Часть 24

      Малфой вошёл в лабораторию, скинув куртку на спинку ближайшего стула. Он размял плечи, мышцы. Пока тело всё ещё помнило судорожную дрожь, вызванную теми зельями, что Гермиона вливала в него неделю назад. Без лишних слов он запрыгнул на её стол. Почти единственный свободный от завалов книг и склянок островок.       Всё это пространство она превратила в своё святилище хаоса, и, как ни странно, Малфой был не против.       Он давно отметил, что в этом собранном беспорядке царила своя логика, отражающая молниеносность её ума. Каждая стопка, каждый открытый фолиант были частью мыслительного процесса, замороженного в физическом мире.       Девушка дунула на прядь, выбившуюся из тугого пучка, в тот момент, когда он закатывал рукава.       — Что, Грейнджер, думаешь, как бы больнее всадить мне укол? — пошутил он, наблюдая, как её взгляд методично сканирует его тело, выискивая подходящий участок для инъекции. — Судя по твоему взгляду, ты хочешь, чтобы я кричал, — добавил он уже серьёзнее, уловив нечто острое в её сосредоточенности.       — Нет. Твои крики не принесут мне удовольствия, если ты не заметил.       — Отлично, потому что я не кричу.       Слова прозвучали с такой железной уверенностью, что Гермиона не сдержала лёгкого фырканья. Ну конечно, — читалось в её насмешливом взгляде, брошенном на этого неугомонного пациента, развалившегося среди её инструментов.       Но следом за этим её лицо захлопнулось. Стало собранное, профессиональное, без единой лишней эмоции. Взмах палочки, и книги послушно отплыли в сторону, освобождая узкую кушетку, куда ему предстояло лечь.       Пара тяжёлых фолиантов с глухим стуком рухнула на пол, и по этому едва уловимому сбою, по тому, как дрогнул воздух, Малфой понял: её потряхивает. Она слишком взволнована. Слишком напряжена для человека, который держит ситуацию под контролем.       Гермиона лихорадочно прокручивала в памяти всё, что изучила за последние недели. Анализы Малфоя, эти бесконечные цифры и показатели, они раздвинули перед ней горизонты, о которых она даже не мечтала. Она стояла на пороге открытия, которое могло перевернуть всё её представление о тёмных проклятиях.       Вакцина, лекарство, ключ к исцелению — она почти касалась его пальцами. И вот Малфой здесь, перед ней. У неё есть чёткий план, она идёт по нему, не спотыкаясь, не сомневаясь. Тогда почему сердце колотится так, будто она сейчас выйдет на дуэль?       — Что, не можешь сдержать слёз об утрате обо мне, если что-то пойдет не так? Или, наоборот, не можешь скрыть радости, что нашла способ наконец меня прикончить? — ерничал он.       Гермиона сглотнула так громко, что звук перебил даже тихое бульканье зелья на огне. Казалось, она пыталась вобрать в себя весь воздух комнаты, чтобы не выдать ни единой лишней эмоции. Её пальцы, обычно такие точные, чуть задержались на крышке шкатулки с иглами. Она делала вид, что контролирует ситуацию, но он-то видел. Контроль этот был тонким, как паутина, и так же дрожал от каждого неверного дуновения.       — Есть одна проблема, Драко. — Она произнесла его имя с той особой, приглушённой серьёзностью, с которой врач готовит пациента к оглашению неизбежного, но тяжёлого диагноза.       — Что? Грейнджер, у меня нет времени, меня ждут пара оборотней, которых нужно прикончить, а не сидеть и любоваться твоим озабоченным лицом.       Мысль, острая как игла при лоботомии, кольнула его. Возможно, он бы и правда выбрал сидеть здесь и терпеть её болезненные уколы, чем снова бежать, как сторожевой пёс, на очередное кровавое поручение Реддла.       — Нет, ты не понял. Я всю ночь проверяла, перепроверяла… — она начала обходить его, придерживая лоб рукой, будто каждая попытка выговорить это давалась ей с огромным трудом. — Проблема в мутировавших клетках… Короче… — она резко остановилась прямо перед ним.       — Я могу удалить их. Хирургически… то есть магически. Выделить заражённые кластеры и иссечь, как при операции, — она выговаривала слова с чёткой, выверенной расстановкой, будто читала инструкцию к смертельно опасному ритуалу.        Драко ещё не чувствовал всей опасности такого «лечения», но в её тоне она висела, тяжёлая и неоспоримая.       — Ну, так действуй. Тебе нужно моё разрешение? Если это избавит меня от этой уродской зависимости и от этой рожи — я готов. — Он поморщился, вспоминая, что дело не только во временном уродстве.       Гораздо страшнее была эта невидимая, но прочная пуповина, связывающая его с Реддлом. Зависимость, что вела его на любые жертвы, лишь бы в конце обрести то, что он уже почти забыл. Свободу.       — Тебе нужно лечь, — её голос прозвучал глухо, словно из-под толщи воды.       Она похлопала по кушетке ладонью. Драко, одним плавным движением запрокинув ноги, оказался на ней. Он вёл себя как ребёнок на первом в жизни приёме у целителя. С показной бравадой, за которой скрывалось неведение. Незнание того, что последует.       Когда Гермиона лишь кончиками пальцев еле коснулась его груди, изучая место для вмешательства, он уловил это касание и рассмеялся. Коротко, почти по-собачьи, беззвучно и нервно.       — Салазар, Грейнджер, ты смотришь на меня, будто в гроб собираешься укладывать.       Для того, кто по-настоящему не ведал, что такое конечность, такие шутки были даже не защитным механизмом. Они были языком, на котором он привык объяснять мир.       — На всякий случай, я предпочитаю склеп. А не быть погребённым в земле, — его передёрнуло от собственных слов. — Так к слову…Если все же тебе удастся убить меня.       Гермиона не могла понять, почему он так шутит. Она говорила со смертельной серьёзностью, а он отшучивался, будто речь шла о выборе вина.       Но затем её мысли понеслись вперёд. Конечно. Для него это просто шутки. Он бессмертен. Сколько раз он уже видел ту сторону? Возможно, человек, побывавший там, давно принял смерть как подругу, что всегда стоит у плеча, почти обнимает. И потому не боится её.        Даже сейчас Драко, казалось, был готов рискнуть смертью — лишь бы обрести наконец покой, а не это вечное состояние, когда его постоянно выдёргивают и швыряют обратно в пепелище.       Может, он просто устал. Устал и хочет тишины. Покоя, который ему не дают. Который не светит ему даже по ту сторону.       От этой мысли Гермионе стало физически больно. Даже после смерти ему не будет покоя.       — Это будет очень болезненный процесс, — её голос стал тихим и неумолимым, как стук капель в подземелье. — Мне придётся ювелирно уничтожать клетки. Это может затянуться на недели, а то и на месяц. Но сложность не в этом.       Она не сомневалась, что простоит над ним часами, днями, ночами. Ради него. Ради сотен других, заражённых тем же проклятием. В её глазах горел тот же огонь, огонь познания, смешанный с фанатичной решимостью спасти. Она была ближе к разгадке, чем кто-либо. И это открытие могло изменить всё.       Но была проблема. Его проблема.       — Болезнь поразила твою нервную систему, Малфой. Ни одна анестезия — ни магическая, никакая — не подействует. Твои мутировавшие клетки… они поглотят любое обезболивающее, как губка. Эффекта не будет. — Она говорила с леденящей точностью, без колебаний. Она изучила его организм вдоль и поперёк. Это был приговор.       — Я же сказал, Грейнджер, — его голос прозвучал с прежней напускной лёгкостью, — я не кричу. Действуй.       — Боль будет невыносимой, — она не отводила глаз, заставляя его принять реальность. — Я буду работать практически на живую. Это как… пересаживать органы без анестезии. Ты будешь чувствовать каждый миллиметр. И так как процесс требует абсолютной точности мне придётся тебя обездвижить. Не просто связать. Превратить твоё тело в… в бескостную массу. Ты сможешь только чувствовать. И думать. Не говорить. Не двигаться. Даже язык будет парализован. Я наложу лишь чары, что бы ты мог только глотать и дышать.       