Часть 25

      2003г Флешбэк 6       Тьма приняла Гермиону, как старая любовница.       Без вопросов. Без сопротивления. Без единого слова. Только объятия, от которых перехватывало дыхание. Ноги медленно погружались вниз, будто в вязкое болото, и с каждым сантиметром тело наливалось свинцовой тяжестью. Словно кто-то невидимый, но настойчивый тянул за лодыжки. Вниз, в бездонную пустоту, из которой нет возврата.       Мероприятие в честь юбилея победы Тёмного Лорда праздновалось будто в самой преисподней. Вход в этот зал буквально поглощал внутрь — без света, без воздуха, без надежды.       Она закрыла глаза. Инстинктивно. Но магия не пускала землю внутрь.       Ни крупинки не просочилось сквозь веки, ни единой соринки не коснулось губ.       Гермиона открыла глаза. Вокруг был зал. Роскошный. Ослепительный. Высокие своды, уходящие в черноту.       А в центре стояла гигантская фигура в ниспадающем багровом одеянии, с пустым капюшоном, где должно быть лицо. В руках весы. На одной чаше сердце, свежее, ещё трепещущее. На другой пепел.       И вокруг сторонники Темного Лорда.       Воздух в зале вибрировал от подавленной мощи и ядовитого высокомерия. Они были повсюду. Сливки прогнившего общества, элита предательства, облаченная в шелка и самообман. Политики, чьи улыбки скрывали приказы о пытках, актеры, игравшие патриотов на сцене и доносчиков в жизни, магические магнаты, торговавшие жизнями как ресурсом.       И над всем этим призрачная, всепроникающая тень Темного Лорда, чье имя они носили как знак гордости. Его свита. Его избранные палачи.       И среди этого моря черного шелка, холодного серебра и масок, выточенных из кости или зачарованных обманом, стояла она. Гермиона Грейнджер. Грязнокровка.       Горечь прорастала сквозь нее, как кристаллы ядовитой соли. Единственная. Единственная здесь, в чьих жилах текла "нечистая", "низкая" кровь. Кровь, которую они презирали. Которой брезговали, которую стремились очистить огнем и страхом.       Она ощущала их взгляды. Невидимые, скользящие по ней словно щупальца. Взгляды, полные холодного любопытства, презрительного удивления и потому ненавидели вдвойне. Мерзопакостная кровь.       Гермиона двигалась по залу с ледяной грацией статуи. Она танцевала на лезвии бритвы, и Реддл наблюдал. Беспрекословное повиновение. Она демонстрировала его с убийственной точностью.       Каждое действие это кирпичик в стену ее показной лояльности. Достаточно ли этого? Достаточно, чтобы ее допустили сюда, в самое логово. Да. Достаточно, чтобы он позволил ей стоять среди «сливок» своего прогнившего общества, дышать одним воздухом с теми, кто топтал ее мир.       Пока — да.       Но Метки на ее предплечье все еще не было. Чистая кожа под тонкой тканью платья оставалась нетронутой.       Оно отделяло ее от «истинных» Пожирателей, ставило под сомнение ее статус. Чтобы добраться до самых верхних, до самых охраняемых, до его ближайшего круга. Возможно, Метка была бы ключом. Доверие, купленное такой ценой, могло открыть двери, которые иначе останутся наглухо запертыми.       И потому она играла. Играла в рвение. Каждым взглядом, полным ложного восхищения.       Внешне это идеальная приспешница. Она приклонялась. Она улыбалась. Она терпела их прикосновения, их дыхание, их самодовольные речи.       Но внутри… Внутри она уже насаживала их на гарпун. Она видела их не в шелках и драгоценностях, а в предсмертных агониях. Она собирала их грехи, как дрова для будущего костра возмездия.       Сегодня чествуют победы Тёмного Лорда. И Гермиона — здесь впервые.       Миона бегло скользнула взглядом в поисках бокала. Ей срочно нужно было осадить нахлынувшее.       Будто наркоман, ловящий последнюю дозу, она жадно искала спасение в вине. Алкоголь притуплял, сглаживал острые углы, но внешне она оставалась акулой.       Опасная. Тихая.       Идиллию поисков официанта и спасительного бокала нарушила появившаяся Астория. Она приближалась медленно как медуза, чьё ядовитое касание ты почувствуешь лишь тогда, когда паралич уже сковал лёгкие.       Гермиона стояла здесь на тех же основаниях, что и она. Но как же по-разному они этого добились.       Асторию разрывало от ярости. Грязь Грейнджер та, что должна была ползать у её ног, теперь блистала в свете люстр, словно равная. И самое мерзкое, она заслужила это. Не родословной, не связями, а преданностью Тёмному Лорду.       — Не знала, что сюда впускают всякую грязь.       Слова Астории пропитались едкой кислотой, будто раствор, выжигающий лакмус в алый.       