно, но в каждом слове чувствовалась тяжесть того времени. — Объездил полмира, перетряс все библиотеки, всех тёмных магов и целителей, до которых мог добраться. Советов было много, но один все же помог. Нифилим сработал. Он стал моей точкой опоры, возможностью сдерживать эту тварь внутри. А сердце существа, если правильно применить, продлевает время, которое я могу провести в человеческом теле.       — И сколько ты можешь продержаться в своем облике?       — Пару недель. — Он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — До этого я перепробовал всё. Даже кровь единорога, которую мне советовали какие-то шарлатаны. Ничего. Две недели — потолок.       — То есть ты существуешь в человеческом облике не больше двух недель, а потом… — Гермиона не договорила, но взгляд её сам дорисовал картину: зверь, тьма, потеря себя. Драко кивнул, подтверждая её догадку.       — Иногда я растягивал приём, — добавил он чуть тише. — Эльфы научились консервировать ингредиенты, и тогда мне хватало на месяц, даже на два.       Гермиона внутренне содрогнулась от этих подробностей — охота, кровь, консервация, словно речь шла о редком сорте вина, а не о поддержании человечности. Но она промолчала. Потому что понимала: на его месте, возможно, поступила бы так же.       — А что было в тот год, пока ты был… в ином облике? — спросила Гермиона, стараясь, чтобы её тон оставался в рамках клинического интереса, но внутренне содрогаясь от возможного ответа.       — Догадайся сама, — он усмехнулся беззвучно. — Мой вид очень нравился Тёмному Лорду. Я становился ещё ужаснее для его врагов. Идеальное оружие не только по функции, но и по форме.       Гермиона прикусила губу. К ней подкралось острое, нежелательное чувство — жалость. Она не могла понять, произнёс он это с горькой бравадой или с отчаянной прямотой. Но для неё, выросшей на идеалах равенства и неприкосновенности личности, это была чистая жестокость. Тёмный Лорд видел в нём лишь инструмент. Ему было плевать, хотел ли Драко этой уродливой силы, мог ли контролировать её.        Инструмент не должен чувствовать, он должен выполнять приказ. А если его уродство служило дополнительным устрашением, то Волан-де-Морт, вероятно, лишь ликовал.       Малфой наблюдал за ней, пока она думала уже не столько об исследовании, сколько о самом существе, стоящем перед ней.       — Почему ты не нашёл того, кто мог бы вернуть тебе человеческий облик? — спросила она, и в её голосе зазвучало искреннее недоумение. — Не временно, а полностью. С твоими ресурсами… Уверена, должен был найтись специалист, готовый за соответствующее вознаграждение взяться за такое дело. В Англии, во всём мире… Должен же был быть архимаг, специализирующийся на лечении последствий тёмной магии или сложных метаморфоз.       Малфой исказил губы в улыбке, которая была до слёз, до спазм смешна лишь ему одному. Словно она произнесла нелепейшую, детскую наивность.       — А ты думаешь, почему я сейчас стою перед тобой, Грейнджер? Мало кто возьмётся. И ещё меньше тех, кто понимает, с чем имеет дело. Большинство видит либо монстра, которого следует уничтожить, либо диковинку, которую следует изучить и препарировать.       — Но тот, кто сделал это с тобой… — настаивала Гермиона, прислонившись к краю стола. — Он же знал, что делает. Значит, должен был знать, как это обратить вспять. Или, по крайней мере, как стабилизировать в человеческую форму.       Малфой медленно покачал головой, и в его глазах погасли последние искры мнимой веселости.       — Врятли его волновала моя внешность, Грейнджер. Его заботил результат. И он его добился. Если ты не заметила, — он сделал паузу, давая словам набрать вес, — в рядах Тёмного Лорда нет места тому, что ты привыкла называть «человечным». Он ценит тех, кто похож на него самого. Или тех, кто полезен. Я стал ценным ресурсом. Ресурсом, который приносит успех. А какое у этого ресурса лицо… — он развёл руками, и в этом жесте была вся безысходность его положения, — не имеет ни малейшего значения.       Малфой дёрнулся, будто его коснулись раскалённым железом. Не физически, а мыслью, прорвавшейся слишком близко к запретному.       Вспомнив о «неотложных делах», он резко оборвал разговор. Или это было просто бегство? Желание разорвать нить диалога, в котором она начала копаться в подвалах его души. Тех, что он запер наглухо даже от самого себя.       Он ушёл, оставив после себя не тишину, а гулкое эхо невысказанного. Гермиона осталась одна, полностью поглощённая новым, куда более захватывающим анализом.       Раньше она всегда рассматривала его как одну из чёрных фигур на шахматной доске, где он играл за сторону Тьмы, под началом своего Лорда. Статичная, предсказуемая единица в её системе координат.       Но сейчас… сейчас он словно поменял оттенок. Выделился из общего ряда. Её мышление всегда работало шаблонно: если ты на стороне Тёмного Лорда — ты априори жаждешь власти и силы, ты наслаждаешься жестокостью как инструментом.       Малфой же предстал в ином свете. Словно он был единственным в тех рядах, кто не жаждал этого. Хотя и обладал «даром», способным убивать других, в нём не было сладостного упоения от этого. Напротив, лишь изнурённое, горькое бремя.       Её первоначальная гипотеза — что этот дар был ему навязан — теперь окрепла, обрастая новыми доказательствами. Его метаморфоза не выглядела желанным преображением. Она смахивала на болезненное, насильственное искажение самой его природы.