Она делала паузу после каждого предложения, давая словам висеть в воздухе.       — Ты останешься полностью сознательным. Наедине с болью. Твоё сознание будет единственным, что не будет парализовано. Ты будешь чувствовать, как я выжигаю тебя изнутри. Слышать, как трещат твои собственные ткани. И единственным выходом… будет твой собственный разум. Который не сможет даже отвернуться.       Она наконец замолчала. Воздух в лаборатории стал густым и тяжёлым, будто пропитанным запахом будущей боли.       — Ты меня отпугнуть хочешь, что ли? — он поёрзал на кушетке, пытаясь найти позу, в которой было бы удобно принимать свой приговор. — Начинай.       Гермиона стояла, зажав палочку так крепко, что костяшки побелели.       Внутри всё сжималось — от осознания, что сейчас она совершит над ним нечто, сравнимое с применением Круциатуса. Возможно, мысль о том, что станет его мучительницей, пугала её больше, чем сам процесс.        Она взмахнула рукой, вызвав заклинанием сложную диаграмму, которая зависла в воздухе и начала записывать малейшие изменения в его состоянии. Она пыталась не смотреть на него, но её руки чуть заметно дрожали. Это впервые. Нет, опыт у неё был. Это была её работа, её специализация. Но первый реальный пациент — не учебный манекен и не схема в учебнике — был он. Это выбивало почву из-под ног. А вдруг он очнётся и возненавидит её за то, что она с ним сделает? Накинется в ярости? Ладони стали влажными.       — Грейнджер, — Малфой резко, как на шарнирах, повернул голову, пытаясь поймать её взгляд и заставить начать. — Вчера я убил банду вампиров в Северном Лондоне. Проблема была в том, что их оказалось больше, чем я ожидал. Они скрутили меня и решили, что я — новый пакет сока. — Он хохотнул сухо, будто рассказывал анекдот. — Поэтому я пришёл поздно. Меня буквально выпили, как стакан виски. Я умирал и просыпался. Умирал и просыпался. А потом найти нефилима — чёртовски сложно. И последний месяц у меня ничего не вышло. Антидота осталось слишком мало, если за последнюю неделю ты не затормозишь процесс или не излечишь меня, я на долго стану не досягаем, поэтому начинай.       Он сделал паузу, и его взгляд стал твёрдым, как сталь.       — Поэтому я буду тебе признателен, если ты избавишь меня от этой уродливой сущности, которая вырвется наружу, когда антидот закончится. И я стану безумным зверем, который будет кукарекать, как ручная Нагайна на жёрдочке, выполняя команды моего хозяина. — Последние слова обожгли ему гортань, прозвучав как проклятие.       Гермиона видела, как он внутренне заледенел, представив себя бездумной болванкой, кивающей по чужой прихоти. Сейчас он хотя бы сохранял свой облик. Последний оплот того, чтобы оставаться собой. Но что будет, когда Реддл решит, что ему выгоднее иметь в рядах Малфоя-чудовище, а не Малфоя-человека?       — Поэтому не пытайся жалеть меня. Твоя жалость мне не нужна. Приступай к делу.       Он грузно опустился на кушетку, закрыв тему раз и навсегда.       — Я вовсе не хотела… — она не закончила.        Жалеть.       Но она действительно начала жалеть. Не думала в таком ключе раньше. Она вдруг с пронзительной ясностью увидела его не как высокомерного соперника или опасного союзника, а как существо, отчаянно цепляющееся за свою человечность в мире, который хочет превратить его в звериный придаток. В орудие убийства без права на собственные мысли. И эта жалость была новым, горьким и невыносимым грузом на её уже дрожащих руках.       — Ты можешь выпить алкоголя, так будет легче… — начала она, но он резко оборвал её.              — Я уже почти пьян. Выпил полподвала в Миноре. И, как ты видишь, я трезв.       Это лишь подтверждало её новую теорию: проклятие в нём не принимало алкоголь. Он даже напиться и забыться не мог — никакой передышки, никакой разгрузки. Вечный солдат, всегда на взводе.              — Давай, и не трать моё время впустую.              