Часть 26

      Гермиона погрузилась в работу с головой. Лаборатория стала её свободой, пространством, где время текло иначе, подчиняясь ритму магических анализаторов и её собственной непреклонной воле. Она не выходила отсюда, отдаваясь процессу целиком и это приносило плоды. Видимые, измеримые, записанные в столбцах её таблиц.       Она старалась не замечать, какую странную значимость приобрёл для неё этот ритуал. Как Малфой, сам того не ведая, дал ей быть нужной. Пока её руки, твёрдые и уверенные, работали над очищением его тела, её собственная душа, казалось, обретала недостающий вес.       Это были сугубо взаимовыгодные, почти клинические отношения. Он получал шанс на исцеление, пока она бесценный исследовательский материал и возможность совершить прорыв. Но где-то на дне, в тихом месте, которое она не спешила освещать даже для себя, теплилось понимание. Её труд теперь кому-то необходим. Конкретно. Остро.       Он являлся регулярно, точно по графику. Их общение свелось к сухому, деловому обмену. Он отчитывался о самочувствии односложно, она кивала, не отрываясь от приборов, и возвращалась к работе. Воздух между ними был стерилен, лишён прежних колкостей и подтекстов.       И в этой размеренности, в этом чётком, предсказуемом ритме, она ощутила неожиданную полноту. То чувство внутренней пустоты, что глодало её после войны. Та тихая паника потерянности — отступило.              Придавленное тяжестью реальной, осязаемой задачи. Лаборатория была полна тишиной, но это была тишина сосредоточенности, а не одиночества. И каждый удалённый клубок тёмной магии в его крови был не просто шагом к его спасению. Это был кирпичик в здании нового смысла, который она, сама того не планируя, строила для себя.       — Подожди... Сэм? Это...       Гермиона замерла, перелистывая дневники в кожаном переплёте. Инициалы на обложке, те самые, что она изучала ещё в своей лаборатории, ломая голову над трудами загадочного архимага. Того самого, чьи работы всегда были подписаны лишь буквами, и теперь, кажется, всё складывалось в закономерный пазл.       — Это не сокращенное имя, оно от полного имени Сэмюэль? Я всегда считала что это так, — выдохнула она, не веря собственным глазам. — Это...       Драко понял раньше, чем она договорила. Наклонился ближе так, что его дыхание коснулось её затылка, и провёл пальцем по корявой записи.       — Это не имя "Сэм". С — Себастьян Малфой, — голос его звучал ровно, но в нём прорезалась странная, тягучая нотка. — У него просто почерк был кривой. Торопливый. А так тут написано, не псевдоним, а его имя полное Себастьян Малфой.       Кривой почерк, свойственно учёным, подумала Гермиона рассеянно. Людям, которые вечно спешат зафиксировать мысль, пока та не ускользнула.       И тут до неё дошло. Сыворотка, которую вкачивали в Малфоя. Которая так глубоко в нём засела, так прикипела к крови, что стала частью его существа. Она дошла до него не просто так. Первым подопытным был его прадед. Тот самый Себастьян, который нашёл стабильную формулу и, судя по всему, испытал на себе.       Вживил тёмную магию в собственную плоть, проверил, как она приживается, врастает, становится частью ДНК.       Вот почему она так легко укоренилась в Драко. Он был не просто жертвой обстоятельств. Он был нужным ингредиентом. Тем самым звеном, которого не хватало в формуле. Тёмная магия текла в нём по праву крови — наследство, которое он не просил, но которое теперь нёс в каждой клетке.       Гермиона подняла взгляд на Малфоя. Он стоял так близко, что она видела, как дрогнули ресницы, когда он читал записи прадеда. Лицо его было непроницаемо, но под кожей, кажется, пульсировало что-то тёмное и давно знакомое. То самое, что делало его Малфоем. Что делало его таким.       Редкая жемчужина. Теперь она была в её руках. И Гермиона вдруг остро, почти до озноба, осознала: она может изучать его. Не просто как союзника или врага, а как феномен. Как уникальный экземпляр, в котором тёмное наследие предков переплелось с его собственной волей к жизни.       Малфой исчезал иногда на недели. Когда он наконец лёг на кушетку, Гермиона увидела новую коллекцию гематом, цветущих на его коже сине-лиловыми пятнами. Раньше такие повреждения затягивались почти на глазах. Теперь же они заживали заметно медленнее. Верный признак, что её лечение работало, что тёмная магия отступала, а вместе с ней уходила и сверхъестественная регенерация. Он становился уязвимым.       Она долго не могла приступить к работе, видя его в таком состоянии. Малфой же вёл себя отстранённо и спокойно, словно тот факт, что Гермиона медленно, но верно превращает его в смертного, не вызывал в нём ни страха, ни протеста.       