Гермиона даже не удостоила её взглядом.       — Ну тебя же впустили Астория, в конце концов, ты же тоже здесь.       Ноздри Гринграсс сжимались. Словно противогазный фильтр, через который она пропускала лишь столько воздуха, чтобы не задохнуться от собственной злости.       Но в этом и заключалась горькая ирония: само существование Гермионы. Без единого слова, без попытки что-либо доказать – негласно подтверждало её уникальность. Она не боролась за место под солнцем. Она сама была этим солнцем, и от этого Астория ненавидела её ещё яростнее.       Она не дотягивала до Гермионы умом. Не та, что рвала зубами свое место среди сильнейших. Астория окинула Гермиону холодным взглядом, и её губы чуть дрогнули в едва уловимом раздражении.       Перед ней стояла не ведьма, а вызов. Красное платье. Кричаще, дерзко, как кровь на снегу, как открытая рана в этом море траурной черноты.       Грейнджер вела себя так потому, что ей было позволено.       И Астория знала — кем. И это бесило сильнее всего.       Она ненавидела её уже давно и дело было не в крови, текущей в жилах грязнокровки.       Грязнокровка выкарабкалась из ужаса, в который её швырнул новый мир. Мир, где она была никем. Мир, где её место было определено раз и навсегда — под ногами. Но этот мир не смог её дотоптать. Не смог стереть в пыль, не смог сломать. И это бесило Астории сильнее, чем любое оскорбление.       Для неё Гермиона была грязью.       Но грязь эта доказала: даже с такой кровью можно быть полезной. Более того — можно преуспеть. И кажется, Грейнджер в этом преуспела. Даже если Тёмный Лорд не ценил её так, как других своих магов, даже если она вечно оставалась в тени — заслуги её были не меньше. А может, и больше.       Тень стала её главным козырем.       Они следили за ней. Всегда. Каждый шаг, каждый вздох, каждый косой взгляд — под колпаком. За одну только мысль о предательстве можно было отправиться к праотцам.       Но никому из них, ни разу не пришло в голову, что это ничтожество способно на что-то великое. На что-то большее, чем жалкое выживание. Они смотрели на неё сверху вниз так долго, что шея затекла, и перестали замечать. Слишком мелко плавает. Слишком низко стоит. Какая, к Мерлину, угроза может исходить от той, чьё место у параши?       Прямо у них под носом. Пока они видели только грязь в её жилах и не замечали как тень эта становится длиннее. Плотнее. Опаснее.       — Ты что, грязнокровка, читать разучилась? — Астория изящно повернулась, приподняв верхнюю губу в ядовитой полуулыбке, словно пробуя вкус собственной желчи на языке. — В приглашении говорилось, что Дресс-код должен быть чёрным. А ты в чём припёрлась? В красном.       Миона наконец поймала проходящего официанта и, с хищной грацией, сняла бокал с подноса.       — Астория. Уймись. Я даже не открывала приглашение. Меня пригласили лично.       Алый цвет, который выбрала Гермиона и который ей позволили надеть. Только ей. Висел в воздухе немым укором.       Дресс-код был железобетонным: черный. Траурный, торжественный, сливающийся с тенью. Для таких, как она — особенно. Чтобы не отсвечивала, не лезла на глаза, знала своё место.       Но Гермиона смотрелась в этом красном так, что место ей находилось где угодно. Хоть в центре зала, хоть в чужой постели.       Красный обтекал её фигуру, как вода — тело пловца. Как вторая кожа, как обещание, как грех. И ей нравилось. Нравилось выдираться из черной массы, нравилось, что взгляды цепляются за неё, скользят, спотыкаются, возвращаются. Нравилось, что за спиной шепчутся. С яростью, с завистью, с голодом, который они сами в себе не признают.       В детстве она такого не понимала. В детстве она хотела быть незаметной, удобной, правильной.       Сейчас она хотела внимания. Жадно. Глубоко. Как моряк хочет моря после месяца в пустыне. Как воздух — когда задыхаешься.        И бешенство Астории, её сведенные скулы, её побелевшие пальцы, сжимающие бокал — это было топливо. Чистейший оксид, от которого внутри разгоралось пламя ярче. Приятно, оказывается, когда чистокровная так бесится. Приятно, что всего лишь цвет платья способен вывести её из себя сильнее любого проклятия.       — Я бы поболтала с тобой ещё, Астория, — Гермиона улыбнулась, медленно, с ленцой, растягивая слова, как карамель. — Но, знаешь... я не хочу.       И исчезла в толпе. Красный на черном. На белом. На любом фоне.       Как кровь на снегу — её след горел в глазах ещё долго после того, как она ушла.