Гермиона отвела глаза от его лица, тихо, сочувственно выдохнув. Затем подняла руки, занесла палочку и начала наносить точные, отмеренные удары по воздуху, каждый из которых находил отклик в его теле.       Раз и ноги обмякли. Два и руки повисли, словно плети. Три и голова откинулась, мышцы шеи расслабились.              Перед тем как начать, она наклонилась к нему так близко, что почувствовала его прерывистое дыхание.              — Начну с малого. С пары минут. Ты должен привыкнуть к боли. Я буду действовать постепенно и так же постепенно выводить тебя из паралича. Давать тебе передохнуть.              Её кивок сработал как щелчок последнего замка. Она ввела его в транс.       Драко обмяк полностью — из напряжённого, готового к бою тела он превратился в бесформенную массу, будто мышцы атрофировались за секунду. Даже язык беспомощно повис, и девушке пришлось приоткрыть ему рот, чтобы наложить точечное заклинание глотательного рефлекса, оставив ему лишь право дышать.              Она наклонила голову, проверяя, двигаются ли зрачки, и тоже перевела дух, снимая с плеч невидимый груз.       Перед ней развернулась голограмма. Сложное, многослойное плетение из света и тени. Светлые нити, словно паутина здоровой магической системы, переплетались в упорядоченный, почти музыкальный узор. Но сквозь них, как чернильные пятна, прорастали тёмные, извилистые волокна — мутировавшие клетки.       Они впивались в здоровую ткань, оплетали её, словно корни ядовитого плюща, душащего молодое дерево. Это была карта его боли, выведенная в пространство, красивая, страшная и неумолимо точная. Каждая чёрная нить была местом, где ей предстояло работать. Где боль будет живой, острой и абсолютной.              Гермиона начала работу. Здесь требовалась не просто точность, а абсолютная неподвижность. Процесс был сродни микроскопическому вышиванию по живой, трепещущей ткани, где каждое движение иглы должно было быть выверено до микронa. Её задача была колоссальной: контролировать ритм его сердца, дыхание, малейшие всплески магической активности, не позволяя ему потерять сознание.       Девушка подняла палочку и, словно дирижируя опаснейшим вальсом, приступила к работе. На мгновение она оторвалась от голограммы, чтобы проверить его зрачки, убедиться, что он ещё в сознании. Минута, две — и она вывела его из транса. Закончив первый этап.              — Как ты?       Драко резко вдохнул, но не дёрнулся, как она ожидала. Он явно проигнорировал её предупреждения, потому что боль была дикой. Однако, кажется, он уже успел к ней привыкнуть. Особенно с тех пор, как впервые лёг на холодный стол Фауста. Тогда боль была невыносимой, но со временем притупляется. К ней адаптируешься.              — А шума-то было, Грейнджер, — выдохнул он, возвращаясь в позу пациента, готового к продолжению, и снова начал глубоко, размеренно дышать.              — Ладно. Сейчас увеличу время до трёх минут и расширю зону.       Она повторила ритуал обездвиживания и снова погрузилась в изнурительный процесс извлечения клеток. За следующие минуты, а затем и часы, прошедшие с момента его согласия, Гермионе удалось удалить лишь половину одной-единственной клетки. Из множество других. Предполагая, как его тело может напрягаться в немом усилии, она не выдержала и вывела его из транса.              — Тебе нужно отдохнуть, иначе ты... — она хотела сказать «помрёшь», но вовремя остановилась. — В общем, продолжим после.              Драко был готов лежать хоть сутки, но, видя её бледное, сосредоточенное лицо, её пальцы, чуть дрожавшие от кропотливой работы, понял: кому сейчас отдых нужен больше — так это ей.              — Тогда это тебе стоит передохнуть, Грейнджер. Иначе дохлый целитель меня точно не вылечит. Регенерация есть только у меня.               Он поймал её взгляд, пытаясь вызвать в ответ улыбку, и в его глазах, уставших от боли, мелькнула тёплая, почти нежная искорка.