Его совершенно не пугала перспектива смерти. Неужели он настолько устал, что конец виделся ему не пугающим, а очищающим?       — По мере лечения ты становишься уязвимее, — её голос прозвучал в тишине лаборатории ровно, но в нём дрогнула тончайшая нить напряжения. — Раньше такие синяки исчезали за часы. Сейчас — за дни. Ты это чувствуешь? — Она провела пальцем в сантиметре от его кожи, не касаясь, ощущая исходящее от него тепло. — Тебе теперь нужно быть осторожнее.       Малфой медленно задрал бровь, отчего всё его лицо натянулось в маску скептического любопытства.       — Ты что, беспокоишься обо мне, Грейнджер?       — Просто я с тобой ещё не закончила, — парировала она, тщательно выговаривая каждый слог, стараясь вложить в слова сухой, технический оттенок. — Было бы расточительно потерять такой уникальный исследовательский образец на полпути.       Но он слышал. Слышал ту самую заботу, которую она не умела выключить. Тот назойливый инстинкт, что заставлял её подбирать раненых щенков и лечить сломанные крылья даже у тех, кто потом мог её укусить.       — Очень жаль, — протянул он, театрально закидывая руку за голову. Взгляд его, однако, стал чуть пристальнее. Между ними проскочила короткая, почти осязаемая искра. — А я уж начал себе фантазировать.       Гермиона прокашлялась, с трудом отрывая взгляд от его избитого тела. Мысль о том, что смерть для него может быть желаннее жизни, ударила чем-то острым и болезненным куда глубже, чем следовало. Она подняла руки, чтобы начать работу. Стараясь вернуть лицу бесстрастное выражение учёного, но сердце предательски выстукивало странный, сбивчивый ритм.       — И где ты пропадал всю неделю? — спросила она, делая вид, что интересуется исключительно в контексте наблюдения.        Хотя отлично помнила, как каждый день допрашивала Тинки, а та лишь безучастно твердила, что хозяин не отчитывается перед эльфами, и что он «по делам Тёмного Лорда».       Малфой облизнул сухие губы, явно подбирая провокационные слова, но в итоге лишь пожал плечами.       — В гостях. Сидел в плену, — он хмыкнул, будто это была самая забавная шутка на свете. — А ты думаешь, откуда синяки? Кучка мятежников, возомнивших, что, посадив меня на цепь, они спасут свой жалкий клан… Кончили, как и следовало ожидать.       — Это были вампиры? — не удержалась она, и её палец сам потянулся к его ключице, к чёткому, почти зубчатому следу от укуса. — Отсюда эти раны?       — Попала в точку, — подтвердил он, и в его глазах мелькнуло что-то тёмное. — Так что прошу прощения за срыв сеансов. Сидя на цепи в подвале, в плену, сложно отправить сову, что задерживаюсь. — В его голосе вернулась привычная язвительность.       — Плен? Поверь, я тебя прекрасно понимаю, — сострила она, встречаясь с ним взглядом.       Уже без прежней натянутости, а с какой-то странной, почти дружеской колкости, в которой не было злобы, лишь усталое узнавание двух солдат на разных сторонах одной и той же грязной войны.       Гермиона работала, исследуя мрачные архивы библиотеки Малфоев, но мысли постоянно возвращались ко второй её части. Она буквально выслеживала Малфоя, каждый раз допытываясь, где он был и что делал.       Мысль о том, что, убив её двойника, он может прийти к ней на очередной сеанс, сжимала её внутренности в узлы.       — Не переживай, я сообщу тебе, Грейнджер, когда прикончу вторую тебя, я вижу что ты хочешь спросить об этом.       Она вступала с ним в острые, почти шипящие конфликты, пытаясь остановить, образумить. Но он оставался глух, а она понимала, что ничего не добьётся. Особенно читая сводки о гибели высокопоставленных чиновников, вероятно, павших от руки её двойника.       Она металась. С одной стороны — не прикасаться, держать дистанцию. Он оставался врагом, убийцей, тёмным волшебником. С другой — он был ключом.        Уникальным образцом, через который она могла спасти десятки, сотни других. Он был нужен ей. И, как ни парадоксально, она — ему. Они зависели друг от друга, как два редких, ядовитых растения, выросших на одной скудной почве.       Она представляла их иногда как росянку и насекомое. С виду хищник и жертва. Он тот, кто заманивает, ловит, поглощает.       Она та, кто приближается, поддавшись зову любопытства или долга. Но в их случае всё было перевёрнуто. Она, учёный, изучающим свою добычу. А он, пойманный, медленно растворял её прежние убеждения, её чёрно-белую картину мира, вытягивая из неё ресурсы. Её знания, её магию, её внимание.       