***

      Гермиона постучала в дверной косяк. Легкий, почти декоративный звук, спрашивала разрешения. Формальность. Чистая формальность. Она знала, что может войти без этого. Знала, что для неё двери открыты всегда, даже когда закрыты для других.       — Войдите, — донеслось изнутри сухой тон Драко.       Воздух, еще секунду назад неподвижный, закружился вокруг её щиколоток, словно пытаясь запомнить каждый изгиб. Даже свет,тусклый, приглушенный натянулся вдоль её силуэта, подчеркивая то, что не должно было быть подчеркнуто. Драко уже смотрел на нее. Видел, как шелк платья облизывает её бедра. Она подошла неслышно, как внезапное дуновение, материализовавшееся в осязаемую форму.       — Привет.       Запах его смокинга. Табак, виски, что-то еще ударил в ноздри, знакомый до тошноты. Ноги вдруг предательски ослабели, будто кости растворились в этом аромате.       Этот запах всегда действовал на нее как наркотик. Сначала головокружение, потом предательская слабость в коленях, и наконец полная капитуляция тела, уже знавшего, что сопротивляться бесполезно.       Но вошла она и теперь комната дышала ею.       Воздух пьянел, пропитываясь этим сладким, чуть кровянистым шлейфом. Будто кто-то раздавил гранат прямо на паркете, и его сок смешался с дорогим парфюмом.       Её пальцы скользнули по его плечам. Медленно, разглаживая невидимые складки на черной ткани.       — Тебе скучно, Драко? — Голос её струился, слаще патоки, густой и липкий, будто тёк по его коже янтарным сиропом. — Почему ты прячешься здесь? Неужели... от меня? Вечер скоро начнется.       Её пальцы скользнули под его подбородок, заставляя встретить её взгляд. Она повернула его лицо легко, не оставив выбора. Её губы приоткрылись, вдыхая дым из его сигареты, и на миг показалось, будто она пытается вобрать в себя не просто табачный аромат, а саму его суть. Раствориться в нём. Стать с ним единым целым.       И он позволял. Позволял ей вытягивать из себя каждый клуб дыма, каждый глоток отравленного воздуха.       Она втягивала его аромат жадно, без остатка. Будто не дышала, а поглощала, клетка за клеткой, молекула за молекулой.       — От тебя сложно спрятаться, Грейнджер.       Малфой глубже затянулся, резко втягивая дым, скулы напряглись под кожей. Сигарета тлела в его пальцах, пепел осыпался на землю. Может, ему просто хотелось остаться наедине с собой, но она появилась, нарушив хрупкое уединение. А может, её появление лишь подстегнуло желание быстрее докурить, чтобы схватить её, прижать к себе. Грубо, без лишних слов.       Она была единственной, кто давал ему нечто запретное. Как тёмная материя, незримая, но разрывающая ткань реальности. И никогда не думая, что заучка Грейнджер может ей быть.       Это не было любовью. Разве он способен полюбить грязнокровку? Тогда что это? Магнитное притяжение? Или просто голод, который требует утолить себя её покорностью, её готовностью стоять рядом?       Но ведь любая может быть рядом. Любая может смотреть на него тем же взглядом — смесью страха и обожания. Так почему именно Грейнджер?       Почему её упрямые локоны, её слишком умные глаза, её неуместная гордость въелись под кожу, как заноза, которую нельзя вытащить, не разорвав плоть.       — Тогда я ворвусь в твоё одиночество, Драко, — выдохнула она прямо в ухо, и мокрый язык резко провёл по раковине, как искра по металлу.       Он хотел её. Жаждал. Даже не осознавая, как попадает в её сети. А она знала, куда прикоснуться.       Знала, как посмотреть.       И когда их губы слились, Гермиона ощутила, как его пальцы впиваются в её затылок. Властно, неумолимо, стирая саму возможность выбора. Из её горла вырвался стон. Низкий, хриплый, похожий на рычание запускающегося на морозе двигателя.       Он действовал грубее, чем когда-либо. Если раньше в его прикосновениях сквозила сдержанность, нежность, то теперь его руки сжимали её поясницу, как раскалённый обруч, не оставляя ни сантиметра для отступления. Каждое движение было чётким. Как отточенным для боя. Если она попытается вырваться, он не отпустит. Ни за что.       Но страх не накрыл её. Напротив — кровь ударила в виски, а внизу живота ёкнуло острое, тёмное предвкушение. Гермиона запрокинула голову, и прядь непослушных волос, скользнула по её щеке, пока её бедро намеренно, прижалось к его ноге.       Их поцелуй был не просто касанием. Это был обмен сущностями. Сладкий, как лопающиеся во рту зёрна граната, терпкий, как выдержанное вино, и такой же опьяняющий.       Драко резко сжал её запястье, одним сильным движением поднял и усадил на край массивного комода. Металлическая статуэтка с глухим стуком скатилась на ковёр.       