***

      Недели спустя они выработали свой ритуал. Гермиона погружалась в работу с холодной, почти хирургической сосредоточенностью. Она часами могла стоять над ним, удаляя заражённые клетки тёмной магии. Кропотливый, изматывающий процесс, напоминавший тончайшую реставрацию испорченного полотна. Каждый раз, когда он входил в лабораторию, она накладывала на него усыпляющие и парализующие чары, превращая его тело в неподвижный холст для своей магической кисти.       Драко действительно почти не проявлял жалоб. Когда она выводила его из состояния паралича, он лишь слегка вздрагивал, будто от внезапного порыва холодного ветра, и всё. Ни стона, ни гримасы. Казалось, он либо приучил себя к боли, либо его нервная система давно отключила эту опцию, как ненужный рудимент. Он молчал, терпел, давая ей возможность работать.        Гермиона склонялась над магическими датчиками, записывая показания, задавая вопросы. Он никогда не жаловался, но она научилась читать мельчайшие признаки: лёгкую дрожь в сжатых кулаках, почти невидимое напряжение в уголках губ, каплю пота на виске.        Однажды во время особенно сложной манипуляции она заметила, как его зрачки, видимые сквозь полуприкрытые веки, закатились вверх, обнажив белки. Чистый, непроизвольный рефлекс на невыносимый стимул, пробившийся даже сквозь чары. В тот миг её охватила ледяная волна понимания. Она ошиблась в расчётах. Ему было дико больно. Прервала процедуру, едва сдерживая дрожь в собственных руках.       С тех пор она стала ещё осторожнее, ещё дотошнее. Она не скрывала, что не является экспертом в этой узкой области, но её уверенность зиждилась на чём-то ином — на фанатичной вере в метод, в логику, в силу чистого знания. И это приносило плоды. Пятна заражённых клеток медленно, но неуклонно уменьшались, хотя прогресс измерялся крошечными процентами в день. Иногда за несколько часов изнурительной работы удавалось очистить лишь мизерную долю того чудовищного «стога», что предстояло разобрать.       Она постоянно спрашивала о его самочувствии, и он обычно отмахивался, усмехаясь: «Тебе бы, Грейнджер, о своих руках побеспокоиться».        Особенно когда после многочасового сеанса её пальцы теряли чувствительность, а предплечья горели огнём от непрерывного напряжения. Но девушка словно забывала о собственном теле, стоило ей увидеть очередную, пусть и микроскопическую, победу на графиках и диаграммах. Прогресс был её лучшим анестетиком.       — Мне нужно, чтобы ты вёл дневник. Записывай всё о своём самочувствии. Мне необходим постоянный мониторинг.       Малфой поправил воротник рубашки, запахивая её. Ровные линии его лица надломились лёгкой, язвительной гримасой.       — Хочешь, чтобы я вёл дневник? — он сделал театральную паузу, собираясь запустить очередную саркастичную стрелу, но она перехватила инициативу.        — Да. Мне нужно фиксировать динамику, чтобы корректировать лечение. Так же, как я анализирую твою кровь. Это часть наблюдения. — Она говорила быстро, по-деловому. — Тебе нужно записывать режим сна, питания, любые физические ощущения до и после процесса удаления. Я не могу делать это за тебя.       — И что же мне туда писать? — Малфой щёлкнул пальцами, изображая преувеличенную задумчивость. — «Лег в два, проснулся в шесть. Сходил в туалет. Выпил алкоголя»?       Гермиона кивнула, почти на автомате, как заводная кукла.       — В принципе, да. Но в первую очередь — интенсивность любых болевых ощущений, изменения в теле, уровень энергии. Это поможет выявить закономерности и сделать процесс точнее.       Малфой опустил глаза и тихо хохотнул.       — Я сказала что-то смешное? — в её голосе мелькнула лёгкая обида.                 — Нет, Грейнджер, — ответил он, но по тому, как он с трудом сдерживал усмешку, было ясно. Он уже сочинил очередную шутку. — Просто представлю картину: буду скрупулёзно заполнять строки в перерывах между тем, как буду кому-то отрывать головы. Всё подряд фиксировать?        Его тон балансировал на грани издевательства и мнимой серьёзности. Гермиона, всё ещё воспринимая диалог в рабочем ключе, подхватила:       — Да. Сколько спишь… — она запнулась, закусив губу, и вдруг вспомнила. — Точно… Ты же почти не спишь. И не ешь… — Слова выходили медленно, с неловкой растяжкой, будто она нащупывала почву, которая ускользала у неё из-под ног. — В общем свое состояние в целом. Уверенна, скоро ты можешь начать меняться и придет аппетит и сон.        — Понял, — кивнул он с преувеличенной серьёзностью. — Буду подробно описывать моменты, когда подрочу или потрахаюсь. — Он щёлкнул пальцами и медленно попятился к двери, не сводя с неё насмешливого взгляда. — Прямо сейчас начну заполнять. С энтузиазмом.       Его явно забавляла эта ситуация и то, как она залилась свекольным румянцем. Хотя её профессиональная броня и не треснула — вряд ли ей вправду хотелось читать подобные «отчёты».       — И мне нужно описывать всё в подробностях, верно? — продолжал он, наслаждаясь её смущением. — Ты же сказала — ничего не пропускать.       Комната будто накалилась или это был жар, разливавшийся по её телу. Ситуация приобретала нелепый, почти дружески-подколющий оттенок.       — Не до таких подробностей, Малфой, — отрезала она, стараясь вернуть хоть какую-то тень контроля. — Оставь это при себе.       Парень обиженно надул щёки, изображая оскорблённую невинность.       — Ну уж нет! Ты сказала писать обо всём. А я послушный пациент. Хочешь всю картину? Получишь.       Воздух сгустился от этой игривой провокации. И вопреки всему, Гермиона не смогла сдержать уголок губ, дрогнувший в секундной, неподконтрольной улыбке. Тут же, словно поймав себя на измене собственной серьёзности, она сжала все мышцы лица, превратив его в каменную маску. Резко развернулась к столу с пробирками, делая вид, что с головой уходит в работу. Но тёплое, смущённое пятно на щеках выдавало её с головой.       