Они заперты в одном сосуде. Без него её исследование умрёт. Без неё он, возможно, медленно превратится в то чудовище, которым, как она начала подозревать, он никогда не хотел быть. Это был опасный, нестабильный симбиоз, где граница между спасителем и палачом, между лекарством и ядом, стиралась с каждым днём.       Она сжала пергамент в руках, чувствуя, как её собственные аргументы обращаются против неё. Он нужен. И это «нужен» жгло её изнутри страшнее любого проклятия.       Но она боялась и за вторую себя. Эта Гермиона могла пострадать — не просто погибнуть, а разрушиться изнутри, исказиться тем, с чем столкнулась. Она отчаянно хотела найти её, увидеть, образумить, крикнуть, чтобы та остановилась, пока не погубила себя окончательно.       Находка Мионы Книги Мертвых одновременно ослепила её и ужаснула до самого нутра. А однажды, в одной из самых потрёпанных и мрачных книг библиотеки Поместья Малфоев, она наткнулась на запись, от которой кровь застыла в жилах:       «Даркхолд — не дар, дарующий силу. Он — проклятие. Вся его природа — иллюзия. Иллюзия, что, открыв его, волшебник доказывает своё превосходство, ибо лишь избранным дано прикоснуться к его тайне. Иллюзия, что тот, кто стал его хозяином, им повелевает. На самом деле Даркхолд не подчиняется. Он — пользуется. Как демон, что вселяется в сосуд из плоти и костей, он паразитирует на воле, убеждая свою жертву, будто с ним ей будет лучше, сильнее, значимее. Он не даёт силу. Он медленно пожирает душу, подменяя её собой».       Эти слова не давали ей покоя, хотя в них и не было окончательных, научных доказательств. Ведь Даркхолд так и оставался величайшей загадкой.        Книгой, которую за всю историю мало кто мог не только прочесть, но и просто открыть. Он побывал в руках у многих могущественных волшебников, но лишь единицам позволял заглянуть в свои глубины.       И теперь мысль о том, что Тёмный Лорд жаждет его заполучить, но, возможно, даже получив, не сможет подчинить, вызывала леденящую душу иронию.        Для того, кто строил свою власть на абсолютном контроле, нет ничего унизительнее, чем быть отвергнутым бездушным артефактом.       Что тогда происходит с той, у кого это получилось? Что творится сейчас с её двойником, который не просто прикоснулся к тайне, а, судя по всему, стала тем самым «сосудом»?       Гермиона не знала, как поступить. Ситуация до боли напоминала ей прошлое. Пропасть, в которой она уже разбивалась однажды. Она не смогла спасти Уильяма, хоть и выкладывалась до последнего, до ссадин на душе. Теперь история, казалось, повторялась в кривом зеркале, и мысль о новом провале сжимала ей горло цепкими пальцами.       Первая Гермиона — та, другая — уходила всё дальше в темноту с того самого момента, когда решила пойти против всего мира, мстить за тех, кого они когда-то любили. А она, вторая, изо всех сил тянулась к ней, пытаясь ухватиться за исчезающую в тумане руку, и лишь недавно с ужасом осознала. Их пальцы разомкнулись уже давно. Связь порвана.       Они стали разными. Признавать это было мучительно, но отрицать — бессмысленно. И всё же они оставались частью одного целого. Как плоть и кровь, разделённые ударом, но помнящие друг о друге каждой клеткой.        Бросить её — значило предать саму себя, отречься от родного человека. Гермиона знала, как той больно. Хотя и не испытала и сотой доли её страданий.       Да, она была безмерно благодарна за свою жизнь. Жизнь без войны, без ран, мирным небом. Но эта благодарность вечно грызла её изнутри острой виной. Пока другая она шла по дороге, усыпанной битым стеклом и пеплом, она ступала по мягкой траве. Несправедливость этого разрывала её.       Она винила себя. И всеми силами пыталась протянуть второй себе ту же безопасность, тот же свет. Но, кажется, та в этом больше не нуждалась.       Та, похоже, жила и дышала лишь одной целью — местью. Гермиона были сестры-близнецы, они прожили всю жизнь в одном теле, а потом их резко раскидало в разные стороны вселенной. Они по-прежнему любили друг друга, но расстояние и разный опыт меняли их с каждым днём. Долгие разлуки превращали общую душу в две чужие.       Теперь Гермиона не хотела верить, но вынуждена была признать: они и правда стали разными. Но мысль о том, чтобы просто смириться и отдать ту, другую себя, на растерзание тьме, не укладывалась в голове. Нет. Она не позволит Малфою причинить ей вред. Она найдёт способ его остановить.       И именно поэтому мысль о том, что она сейчас рядом с ним, в самом сердце его логова, наполняла её не страхом, а странной, холодной уверенностью. Чтобы защитить одну себя, нужно было понять другого. Следить за ним. И она, затаив дыхание и заперев сердце на замок, делала именно это.