Её обнажённая спина скользила по холодным обоям, но внутри всё пылало. Инкрустация камней на платье врезалась в кожу — больно, почти по-мазохистски приятно. Его прикосновения жгли, как антисептик, обеззараживая всё, кроме самого желания.       И всё же она уловила разницу. Что-то в нём изменилось. Драко отстранился, но остался стоять между её бёдер, блокируя любое возможное движение. Не уйдет. Его действия были расчётливыми, лишёнными обычной стремительности.       Одним резким жестом он сбросил пиджак с плеч. Теперь ничто не мешало его рукам.       Грубая ткань его брюк натирала её внутреннюю поверхность бедра, когда она вдруг прочитала в его взгляде что-то жёсткое, почти злое. Его радужки потемнели. Она уже умела читать его. Он был недоволен. Раздражён.       Он резко взял её руку, почти вывернул, и грубо стянул шелковую перчатку. Не с лаской, а с таким видом, будто срывал печать или искал улику. Вынюхивал. Выслеживал. Аксессуар, промелькнув в воздухе, бесшумно упал на пол.       И в этом жесте было не желание, а проверка. Вызов. И она, затаив дыхание, ждала, что будет дальше.       — Сегодня хочешь погрубее?       Она моргнула игриво облизывая его глазами думая что все это еще игра. Но её лисий прищур встретился с его горящими глазами.       — Может, стоит? — его шёпот был влажным, затягивающим, как трясина.       Но приятный трепет между бёдер сменился нарастающим, глухим гулом в висках. Она попыталась вернуть контроль, коснувшись кончиком языка завитка его уха. Знала, как это сводит его с ума. Заводит. Потом лёгкий поток тёплого, влажного дыхания прямо в слуховой проход, будто она вдувала туда сам соблазн.       Не сработало.       Он грубо задрал её подбородок, обрезая любую попытку продолжить игру. Он сорвал и вторую перчатку, и теперь стало окончательно ясно. Он снял их не для лучшего контакта с кожей. А для чего-то другого.       — Что ты делаешь? — не находя ответа в этом странном, леденящем ритуале. — Может, для начала нужно было снять не перчатки, Драко?       Его ладонь врезалась ей в подбородок, пока пальцы впились в щёки. Не ласка. Капкан. Драко явно больше не интересовали «плоские утехи». Он вёл себя, как пёс, ищущий улику.       — Я сниму с тебя всё, что потребуется, если решу, что ты мне лжёшь, Грейнджер. — Его слова рубили, как топор. От былой страсти не осталось и следа. Его поза — расставленные ноги, тяжёлый упор корпуса вперёд — была позой бойца, готового к рукопашной. И ей это начало активно не нравиться. — Сиди смирно.       Его пальцы впились в её лицо, грубо раздвигая веки, будто он хотел пробиться сквозь зрачки прямиком в мозг. Он вглядывался в паутину капилляров — алые, хрупкие нити под прозрачной глазурью роговицы. Словно в этих сосудах, как в картах Таро, мог прочесть её вину. Предательство, что он искал.       Что он ищет? Чёрт возьми… Неужели не того, о чём я подумала? Надежда таяла. Гермиона всегда считала, что искусно заметает следы. Но, возможно, не настолько.       — Что происходит… Драко, — её голос сорвался, будто ей перехватили горло. Но она уже знала, что он ищет. — Мне не приятно.       — А теперь рот открой.       Не просьба. Приказ. Его пальцы грубо раздвинули её губы, вторглись внутрь. Он исследовал влажную теплоту её рта с методичной, почти хирургической холодностью. Не как дантист. Как одержимый. Подушечки его пальцев скользили по эмали зубов, вдоль дёсен, нащупывая что-то.       Гермиона не сопротивлялась. Она замерла, позволив ему это. Позволив всему. Но всему есть предел.       — Так, стоп!       Она отстранилась резко, будто наткнулась на невидимую стену. Губы кривились в попытке натянуть обратно контроль.       — Осмотр мне решил устроить? — голос её должен был звучать твёрдо, но вырвался с хрипотцой, слишком сбитый.       Гермиона соединила ноги у него за спиной, пятки скрестились в замок. Но Малфой слышал другое. Слышал, как прыгает её пульс под тонкой кожей запястья. Как сердце колотится где-то в горле, глухо, часто, испуганно-возбуждённо.       — Может, я тогда помогу тебе? — она повела бёдрами, прижимаясь к нему. Пальцы скользнули вниз, погладили через ширинку, дразняще, обещающе. — Раз ты такой раздражённый...       Тишина.       Ни движения. Ни вздоха. Ни намёка на тот отклик, что обычно прожигал её насквозь.       Она провела снова — уже без игры, почти растерянно, проверяя. Ткань брюк, тепло тела, но... ничего. Ни твёрдости, ни напряжения, ни той опасной вибрации, что всегда выдавала его с головой.       Он и правда зол на неё. По-настоящему.       