***

      Получив свежий выпуск «Пророка», Гермиона наконец поняла, почему Малфой вернулся в ту прошлую ночь в таком ужасном состоянии. Заголовки кричали о катастрофе, разыгравшейся во время ежегодного бала в честь основания нового альянса. Того самого, который Тёмный Лорд навязал нескольким европейским странам, поставив их под свой контроль.       На мероприятии собралась вся верхушка магического общества: высокопоставленные чины, зарубежные дипломаты, принявшие новый режим, важные лица. Согласно отчётам, сам Владыка на момент трагедии ещё не прибыл или не планировал этого вовсе. И тогда в сердце старинного особняка в Лондоне, где проходил приём, раздался взрыв.       Огненная лавина поглотила большую часть гостей. Погибли наследники древних родов, верные сторонники режима, целые семьи. Здание, памятник архитектуры, превратилось в пылающие руины, а магия взрыва достигла и магловской улицы по соседству, обрушив её в подземный ад огня и обломков. Погибло множество людей, но колонки некрологов в «Пророке» выражали соболезнования только по чинам тёмных магов. О маглах не упоминалось вовсе — ни слова сожаления, ни даже попытки объяснить их гибель. Им, как всегда, было плевать.       Теракт расследовался, но виновных пока не назвали. Гермиона перевернула страницу, её ум, отточенный на решении задач, лихорадочно работал. Кто мог это сделать? У Тёмного Лорда и его приспешников врагов было предостаточно.       Она перечитала интервью с немногими выжившими. Здание было запечатано мощнейшими защитными чарами до и во время бала — стандартная практика. Взрыв стал ловушкой: почти никто не смог выбраться.              Почти.       Кроме Малфоя.       Конечно. С такой регенерацией, такой чудовищной способностью восстанавливаться из пепла, он должен был выжить. Даже если бы его замуровали в каменный саркофаг, даже если бы тот саркофаг пылал адским пламенем, пожирающим кислород и плоть, он должен был выйти.        Мысль тяжело осела в сознании. Он — самое приближённое лицо к Лорду. Каждый, кто жаждет смерти Владыки, мечтает сначала устранить его щит. Каждый, кто боится Лорда, панически боится и его. Он живая стена, и на эту стену ежедневно обрушивается вся ненависть и отчаяние целого мира.       И вот оно, леденящее доказательство. Его обугленный, обгоревший вид той ночью, когда она столкнулась с ним в коридоре. Ей не спалось пока душный сон вытолкнул её из постели, заставил бродить по пустому дому. А он просто появился из темноты. Молчаливый, обожжённый, живой.       Гермиона закрыла глаза, и перед внутренним взором вспыхнуло видение, от которого кровь стыла в жилах: он, заживо погребённый под тоннами раскалённого камня и расплавленного металла. Пламя лижет его кожу, плоть плавится, сползает с костей, обнажая белесую костную ткань.       А сознание остаётся ли оно при нём в эти минуты? Чувствует ли он каждую секунду этого нечеловеческого кошмара? Или тьма милосердно забирает его, чтобы вернуть уже потом, когда регенерация закончит свою страшную работу?        Он прошёл несколько шагов, не замечая её, но когда их взгляды наконец столкнулись в полумраке, время застыло. Прошла вечность, прежде чем он первым прервал зрительный контакт. Даже сквозь густой сумрак, нарушаемый лишь трепетным светом редких свечей, она разглядела его.        Он был сожжён.        То, что на нём висело, лишь отдалённо напоминало одежду. Когда-то это был безупречный смокинг, дорогой, отутюженный, символ его неприступного статуса. Теперь это были черные, обугленные лохмотья, местами ещё дымящиеся, с обгоревшими краями, закрученными болезненными завитками.       Но страшнее была плоть. Вся его кожа была покрыта страшными, алыми пятнами — не просто ожогами, а чем-то живым, пульсирующим. Казалось, тело испарялось и тут же собиралось заново, мучительно медленно.       