***

      Гермиона вышла из библиотеки, согнувшись под тяжестью стопки древних фолиантов. Физически она чувствовала каждую бессонную ночь. Тяжесть в веках, ломоту в спине, легкую дрожь в пальцах от постоянного напряжения. Но внутри царила странная, почти невесомая ясность исследования.       Не просто подавление симптомов, а перезапись магического кода на самом глубоком уровне.       Для Гермионы, мыслившей категориями вирусологии, это звучало как прорыв. Если тёмное проклятие в крови Драко было как патогеном, встроившимся в ДНК, то этот метод предлагал не «убивать» его грубыми методами (что могло убить и носителя), а точечно редактировать, используя здоровые клетки как матрицу, а внутреннюю магию пациента.       Эта мысль горела в её сознании ярче любого стимулятора. Усталость отступила, сменившись сосредоточенным жаром открытия. Она не просто нашла ингредиент. Она, возможно, нашла целый новый язык для диалога с болезнью.       Свет, бледный и выдохшийся, как чахлая луна, просачивался сквозь высокие, узкие окна, врезанные в потолок. Этот коридор никогда не кончался. Казалось, он растягивался, подстраиваясь под её тревогу, становясь длиннее с каждым ударом сердца.        Когда почти у конца коридора она увидела силуэт. Астория Гринграсс скользила по полу беззвучно, как хищная кошка, учуявшая жертву в радиусе своего владения. Остановилась. Она медленно повернула голову, и её чёрные, бездонные зрачки, будто отточенные когти, впились в Гермиону.       Та замерла, дав ей пройти, надеясь, что Астория просто исчезнет в одном из бесчисленных проёмов. Вопрос, откуда она здесь, был глуп. Последний раз Гермиона видела её на балконе, обвитой вокруг Малфоя, как плющ вокруг мраморной колонны. Наверное, она была тут желанным гостем.       Но лицо Астории, налившийся краской ярости, которая темнела, переходя в почти чернильный оттенок, говорило само за себя. Она злилась. А вид Гермионы, случайно застигнутой в этом сыром каменном узилище, будто поднёс спичку к бензину. Гермионе даже почудился едкий запах гари или это было просто удушливое амбре её духов, горьких и холодных, как сам Слизеринка.       — Пожалуйста, мисс, идёмте за мной к выходу, — из темноты боковой ниши материализовалась Тинки. Её высокий, визгливый голос прозвучал не как просьба, а как приказ. Гермиона поняла — эльф не сопровождает Асторию. Он её выводит.       Всплыла догадка: Малфой дома. Поэтому ее пустили. Значит, Астория была у него. Но по тому, как её каблук острый, как жало чиркнул по камню, оставляя белую царапину, стало ясно: она не собиралась уходить.       Она впилась взглядом в Гермиону, и в этом взгляде была не просто ревность. Было нечто более первобытное: территориальная ярость существа, чьё логово занял другой зверь.       Особняк был настолько огромен, что Гермиона порой не могла представить, где именно находится Малфой.       Считать, что он где-то далеко, стало привычным утешением в этом лабиринте из камня и тишины. Удобная ложь, которую она повторяла себе каждый вечер, засыпая в чужой постели.       Но сейчас, под взглядом Астории, Гермиона остро ощутила — он близко.       Совсем близко. Возможно, за одной из этих бесчисленных дверей. За поворотом коридора. За стеной, которая сейчас давила на плечи тяжестью векового камня.       И ей стало легче. Глупо, неуместно, но легче. Словно где-то в груди разжался холодный кулак, который она носила в себе все эти дни.       Вот только Астория пялилась на неё так, будто только и ждала момента, чтобы облить бензином и чиркнуть спичкой.       Гермиона вдруг поняла: её не случайно выпроваживают. И сейчас она так "удачно" попалась на глаза той, кто давно точит на неё зуб.       Где-то в подкорке, на самом донышке сознания, зудела навязчивая мысль. Гермиона не могла найти железных доказательств, но кожей чувствовала: Астория ненавидит её не только из-за крови. Не только из-за происхождения. Тут было что-то ещё. Что-то липкое, тёмное, личное.       Впрочем, понятие, что Миона, стоит поперёк горла у всех, не было для неё новостью. Она привыкла. Астория была как раз из таких.       Из тех, кто смотрит и видит не человека, а пятно, которое нужно оттереть. Гермиона выпрямила спину и встретила этот взгляд в упор.       Астория медленно провела взглядом по стопке книг в руках Гермионы, и её губы искривились в гримасе, похожей на волчий оскал.       — И почему это ты шляешься по особняку без кандалов и... — она намеренно замялась, облизнув острый кончик клыка, — ...присмотра? Тебе ещё и книжки дают. Какая прелесть. Вижу, ты тут совсем хорошо устроилась, грязнокровка.       Астория аппарировала прямо в дом Малфоев, ощущая, как напряжение покидает её плечи, и она невольно расправляет спину, принимая свой привычный, гордый вид. Её нежная кожа источала тонкий, едва уловимый аромат чистоты и свежести, с лёгким оттенком пудры. Этот запах, словно невидимый шлейф, окружал её, подчёркивая её статус в этом доме.       Она знала, куда направляется. К парню? К будущему супругу? Скорее, ко второму. Астория машинально поправила свою безупречную укладку. Сегодня ей необходимо выглядеть безупречно. Даже если её визит ограничится простой передачей документов.       В мире магии кажется абсурдным лично доставлять что-либо, когда можно воспользоваться услугами совы или прибегнуть к магии перемещения. Но эта встреча должна быть особенной, требующей зрительного контакта и личного общения.       