Она расплылась в кошачьей, наигранной улыбочке, потянувшись к нему ноготками, пытаясь вернуть всё в русло опасного флирта. Но он отшвырнул её руку, отрезая любой контакт.       В ней всё похолодело. Но это был не страх. Скорее, нечто изломанное. Заигравшись в эти тёмные интриги, она, кажется, давно перестала чувствовать настоящий ужас.       Он искал следы тёмной магии.       — Я сказал, довольно играть, Грейнджер, не строй из себя идиотку. Тебе это не идёт. Я знаю, что ты нашла Даркхолд.       Крах. Он знает.       — Где она?       Голос Драко был низким, напитанным той опасной тишиной, что предшествует буре. Не вопрос — требование. Ультиматум.       — Кто?       — Книга!       Он выбросил слово, как нож. Он знал. Значит, знал, что она нашла её, что она обманывает его хозяина, и как верный пёс, он должен был загнать её в угол.       — Она у тебя. Ты нашла её и врешь мне, Грейнджер.       Малфой всё это время следил за ней. Возможно, сейчас это было не просто задание — он должен был убить её за эту дерзость, за намёк на предательство. Но он медлил. Почему? Может, хотел удержать её от той пропасти, в которую она так стремилась шагнуть. Только он один знал, каково там, на дне того тёмного болота.       — Тогда ты должен видеть, — её голос стал резким, стальным, — что на мне нет следов тёмной магии, Малфой.       Он отпрянул не от угрозы, а от того, как она произнесла его фамилию. Не сладко, перекатывая на языке, как когда-то. А грубо, с вызовом, будто швырнула ему в лицо.       — М?       Она откинулась назад, опираясь ладонями ему в грудь. Чтобы он знал: она видит его насквозь.       — Ты же этого искал на мне? Темную магию? Решил, что раз я пользуюсь книгой, значит, уже замаралась? — Гермиона прищурилась, впиваясь взглядом в его глаза. — Поэтому ты смотрел в мои зрачки? Заглядывал под дёсны? Это же первый признак, да? Гниение тела когда касаешься темной магии.       Она усмехнулась горько, зло, почти оскорбительно. Пальцы скользнули по его груди выше, к ключицам, к шее.       — Так, может, мне раздеться полностью? Чтобы ты убедился окончательно? Чтобы твои глаза... — она обвела кончиками пальцев край его челюсти, — твои руки... — взяла его запястье и прижала ладонь к своей талии, прямо к голой коже, — убедились, что я не нашла никакую книгу. Что не мараюсь темной магией.       Она фыркнула, изображая обиду, хотя книга уже давно была найдена.       Вернее, она вышла на верный след — он маячил перед ней, зазывая за угол, суля исполнение всех планов. Но Малфой. Малфой оставался помехой. Живым, дышащим камнем преткновения, который мог выдать её в любой момент.       Но, видя этот фанатичный, почти религиозный свет преданности в его глазах, когда речь заходила о его Лорде, она опускала руки. Хоть порой ей и казалось, что он — на её стороне. Что он не такой, как другие. Что в нём больше от человека, чем от той бездушной твари, которой он притворялся.       Он был... иным.       Или ей только хотелось так думать. В её голове, в её личной вселенной Драко Малфой занял эту нишу. Тот самый, кто в сравнении с остальными оказался другим. Пусть жестоким. Пусть холодным. Пусть с такими глазами, в которых иногда проступало что-то настолько тёмное, что хотелось отшатнуться или, наоборот, нырнуть туда с головой.       Она никогда не задумывалась о том, чтобы стать миссис Малфой. Ни разу. Ни на секунду. Ей это было не нужно. Как рыбе не нужен зонтик, как птице не нужны сапоги.       У неё была цель. Настоящая. Огненная. Та, ради которой она просыпалась по утрам и засыпала с мыслью, что завтра сделает ещё один шаг. Не дети, не заботливый муж, не дурацкое подвязывания галстука перед уходом на работу. Всё это осталось в той жизни — у другой Гермионы.       А эта Гермиона была рождена для другого. И жаждала этого с остервенением зверя, почуявшего кровь.       Малфой? Малфой был бонусом.       Приятным. Горячим. Безумно вкусным в постели. Таким, от которого ломало крышу и хотелось ещё. Риск, что однажды он всё-таки убьёт её, висел в воздухе всегда, лезвием между рёбер, напоминанием. Но Гермиона всегда любила опасные авантюры. А Малфой был авантюрой чистой воды. С примесью яда, с привкусом стали и чего-то такого, от чего внутри скручивало узлы.       Она не пыталась им манипулировать. Бесполезно. Он не был куклой на ниточках, не становился мягким даже в самые уязвимые моменты. Его нельзя было прогнуть, нельзя было контролировать — только играть по его правилам, делая вид, что правила вообще существуют.       И в этом была своя, особая сладость.       