Она видела его равнодушный, пустой взгляд, будто его не касалось то, что он выглядел как обугленный кусок мяса, вытащенный из самого сердца костра. Половина его головы была опалена, белые волосы спеклись и сплавились в причудливые, стекловидные пряди.       Гермиона знала — всё это восстановится. Его способность к регенерации уже работала: где-то обнажённая кость медленно обрастала новыми слоями плоти, красной, сырой и невероятно болезненной на вид. И по её собственному телу, будто по камертону, передалась странная, чужая вибрация — отзвук той боли.       Девушка всё ещё пялилась на него. На её губах застыло нечто, похожее на немой вопрос. А на подсознательном, животном уровне этот вопрос мог звучать как: «Что с тобой случилось?» И, возможно, даже: «Как ты это переносишь?»       Но он не дал ей этой слабости — ни вопросов, ни, упаси боги, жалости.       Его взгляд, пустой и выжженный изнутри не меньше, чем тело снаружи, резко, почти грубо оборвал контакт. Он просто продолжил движение, не сказав ни слова, уходя в другую, ещё более тёмную глубь поместья, оставляя за собой слабый запах гари.        Гермиона так и осталась стоять на вершине ступеней, одинокая, с непрочитанной книгой в руках. Тишина после его ухода оказалась громче любого звука. И в ней теперь жило новое знание: даже бессмертные могут гореть. И, кажется, некоторые из них предпочитают делать это в полном одиночестве.       Она спустилась с третьего этажа, бесшумно ступая по холодному мрамору, хотела выйти в сад, глотнуть воздуха. Палочки при ней не было — Тинки выдавала её только в рабочие часы, словно драгоценный инструмент под расписку. Но Гермиона и не рвалась сбегать. Не сейчас.       Пока не найдёт точную формулу, не расшифрует этот тёмный, въевшийся в плоть код проклятия, она останется здесь добровольно. Да и главная задача никуда не делась: быть рядом, наблюдать, контролировать. Чтобы в нужный момент остановить Малфоя, если он всё же решит убить вторую Гермиону.       На утро у подножия лестницы она опять встретила Драко.       Как быстро он восстановился? Увидев процесс, она могла бы добавить новые данные в мысленный блокнот, который вела о нём.        Она застыла напротив, пока он, заметив её, лишь скучающе склонил голову. Его вид на этот раз был собранным, почти опрятным: тёмная водолазка под горло, строгие брюки. Домашний вид, что для него было редкостью. Но контраст создавала голова. Не было и следа обгоревшей кожи. Она затянулась идеально, гладко, как пергамент.        Однако голова оставалась почти лысой. Видеть его без той самой белой, шелковистой шевелюры было шоком, сравнимым с ударом тока. Эта голая, бледная скальп, покрытая короткой, едва заметной щетиной, делала его чужим, обнажая череп и резкость черт, которые раньше смягчали волосы.        Она обвела его взглядом, аналитическим и пристальным, пока он не закипел от раздражения.              — Тебя не учили не пялиться, Грейнджер?        Девушка вышла из оцепенения, мысленно отметив: кожа регенерирует быстрее волосяных фолликулов. Щетина, пробивавшаяся за ночь, выдавала в нём иное лицо — грубее, первозданнее, лишённое привычной маски благородной небрежности.       Она никогда не думала, что увидит Малфоя с такой стрижкой. Даже в этот мгновенный, случайный миг столкновения в пустом коридоре, это зрелище казалось более интимным и нарушающим границы, чем любое насилие. Это была уязвимость, выставленная напоказ против его воли. И она не могла отвести глаз.       — Просто видеть тебя таким — редкость, — парировала она, принимая оборонительную позу, готовясь к колкости, которая должна была последовать. Но Малфой, кажется, сегодня не был настроен на привычные издевки.       — Что, такая причёска идёт мне больше? — Он медленно провёл ладонью по короткой щетине, и в его движении была странная, почти демонстративная небрежность. — Или тебе нравилась прежняя?       Он явно забавлялся тем, как она слегка подрумянилась. Она и не думала отвечать на вопрос о том, что ей нравится. Но мысли, вопреки воле, вырывались из-под контроля рационализма, нашептывая: прежняя.       