Особенной… Он ждал её. Драко ждал…       Их отцы уже давно обговорили этот союз. И вот, после нескольких прогулок в парке, встреч в кафе, казалось, Астория Гринграсс мысленно примеряла новую фамилию.       Она открыла дверь в библиотеку. Эльф сообщил, что хозяин дома уже ждёт её. Астория знала: сегодня четверг. День, когда она должна навестить Драко.       Она предвкушала, как они поужинают, или он покажет ей собрание редких книг, о которых они так долго говорили. Или не важно что, главное – вместе.       Но в библиотеки был не он. У полок, уходящих ввысь, подобно многоэтажным домам, склонившись над книгой, стояла грязнокровка. Она облизнула кончик пальца и перелистнула страницу, лишь краем глаза заметив открывшуюся дверь. Но даже не обернулась, словно заранее знала, кто явился.       Астория замерла, увидев её полуобнажённой. В чёрной мужской рубашке, по длине вполне сошедшей бы за платье. На ней эта рубашка будто редкий чёрный жемчуг, добываемый с огромным трудом и чрезвычайно дорогой.        Внутри желудка осел тяжёлый осадок, смешиваясь с жгучей злостью. Грязнокровка… Увидеть её в доме Малфоев было так же немыслимо, как и не кричащую мандрагору. Невозможно, отвратительно даже думать об этом.       Казалось, шум в её горле услышали бы даже на другом конце библиотеки, теряющейся в бесконечном лабиринте книг.       Миона захлопнула книгу, поджав губы, на которых, казалось, уже не осталось помады. Вероятно, она теперь красуется на коже другого. От этих мыслей Астории захотелось обрушить на неё смертельное заклятие.       Неспешные шаги по полу, и с обнажённым торсом выходит Драко. В его губах зажата сигарета, прикушенная от чрезмерного желания, пока он искал книгу. И даже сквозь сигарету, но с чёткой расстановкой звуков, словно она вовсе не мешает, он произносит:       — Я нашёл книгу, что ты просила…Грейнджер.       И взгляд Драко падает на Асторию в дверях, и ощущение, словно что-то неприятно скребёт на задней стенке его горла. Сегодня четверг. Блядь.       Лёгкое замешательство. Хоть сигарета и не выпала из чуть приоткрытых губ, он явно был, застигнут врасплох появлением Гринграсс. Он забыл.       Неужели это Грейнджер явилась к нему, и из-за нее он забыл счет времени?       Молчание в комнате превратилось в пытку для одной и в предвкушение чего-то для другой. Как на арене, где воздух сушится под столбом поднятой пыли. Сухо, забивается в уши и нос.       — Сегодня же четверг… Точно… — вспомнил Драко потерев переносицу.       Гермиона, видя происходящее, взмахнула палочкой, и футболка на её обнажённом теле мгновенно превратилась в одежду в которой она пришла.       Миона поймала взгляд серых глаз, не понимая, что он хочет сказать. Будто посылая какой-то сигнал. Но Гермиона понимала, что пора уходить. Она пересекла комнату и, поравнявшись с Асторией плечами, которая всё ещё дышала как бык, готовый к атаке, произнесла:       — Упс… неловко получилось. Но я уже ухожу, Астория… Извини, что помешала вам…       Хотя Гермионе было плевать, увидели их или нет. Глупо со стороны Астории полагать, что грязнокровка может отбить у неё жениха. Но сам факт, что она это видела, переходило все границы. Хоть Астория и не была здесь даже на правах девушки, а скорее друга… Друга, заставшего возлюбленного с другой.       Миона, наклонилась вперёд, и Астория почувствовала лёгкий аромат чего-то кофейного. Как перемолотые зёрна, которые источал Малфой.       — Между нами ничего нет, Астория, и быть не может, не переживай… — еле слышно прошептала она. — Мы лишь трахаемся…              Это слово. Органы Астории вспухали, как банки с забродившим лимонадом. Поганая сука.       Астория застыла, хоть по виду и продолжала стоять неподвижно, словно произнесённые слова поразили её сильнее, чем, если бы в неё пустили Круцио. Грязно и отвратительно слышать это из уст грязнокровки.       Говорить подобное Астории было крайне неосмотрительно. Какие цели она преследовала? Хотела унизить? Рассердить? Возможно, и то, и другое...       Однако, когда в твоих руках оказывается могущественная книга, подобные мелочи позволяют действовать дерзко и порой необдуманно. Но на самом деле Гермиона всегда продумывала всё до мельчайших деталей.       Но Грейнджер сдержала смешок и исчезла, оставляя после себя оставшуюся пару глаз. И звук потухшей сигареты Драко, с треском полетевшей в пепельницу, смешиваясь с остальным пеплом.       Гермионе не нужно было гадать о причинах этой ненависти. Конечно, Астория презирала её — как грязнокровку, как выскочку, как ту, кто посмел перечить таким, как она. Но Гермиона была не глупа. Она складывала разрозненные детали: свой двойник, Малфой, тёмные дела.       Она догадывалась, что связывало этих двоих, и это было куда глубже, чем просто служение Тёмному Лорду. Старалась не засорять голову тем, что её не касалось, но игнорировать очевидное становилось невозможно.       — Прошу, мисс, вам лучше покинуть дом, — Тинки снова подняла руку, жестом вежливым, но не допускающим возражений.       Астория буквально кипела. Она ждала чего-то совсем иного. Тёплого приёма, интимного шепота в полумраке кабинета от Малфоя. А вместо этого её, как назойливую муху, выставляли за дверь. Ощущение было такое, будто ей снова наступили на ноги и оттолкнули прочь, даже не взглянув в лицо.       — Заткнись, тварь, — прошипела она, и её палочка выскользнула из рукава быстрым, отточенным движением.       Вспышка красноватого света ударила в эльфийку. Тинки замерла на месте, глаза остекленели, и она мягко, как тряпичная кукла, осела на каменный пол.       