Она брала то, что он давал. А он давал ровно столько, сколько хотел сам. Ни граммом больше.       Она качнула головой, пытаясь просчитать, сколько он успел нарыть. Сколько компромата, сколько ниточек, сколько причин придушить её прямо сейчас. Хотя, раз он говорит, а не душит — значит, мало. Иначе бы уже раздавил.       У него было на неё достаточно, чтобы уничтожить. Но недостаточно, чтобы решиться.       Она не хотела ссориться. Особенно сейчас, когда сама до конца не понимала. Он на её стороне или только делает вид. Спросить напрямую? Глупо. Рискованно. Или просто ещё не время. Но она обязательно спросит.       Обязательно найдёт ответ в этом бесконечном ребусе их отношений. Даже если придётся лезть к нему в голову, а туда вход был заказан даже ей.       — С чего ты вообще решил? — голос прозвучал ровно, без эмоций. Слишком ровно.       — Есть у меня такое предположение, Грейнджер.       Он не мог отпустить то, что видел. Нюх ищейки, чутьё охотника — они никогда не подводили. Никогда. Или сейчас, впервые в жизни, он просто не хотел их слушать. Потому что правда, которую они нашёптывали, была слишком неудобной.       Малфой резко отстранился. Грубо. Так, словно решал: прибить её сейчас или оставить на потом.       Но с ней было приятно. Забавляться, терять голову, лишаться этой дурацкой релаксации не хотелось. Она давала то, чего ему так не хватало последнее время. Жизнь превратилась в пресное, безвкусное месиво, а Грейнджер стала тем экзотическим блюдом. Когда пробуешь взрывается на языке такой яркостью, что жить без этого уже невозможно.       — Не знаю, с чего ты это взял, — она спрыгнула с комода, поправляя платье. Медленно. Томно. Специально растягивая движения, чтобы он смотрел. — Но я не хочу, чтобы ты думал обо мне в подобном ключе.       Она запнулась на последнем слове, будто не хотела говорить. Хотя понимала: нужно. Нужно высказаться, потому что она тоже не хотела прекращать их отношения. Какими бы использующими они ни были. Но она знала: рано или поздно это закончится. И с большой вероятностью инициатором будет она.       Не в том банальном смысле, что откажет... Нет. Причины будут весомее. Те, что она уже вынашивала как план. После которого Малфой точно возненавидит её.       — Это всё из-за того... — она сделала паузу, — что твой отец нашёл тебе супругу?       Драко дёрнулся так, будто она ударила.       По его зрачкам, расширившимся на долю секунды, она поняла: не ожидал. Не ожидал, что она может знать.       — Думаешь, я не догадываюсь? — Гермиона склонила голову, разглядывая его, как редкий экспонат. — Ты поэтому такой хмурый?       — Мерлин, Грейнджер. — Он прыснул, но смех вышел злым, рваным. — Нет.       Сама мысль, что он может переживать о браке с чистокровной — о том, что их интрижке придёт конец, казалась ему настолько абсурдной, что он даже не нашёл слов.       — Это даже звучит смешно. Чтобы я переживал о таком? — Драко шагнул ближе, нависая. — У меня дел навалилось — выше крыши. И уж точно не потому, что я так жажду быть с тобой, а не с той, кто мне подходит.       Он оглянулся, встречая её немигающий взгляд.       — Только не нужно слёз.       Гермиона прочистила горло. Жест, который должен был показать, как ей больно, как трудно сдерживаться. Но на деле внутри было пусто.       Слёзы? Из-за него?       Она и так пролила их достаточно. В другой жизни. По другим людям. Травить эти жемчужины на него? Нет. Рон заслужил все её слёзы. Теперь слёзы стали оружием, которое она применяла расчётливо и дозированно.       — Тогда... — голос дрогнул ровно настолько, чтобы он поверил. — Тогда ты должен знать: я приму любое место, что ты отведёшь мне.       Внутри, где-то глубоко, она рассмеялась. Заливисто, почти истерично. Потому что настоящая Гермиона никогда бы такого не сказала. Настоящая Гермиона послала бы его к чёрту. Но настоящей Гермионы больше не было.       — Даже если я буду любовницей? — она подняла на него глаза, влажные, блестящие. — Ты ведь это хотел мне сказать? Что примешь другую, а я останусь... на вторых ролях?       Она выдавила улыбку. Ту самую, жалкую, которую рисуют на лице дурочки, готовые попрощаться с достоинством ради любимого мужчины.       — Я хочу быть рядом с тобой. И если ты выберешь другую... я приму твой выбор.       Повисла тишина.       Драко смотрел на неё и не мог поверить. Она была для него чем-то двойственным, ребусом, который он никак не мог разгадать. Но по тому, как дёрнулся кадык, по тому, как расслабились плечи — она поняла.       Ему было приятно.       