Определённо, шла ему. Хотя, казалось, такому подлецу всё к лицу. Даже это. Даже, будь у него такие же длинные, как у отца, пряди — они бы тоже подошли. Но признаться в этом значило дать ему оружие.       — Скорее, тебе идёт больше… быть тем, кто ты есть на самом деле, — её голос прозвучал тише, почти задумчиво. Она встретила его взгляд, не отводя глаз. — А не тем, кем хочешь казаться…       Она вскрыла его. Пыталась увидеть его настоящего.       Она позволила словам повиснуть в воздухе, зная, что задела нечто большее, чем просто тщеславие. Это было напоминание о сути, скрытой под позолотой. О том, что он, возможно, и сам ненавидел в себе. И в этом, как ни парадоксально, было больше уважения, чем во всех прошлых их столкновениях.        — И какой же я на самом деле? — Он двинулся к ней, сокращая дистанцию одним бесшумным шагом. В его движении была не угроза, а странная, почти навязчивая потребность — будто он сам хотел, чтобы она дала ему ответ, которого у него не было.                 Девушка не думала сдвигаться с места. Стояла неподвижно, словно ждала, когда скажет это и наконец расковыряет ещё один слой в нём, заполнит очередную строку в своём мысленном блокноте.       — Я думаю, ты одинок. — Она произнесла это без эмоций, как констатацию факта. — Даже в этом огромном особняке ты не хочешь оставаться. Ты покидаешь его, потому что боишься остаться с ним один на один. И твоё бессмертие… оно добавляет тебе закрытости. Ты не жаждешь его, как Тёмный Лорд. Оно не нужно тебе. Значит, смею полагать…       Она проглотила комок в горле, стараясь уместить все свои наблюдения в чёткую формулу.       — Это бессмертие тебе навязали, и у тебя не было выбора что бы не принять его.       И попала прямо в самую точку. В самый нерв. Малфой не двинул и мышцей лица, но пауза, повисшая между ними, была красноречивее любого крика. Она угадала? Или зашла слишком далеко?       Появилась Тинки, переживая теребя краешек фартука.       — Простите, хозяин, вы просили корешки лунной мандрагоры третьей фазы… но я не смогла их найти. Запасы в Миноре исчерпались, новые партии будут только через две недели.       Гермионе хватило этого, чтобы понять: это был ключевой ингредиент для зелья, ускоряющего рост волос. Значит, он всё же ненавидел этот вид. Это было напоминание о его уязвимости, о состоянии, которого он не выбирал. И то, что он так стремился вернуть волосы, было знаком. Он пытался вернуть себе контроль.       Вернуть прежнюю оболочку, которую, возможно, у него действительно отняли.                 Малфой скривился, готовый обрушить злость на эльфа, но Гермиона подняла руку, соображая быстрее слов.        — Его можно заменить, — она перевела глаза на Малфоя. Тот из-под нахмуренных бровей уже отсчитывал секунды, чтобы сбежать от этого разговора. — Чешуей ледяного саламандра, растёртой в лунную пыль. — Она произнесла это с чёткой расстановкой, как рецепт из учебника. — Потому что его можно заменить. И волосы… вырастут быстрее.       Наконец Малфой почти улыбнулся. Почти. Это было заметно лишь по лёгкому, непроизвольному движению губ, которые он тут же сжал, стараясь не сказать «спасибо».       — Молодец, Грейнджер. Кто бы мог подумать, что ты принесешь еще и пользы, сидя на моем чердаке, знал бы давно похитил. — прозвучало без обычной язвительности.        Этого было достаточно, чтобы понять — так он поблагодарил. И ушёл, бросив Тинки короткий приказ приготовить зелье.       Эльф бросился исполнять, а Гермиона осталась стоять одна в пустом коридоре, словно получила что-то новое о нём. Этот кусочек пазла сделал её внутренний портрет ещё объёмнее, и она… испугалась.       Испугалась, что если портрет станет законченным, он заполнится не монохромными чернилами холодных наблюдений, а чем-то ярким. Человечным. Что откроет ей его как нечто новое, неподвластное анализу.