В груди у Гермионы разорвалось тротил испуга. Теперь сомнений не оставалось. Вежливые условности рухнули. Астория, униженная и злая, получила идеальную мишень для своего гнева. И как удачно — эта мишень сама шла ей в руки, застыв в этом сыром коридоре с глупыми книгами в руках.       В её глазах вспыхнул знакомый, хищный блеск. Игрушка сама попала в лапы. Теперь можно поиграть.       — И почему ты всё ещё здесь, а не дохлая у ног Тёмного Лорда за то, что сделала? — Астория переступила порог тени, сократив расстояние.        Её голос был тише, но каждый слог резал воздух, как зазубренное лезвие. Сердце Гермионы пропустило удар, а в горле застрял горький ком — не страха, а раздражения. Эти вечные догонялки, эта пляска на лезвии… она уже изматывала.       — Астория…       — Заткнись! — Палочка в её руке дёрнулась, как жалящий хвост скорпиона. — Почему такая тараканиха, как ты, всё ещё жива? Почему, когда тебя давят сапогом, ты только множишься? Миру мало было одной грязнокровки и вас стало двое?       Она сделала ещё шаг, и теперь сомнений не оставалось: ненависть Астории была глубже, чем просто презрение к крови. Она была личной, выжженной в душу калёным железом.       Гермиона молчала, хотя в уме тут же всплыл острый, почти научный ответ: тараканы — одни из самых живучих существ на планете. Иногда кажется, что ты их раздавил, а они просто встают и уползают.        Она могла бы крикнуть, что она не та, не вторая, что не имеет отношения к её ревности, к её несостоявшемуся браку. К её боли. Но понимала — для Астории она всего лишь подушка для битья.        Любое слово лишь подольёт масла в огонь её ярости. Изуродовать лицо любой из этих двух «грязнокровок» для Астории было бы сладкой местью, дозой, способной на миг заглушить пустоту.       — Может, пора восстановить баланс? Убить хоть одну, раз вторая не даётся, — она лающе хохотнула, и звук этот был похож на треск ломающегося стекла.        Кончик её палочки дрогнул, нацеливаясь прямо в лицо Гермионы.       — Почему?.. — голос Астории внезапно сорвался в сдавленный, надтреснутый шёпот, в котором не было слёз, только чистая, дистиллированная агрессия. — Почему он не убил тебя? Ты же та, что убила его родителей! Почему он носитcя с тобой, грязнокровка?!       В этом придавленном всхлипе слышалась не только злоба. Слышалась вся её боль. Боль того, кого никогда не выбирают. Смерть родителей Малфоя отодвинула брак в неопределённость, а потом он и вовсе ушёл в погоню за двумя призраками, забыв о ней.       И теперь Астория чувствовала, что тот единственный миг, когда она ещё могла получить то, что хотела, растворился в тени той, что стояла перед ней. Та, что стала новой преградой.       Сначала одна грязнокровка украла её место, а теперь появилась и вторая. И снова — она, Астория Гринграсс, наследница древнего рода, оставалась в стороне. Проигрывала. Снова.       — Я не имею отношения к вашему треугольнику… — начала Гермиона, но голос её оборвался.       Астория не стала ждать. Взмах палочки был резким, безжалостным.       Книги вырвались из ослабевших рук волшебницы и с глухим стуком разлетелись по полу.       — Круцио!       Заклятие ударило не как молния, а как ледяной шквал, вонзившийся между рёбер. Внутри всё сжалось. Мышцы, сосуды, воздух в лёгких, будто невидимый кулак сдавил грудную клетку и не отпускал. Гермиона согнулась пополам, хрипло всхлипывая, и опустилась на колени, затем бессильно осела на холодный камень.       — Я помогу… — Астория приблизилась, и волна удушающих духов — тяжёлых, сладковато-гнилостных — накрыла Гермиону, словно вода, вытесняя последний кислород. — Помогу стать тебе… не такой похожей на своего двойника. Чтобы вас наконец можно было различить. Может, тогда он увидит, какая ты гнилая и уродливая внутри.       Гермиона понимала, что после этих слов последует нечто ужасное. Сквозь туман боли и нехватки воздуха её ум лихорадочно работал. Астория была слишком близко, уверенная в своей победе, ослеплённая ненавистью. Это был шанс.       Глотнув воздуха, пропитанного её духами, Гермиона рванулась вперёд, схватив с пола самый тяжёлый фолиант. Она замахнулась широко, с отчаянием, превращая знание в оружие.       Астория лишь хихикнула, легко отклоняясь, как кошка. Книга со свистом рассекла воздух, не задев её.       Но это дало Гермионе секунду. Ту самую секунду, чтобы оттолкнуться от пола, чтобы попытаться встать.       Она не успела.       Жёсткий, хлёсткий удар заклинания пришелся по щеке. Звон в ушах. Голова дёрнулась назад, волосы закрыли лицо. Но она не упала. Ноги, предательски подкашивавшиеся, всё же удержали её.       — Сделаю тебя чуточку привлекательней грязнокровка...              Господи, нет!       Гермиона впилась пальцами в лицо, чувствуя, как плоть под ними течёт и сползает, будто воск от пламени. Она пыталась удержать расползающуюся массу, но кости плыли под кожей, меняя знакомый рельеф на что-то чужое, уродливое. Пальцы скользнули по тонкому, теперь уже крючковатому носу, который заплывал жиром, сплющиваясь в мясистую, свиной пятак.       Губы выворачивались наружу, расщепляясь грубым швом, похожим на заячью губу. А глаза… Она прикрыла их ладонями — слишком поздно.        Рыдающий вопль застрял в горле, превратившись в хриплый, животный стон. Слёзы жгли расползающуюся кожу, смешиваясь со слюной и болью.       