Приятно думать, что для неё он — центр вселенной. Что она готова стать тенью, любовницей, кем угодно, лишь бы быть рядом. Это льстило. Грело где-то внутри, в тех уголках, куда даже он сам боялся заглядывать.       Она попала. Теперь оставалось только ждать, когда он проглотит наживку целиком.       Драко смотрел на неё и видел, как мечутся её зрачки по комнате. И нельзя сказать, что он верил каждому её слову. Что-то внутри, склизкое и гадкое, как проснувшийся после спячки червяк, ворочалось в груди, оставляя холодный след. Недоверие.       Оно сочилось из неё. ННо он не мог отрицать очевидного: она не была настолько глупа, чтобы не найти тёмный артефакт, и не настолько слаба, чтобы решиться его предать. Тогда почему эта липкая, въедливая субстанция тревоги продолжала отравлять ему кровь? Почему он не мог просто расслабиться рядом с ней?       — Я не хочу ссориться... — она насупилась, стараясь не переводить всё в конфликт.       И он это видел. Видел, как ведьме приятно находиться с ним, даже при условии, что между ними ничего нет, кроме секса. Ни обещаний. Ни будущего. Только здесь и сейчас.       — Не хочу ругаться, — повторила она, и в этом повторе сквозило отчаянное желание запечатать в нём свои истинные мотивы, заставить его поверить хотя бы на минуту.       Малфой всё ещё смотрел на неё и не мог оторвать глаз. Каждой клеткой тела, каждым нервным окончанием он чувствовал: она что-то недоговаривает. Но подтвердить это — значило бы убить её.       А с ней было приятно. Легко. Она всегда знала, что делать, как повести себя с ним, и чертовски была в этом хороша. Даже Астория со своей навязчивой, липкой заботой не дотягивалась до того уровня, который давала ему грязнокровка. Гринграсс душила. Гермиона — заставляла дышать чаще.       Драко сел в кресло и потянулся к портсигару. Движения были резкими, но в них сквозила усталая грация хищника, который позволяет себе минуту слабости.       — Я, кажется, тебе уже говорил, — начал он, не глядя на неё, зажимая сигарету губами. — Предашь моего Лорда — пожалеешь.       — Говорил, — она прикусила губу, и её взгляд, горячий и тяжелый, затормозил на его властной позе в кресле.       На том, как он развалился, занимая собой всё пространство, даже не пытаясь казаться меньше. Гермиона поерзала, бедрами чувствуя пустоту и остро желая заполнить её им.       — Очень... — выдохнула она, сбрасывая туфли на пушистый ковер, — очень, очень много раз...       И под тем, как она облизнула его глазами, комната словно наэлектризовалась. Страсть накапливалась в воздухе, тяжёлая, как угарный газ. Невидимая, но смертоносная. Возбуждение сочилось из неё. Драко замер с незажжённой сигаретой, следя за каждым её шагом босых ног по ковру. Она приближалась, стремясь унять его тревогу. Ту самую, что жила в нём, хоть и была небеспочвенной.       Драко смотрел, как раскачивается её тонкое тело. Плавно, гипнотически, как маятник, способный зачаровать его, лишить воли. За туфельками на пушистый ковер полетело нижнее бельё. Просто запустила руки под подол платья, качнула бёдрами, и кружево соскользнуло вниз, к лодыжкам. А потом, подцепив трусики носком ноги, она ловко отправила их в полёт.       Прямо в него.       Малфой не ожидал. Совсем. На одно бесконечное мгновение его непроницаемая маска дала трещину. Бровь дрогнула, губы приоткрылись, в глазах мелькнуло что-то первобытное, почти растерянное. И Гермиона залилась смехом.       Перед ним была не просто грязнокровка. Перед ним была та её версия, от которой каменело в паху, а мысли плавились в адском пламени. Та, что знала свою силу и не боялась её применять.       Она опустилась на колени. Медленно. Плавно. Как кошка, что выбрала жертву и теперь подбиралась, ластясь, гипнотизируя. Ковёр пружинил под её коленями, когда она подползала к нему, не отрывая взгляда от его лица.       Малфой не мог оторвать глаз. Он забыл о сигарете, забыл о Лорде, забыл о недоверии, что ещё минуту назад точило его изнутри. Осталась только она. Только то, как её пальцы коснулись его бедра — сначала с внешней стороны, едва ощутимо, дразняще, а потом скользнули выше, к внутренней, самой чувствительной части.       Выше.       Выше.       Парень дёрнулся, ерзая на сиденье, но унять эрекцию было невозможно. Она распирала ширинку, требуя выхода, требуя её. Он сжал подлокотники кресла до побелевших костяшек, пытаясь сохранить остатки самообладания.       А когда она, одним текучим движением, вспрыгнула на него и оседлала, прижимаясь горячей плотью к его каменному стояку.       