Мир атаковал её прицельно, безжалостно. Как в тире, где она стала единственной мишенью.       Гермиона попятилась на пятках, слепо, бессильно, пока спина не врезалась в стену. Фарфоровая ваза с душераздирающим грохотом разбилась, рассыпавшись тысячей острых осколков по полу.       В глазах Астории вспыхнуло холодное, почти интеллектуальное удовольствие. Так интереснее. Так дольше.       — Ну вот. Теперь ты выглядишь достойно себя, грязнокровка. На тебя теперь приятно смотреть, — её голос был сладок, как яд. Она развернулась к выходу.       Гермиона зажала лицо руками. Всё лицо ныло, будто его искололи раскалёнными иглами. Она не слышала ничего, кроме гула в ушах, похожего на оглушительный крик, загнанный внутрь. Только боль. Только искажённые черты на месте некогда нежного лица. Теперь она чувствовала лишь кривизну верхней губы, обожжённые, сросшиеся брови, тяжёлые, чужие скулы.       И тогда сквозь агонию раздался звук. Чёткий, сухой. Как палка, брошенная на каменный пол.       Гермионе не нужно было оборачиваться. Она услышала, как дыхание Астории оборвалось, как её уверенность сменилась на что-то острое, паническое.       — Драко, я… она заслужила это… — голос Астории стал визгливым, хриплым от оправданий, выскакивающих одним клубком. — Ты же понимаешь, она же…       Но слова замерли в воздухе, натянутом, как струна. Гермиона, прижавшись к стене, чувствовала, как боль на лицу медленно отступает перед другим, новым чувством. Ледяной, беззвучной яростью, которая вошла в коридор вместе с ним. Она ещё не видела его. Но она знала. Он здесь.       Цирк жестокости оборвался в миг. Астория всё ещё не опустила палочку, застыв в немой сцене своего триумфа.       — Что? Убьёшь меня? — она выпятила грудь, хотя в голосе отчётливо дрожала мелкая, предательская трель.       Он же просто смотрел на неё, почти не двигаясь, гипнотизируя ледяным спокойствием. Астория подняла палочку выше. Не для атаки, а для театрального жеста, чтобы показать, как та, у стены, заслужила всё это.       Но Драко пресёк движение одним резким захватом. Его пальцы сомкнулись на её запястье с такой силой, что кости затрещали. Палочка выскользнула и полетела прочь, заскользив по камням, как плоский камень по воде, пока не затерялась в полумраке.       Астория вздрогнула от боли, резкой и унизительной.       — Только потому что ты женщина, — его голос был ровным, беззвучным, как морозный воздух между каменных плит, — я не превращу твоё лицо в нечто похуже. Пошла вон.       — Но я же…       — Не заставляй меня вышвыривать тебя за шкирку.       Слова упали, как капли жидкого азота, обжигая холодом. Астория что-то прошептала, проклятие, оправдание, мольбу. Но не осталось сомнений: это был приговор. Окончательный и бесповоротный. Всё, что было между ними, даже то, чего, казалось, никогда и не было, теперь было перечёркнуто.       Звонкий стук каблуков по камню, уже не уверенный, а торопливый и сбивчивый, понёсся к выходу. Она бежала, стараясь унять предательскую влагу в глазах и давя в горле ком обидных, ядовитых слов. Всех проклятий, какие только знала, адресованных грязнокровке, и всему несправедливому миру.       В наступившей тишине, густой и тяжёлой, остались только они двое: он, всё ещё стоящий посередине коридора, и она, прижавшаяся к стене, с лицом, которое больше не было её.       — Герми…       — Нет. Не смотри. — Она зарылась в мокрые ладони, пытаясь спрятать и злость, и слезы, которые жгли воспалённую кожу.       Отвернулась, не давая ему увидеть это уродство.       — Как это исправить? — Он присел рядом, сохраняя дистанцию, и она не могла разглядеть его лицо. Но в голосе, в этой редкой, непривычной растяжке слов, было ясно: он сожалеет. — Чем я могу тебе помочь?       — Просто дай… — Она промочила губы, ощутив, как странно, неправильно они складываются теперь. — Дай мне мою палочку. Я сама всё исправлю.       Он, не раздумывая, протянул ей её палочку. Просто отдал. Гермиона приняла её дрожащей рукой и на мгновение прижала к груди, сделав глубокий, прерывистый вдох, будто каждое слово давалось ей теперь сквозь толщу воды. Прислонив кончик палочки к искажённой щеке, она сосредоточилась — она знала, что делать.       Малфой не пытался смотреть. Он выпрямился и сделал несколько шагов назад, дав ей пространство, воздух. В его молчаливом отступлении было что-то, что могло бы сойти за сочувствие. За желание не уйти, а остаться. Но на почтительном, уважительном расстоянии.       Гермиона провела палочкой, исправляя лишь самое грубое, самое болезненное. Перекошенные черты лица всё ещё проступали под кожей — заклятие Астории было сильным и грязным. Полное восстановление потребует времени, дней, а то и недель точной, кропотливой магии. Сейчас она лишь сняла спазм, уняла острую боль, а губам — подобие формы.       Она всё ещё прикрывала лицо, когда Драко, будто уловив этот жест, отвернулся и направился к двери.       — Если что-то понадобится… — он сделал паузу у порога, не оборачиваясь, — я буду рядом.       Рядом. Простое слово. Кажется, она не слышала его никогда. Или не слышала так, чтобы это значило что-то, врезалось в душу. Оно шевельнуло что-то глубоко внутри. Крошечный росток под толщей мёрзлой, иссохшей почвы.       Он вышел, направляясь снять чары с эльфийки, пока Гермиона, не раздумывая, собрала разбросанные книги левитацией и, крепко сжимая палочку, растворилась в лабиринте коридоров, спеша к своей комнате. К тишине, к четырём стенам, где можно наконец позволить себе не быть сильной.