Всё забилось в истерике. Каждый нерв, каждая клетка, каждый удар сердца. Всё пульсировало в одном бешеном ритме. Он смотрел на неё снизу вверх. На эту ведьму, что оседлала его, как дикого зверя, и даже не думала останавливаться. И в её глазах он видел не вопрос. В её глазах было утверждение.       Гермиона принялась целовать его тело. Пальцы ловко расправились с оставшимися пуговицами, раздвигая полы рубашки в стороны, и теперь она нанизывала поцелуи на его торс, словно драгоценные камни на невидимую нить. Один за другим. Медленно. Тягуче. Каждый новый чуть выше, чуть жаднее, чуть собственнически.       Она создавала на нём узор. Цепочку из влажных следов, поднималась к груди, вилась вокруг напряжённых мышц. Словно портупею, которую не снять. Только чувствовать, как она горит на коже.        Он был горячим. Обжигающе горячим. Таким, что губы покалывало, но ей это нравилось. Нравилось до головокружения. Знала бы она когда-нибудь раньше, что будет хотеть Малфоя так, что внутри всё скручивается в тугой узел... Что наконец признает: он и правда чертовски горяч.       Сохла бы по нему ещё со школы, наверное. Но сейчас это была не любовь и не привязанность. Сейчас это было чистое, неприкрытое желание. И хороший секс. Очень хороший секс, от которого крышу сносит напрочь.       Она водила языком по его торсу. То посасывая чувствительную кожу, то нализывая широкими, влажными полосами, изучая его вкус, его запах, его реакцию. Каждое движение было медленным, тягучим, специально рассчитанным на то, чтобы свести его с ума.       И он сломался.       Резко. Рвано. Без предупреждения.       Драко притянул её за талию. Стальным захватом, от которого воздух вышибло из лёгких. Гермиона всхлипнула, проскулила что-то нечленораздельное от неожиданности и оказалась прижатой к нему так плотно, что между ними не осталось даже миллиметра. Его пальцы впились в её бока, удерживая на месте, не позволяя двигаться дальше.       Он всё ещё не позволял ей полный контроль. Словно отдать его — значило для мужчины что-то унизительное. Потерять лицо. Стать слабым.       Но она и не отказывалась от такого расклада. Пусть держит. Пусть сжимает до синяков. Ей нравилась эта его сталь, эта борьба даже в моменте полной капитуляции.       Она подняла на него глаза всё ещё тяжёлая от желания, с припухшими от поцелуев губами.       — Я готова загладить свою вину, — выдохнула она. — Всю вину.       И толкнулась бёдрами ему навстречу, давая понять без слов, только телом, какое именно искупление она предлагает. Гермиона приподняла бёдра и насадилась на него. Медленно. До самого основания. До последнего миллиметра.       Из горла выпорхнуло его имя. Такое влажное. Такое жаркое. Словно прикоснулась языком к чему-то запредельно горячему, а после окунулась в ледяную воду. Обжигающе-контрастно. Остужающе и до дрожи приятно.       — Тебя будут искать... — выдохнула она, начиная движение.       Они попали в ритм сразу. Без раскачки, без подстройки. Будто он был тем единственным ударом, что существовал в природе для них двоих — идеально совпадающим, резонирующим в каждой клетке. Драко знал: она умеет подстроиться. Умеет сделать так, что даже мысль об исполнительном приказе, о контроле, о Лорде — тонет.       Растворяется без следа. Особенно то, как она держит ладонь на его груди. Под тем, как бёдрами распределяет удовольствие своими покачиваниями. Играя весом, глубиной, темпом.       — А ты здесь, со мной... — она выдохнул ему куда-то в скулу, — тебя заждутся там. Ты ведь такая значимая фигура на этом шоу.       — Пару минут подождут, — выпалил, не подумав.       И тут же нарвался на её взгляд. Глаза расширились, обнажая белки, а губы при этом остались обиженно надутыми. Изумительная, убийственная смесь возмущения и желания. На его торсе, прямо под ключицей, алел размазанный след её помады. Будто она поставила на нём печать, подпись, клеймо собственности.       — Пару? — переспросила она с таким видом, будто он только что предложил ей закончить прямо сейчас.       Драко смотрел на неё снизу вверх. На эту ведьму, что оседлала его и требовала большего. На её припухшие губы, на раскрасневшуюся кожу, на глаза, в которых плескалась смесь обиды и голода. И понял свою оплошность.       — Ладно, — выдохнул он, сжимая пальцы на её бёдрах чуть сильнее. Отдавая себя всего. Забирая её всю без остатка. — Куда больше, чем пару минут.       И вошёл глубже. Рванул бёдрами навстречу так, что она всхлипнула, мурлыкнула, уткнулась носом ему в щёку, ловя его дыхание, его тепло, его всего.