***

      Гермиона провела почти неделю в добровольном затворничестве. Её не запирали — она сама не хотела выходить. Дни сливались в монотонную работу перед зеркалом, где под кончиком её палочки медленно, миллиметр за миллиметром, сглаживались искажённые линии.        Острые, болезненные деформации уступили место более мягким, но всё ещё заметным изъянам: едва стянутому рубцу на верхней губе, лёгкой асимметрии носа. Смотреть на своё отражение стало уже не так мучительно, но идеал был далёк.       Малфой не забрал у неё палочку. Сказал, что не станет, и этот маленький акт доверия отдавался в её сознании странным эхом. В комнате, где эльфийка тихо корила себя за недосмотр, Гермиона чувствовала себя не героиней, а беспомощным, израненным ребёнком.       Она сидела на краю кровати, в очередной раз проводя подушечкой пальца по шершавому шраму над губой. И тогда осознание накрыло её тяжёлым, густым вакуумом.       Осознание своей уязвимости здесь, внутри этих готических стен, ударило с новой силой. Она привыкла быть целью, привыкла, что над ней хотят издеваться, привыкла искать выход и выкручиваться. Но эта новая реальность, в которой Драко Малфой неизменно оказывался рядом, чтобы вытащить её из очередной ямы, ранила её гордость каким-то новым, тонким способом.       Или дело было не в гордости. Может, она просто разучилась распознавать поддержку.       После войны, в магловском мире, где она скрывалась, её сопровождало стойкое чувство собственной ненужности, словно она была лишним винтиком, заброшенным на полку.        Она никогда не просила помощи, считая, что должна справляться сама. Скорее, это она всегда была тем, кто её оказывает. И старалась не замечать, как редко эта щедрость возвращается бумерангом. Это знание тихо точило её изнутри.       А сейчас… Сейчас этот человек — враг, убийца, тёмный волшебник — вёл себя так, словно её существование, её целостность имели значение. Не как нечто само собой разумеющееся, не как долг или сентиментальность. А как некий холодный, но неоспоримый факт.       И в этой чудовищной, искажённой логике его мира она, против всякого ожидания, обнаружила нечто, чего ей не хватало все эти годы. Ощущение, что её сохранность — не её личная проблема, а чья-то ещё задача. И это открытие было одновременно унизительным и странно… значимым.

***

      Гермиона привстала, вспомнив о своей обязанности — лечить Драко.       Он не гнал её, не требовал, но её собственная ответственность, да и понимание, что он действительно в ней нуждается, тянули её вперёд. Лицо почти пришло в норму, да и прогресс лечения не должен был останавливаться. Она, как заправский трудоголик, собиралась продолжать.       Но за её спиной материализовался силуэт, чьё появление она ощутила даже прежде, чем увидела. Лёгкой вибрацией в воздухе, знакомым холодком на коже.       — Миона…       Она обернулась и встретилась взглядом со своим двойником. Первым порывом было броситься к ней, как в детстве, но рука прошла сквозь астральную проекцию, не встретив сопротивления, лишь оставив на коже ощущение ледяного мурашка. Проекция казалась холоднее и призрачнее, чем обычно.       — Привет, — выдохнула Гермиона, опуская руку. — Ты в порядке? Тебя так долго не было я очень переживала...       Но двойник не ответила. Она смотрела на неё словно в трансе, её взгляд скользил по лицу Гермионы, задерживаясь на едва заметных теперь следах. Гермиона, словно читая её мысли, инстинктивно прикрыла щеку ладонью.       — Это Малфой сделал? — голос двойника был тихим, но в нём зазвучала сталь.       — Нет! Нет, что ты…       — Тогда кто?       Гермиона молчала, отводя взгляд.       — Кто?! — повторила проекция, и в её голосе впервые прорвалось что-то дикое, почти звериное. — Гермиона, отвечай!       — Астория, — наконец выдохнула Гермиона, отмахиваясь, будто это было пустяком. — Но это не важно. Как ты? С тобой всё в порядке?       Она не хотела тратить драгоценные секунды на жалобы. Малфой в любой момент мог оборвать эту связь, и её больше заботило состояние второй. Ей нужно было знать лишь одно: жива ли она, цела ли.