Часть 27

      Астория ввалилась в прихожую к себе домой, и мир плыл у неё перед глазами, густой и невнятный, как дно мутного бокала. Голова гудела тяжёлым, сладким гулом от выпитого с Пэнси. Всё её существо, липкое от душного воздуха клуба и чужих прикосновений, вопиюще требовало очищения. Горячая ванна. С лепестками роз. Её личный, отработанный до автоматизма ритуал отмывания.       — Эй, тупые идиоты! Быстро мне ванну! — её голос прозвучал хрипло, сорвавшись на фальцет.        Она сбросила каблуки, и они отгремели по мрамору, как выстрелы в пустом тире.       Она уже направилась к парадной лестнице, но что-то заставило её замедлиться. Взгляд скользнул по массивным вазам по бокам от ступеней. Обычно там красовались алые, почти неприлично пышные розы.       Сейчас же из ваз торчали чёрные, иссохшие скелеты бутонов. Они сгибались под собственной мертвой тяжестью, словно их не поливали не просто давно. Но словно сама жизнь из них была выкачана. Выжжена этим затхлым, застоявшимся воздухом особняка.       Ощущение липкой, пьяной дурноты сменилось внезапной, леденящей трезвостью. Она сделала первый шаг на ступень, и тут же отшатнулась, как от удара током.       Наверху, в самом сердце черноты, где свет от лунного окна терялся, не решаясь заглянуть, стояла тень. И это нечто сдвинулось.       Спускалось вниз.       С каждым шагом силуэт выплывал из мрака, становился понятнее.       Грязнокровка, но не та...       Лицо было полной противоположностью той жизнерадостной, надоедливой выскочки что Астория видела недавно. Это было лицо-маска, высеченная из льда и пепла. Но в этой статичности таилась угроза. Неявная, как шипы на стебле той самой мёртвой розы. Они были при ней. Невидимые, но ощутимые в каждом миллиметре её неподвижной позы.       Это была не та грязнокровка. Это была другая. Та, что сама стала тенью. И она была здесь. В её доме. Стояла на её лестнице, будто всегда здесь стояла, будто корни её чёрного платья уже проросли сквозь камень ступеней.       Астория выхватила палочку, но движение было запоздалым, размашистым. Пьяная рука дрогнула. Новое, изящное орудие выбили из пальцев, звонко ударилось о дубовую столешницу и замерло там, словно предатель, притихший в углу.       — Куда же девалась твоя смелость, Астория? Вот же я. Та самая причина, что утянула у тебя твоего… любимого. Сама пришла. Привет.       Из мрака на ступенях выплыло лицо. Маска, на которой играла улыбка. Не радостная, а хищная, растянутая в подобие веселья, которого не было в глазах. «Другая» Гермиона веселилась, почти подпрыгивая на каблуках, будто играя в какую-то извращённую игру. Она наслаждалась каждым ударом сердца Астории, отдававшимся в тишине холла глухой, быстрой дробью.       Астория отшатнулась, кривя губы в гримасе, в которой было больше отвращения, чем страха.       — Как же так, Астория? — продолжала издеваться ведьма. — Я пришла. Теперь ты можешь сказать мне всё, что так жаждала выкрикнуть. Лично. Мне. А не той, что не причастна к тому, какая ты…       Она ступила на одну ступень вниз.       — …жалкая.       Ещё шаг.       — …ненужная.       Ещё.       — …ничтожество.       И вот она стояла на одной ступени выше Астории. Не человек, а воплощённый приговор в чёрном плаще.       Смерть, остановившаяся в сантиметре от лица, которое всё ещё пыталось изображать презрение, но уже забыло, как дышать. Грудь Астории замерла, а в глазах, широко распахнутых, плавала чистая, животная паника, которую уже не скрыть ни гордостью, ни злостью. Она всё ещё делала вид. Но вид становился прозрачным, как стекло, за которым бушует шторм.       — Заткнись! — выкрикнула Астория, и заклятие, тёмное и цепкое, обрушилось на неё с новой силой, сгибая пополам, выжимая воздух из лёгких.       — Астория, Астория, — певуче передразнивала её Гермиона, кружа над согбенной фигурой, как коршун над раненой дичью. — Она-то тут при чём? Виновата ли она, что тебя никто не выбирает? — Голос стал сладким, ядовито-сочувственным.       Миона нагло наклонилась, почти касаясь её лица, заведя руки за спину в укоризненном жесте, будто перед ней капризный, непослушный ребёнок.       — Бедную Асторию никто не взял замуж, — она качала головой, ядовито цокая языком. Звук её каблуков, отстукивающих по мрамору, отдавался в тишине, как отсчёт последних секунд.       — Заткнись!       — Бедную Асторию всегда обходит грязнокровка, — её кривая улыбка растянулась, обнажая всю глубину наслаждения от этой пытки. В каждом слоге сквозила не злоба, а холодное, аналитическое издевательство.       — Ты… ты… — Астория задыхалась, слова вылетали хриплыми спазмами.       Каждый вдох обжигал горло. Она попыталась подняться на дрожащих руках, но остатки «Круцио», как раскалённые иглы, всё ещё жгли каждую мышцу, каждую связку, пригвождая к холодному полу унижения.       — Ты гадкая сука, которой не нужен никто, кроме самой себя! Просто он… Он ещё не понял, какая ты дрянь!       Её голос сорвался на визгливую, отчаянную ноту. Это был последний оплот гордыни. Крик в бездну, которая уже накрывала её с головой. Но даже в этом крике не было силы, только беспомощная, кипящая ярость того, кого загнали в угол и лишили последней иллюзии.       — Ой, да забирай его себе, — Миона махнула рукой, будто отмахиваясь от надоедливой мухи. Её лицо выражало не просто безразличие, а лёгкое, брезгливое отвращение к этой «любовной триаде», которая казалась ей таким же бессмысленным пятном, как вино на скатерти. — У меня таких полно.       Она выпрямилась, принимая прежнюю, небрежную позу. В этом движении была страшная уверенность. Уверенность того, кому уже нечего бояться.       — Пошла вон из моего дома! — ругнулась Астория, но в её голосе не было силы. Была лишь истеричная, детская ярость того, кто уже проиграл, но отказывается смотреть в лицо поражению.       Она никак не могла принять, что смерть не просто настигла её. Она уже взяла её за горло и теперь играет с ней, как кошка с дохлой мышью, прежде чем разорвать. Казалось невероятным, что кто-то — тем более такая — может поставить их всех на колени, разложить, как шахматные фигуры, и отбросить в сторону, когда они станут не нужны.       Для Астории мир всегда был иерархией, где её место — наверху. Это знание впиталось с молоком матери, въелось в кожу раньше, чем она научилась говорить. Чистота крови — не просто слово, а фундамент, на котором держится всё.       Когда во главе встал Тёмный Лорд, её вера только укрепилась. Наконец-то мир обрёл правильные очертания. Наконец-то каждый знает своё место. И в этом мире не было и не могло быть места для таких, как грязнокровка.       А теперь она лежала на холодном полу. А безродная грязнокровка смотрела на неё сверху вниз. И хуже всего было не то, что она смотрела. Хуже было — как. Без ненависти. Без торжества. С выражением... скучающего любопытства. Так смотрят на жука, перевёрнутого на спину, не со злостью, а с мимолётным интересом: долго ли продержится?       Это было хуже ненависти.       Астория возненавидела Гермиону в тот самый момент, когда эта грязнокровка каким-то чудом вернула расположение Тёмного Лорда и втерлась к нему в приближённые. Когда эта выскочка заняла место подле того, кому Астория молилась.       Она хотела выцарапать ей глаза. Хотела кричать, рвать, доказывать. Но перечить воле Тёмного Лорда не смела. Никто не смел.       И всё же, где-то глубоко, до скрежета зубовного, до хруста эмали, Астория знала: она права. Грязнокровка — гниющий сорняк, что пророс в их мире, забил благородные всходы, отравляет почву одним своим присутствием.       И теперь эта грязнокровка стояла над ней. И смотрела. А Астория лежала на холодном полу и впервые в жизни чувствовала себя тем, кем всегда считала других, — ничтожеством.       — Я не убивала твоих друзей. Я не ношу Тёмную метку. Ты не смеешь меня тронуть.       Её сознание цеплялось за эти слова. Как за последние выступы на гладкой скале безумия, в то время как Гермиона медленно, методично заносила палочку. Она не слышала эти мольбы. Вернее, слышала, но они были для неё лишь фоном. Тихим, назойливым писком, не заслуживающим внимания.       Настало время расплаты.       Здесь прольётся кровь и Гермиона пришла не за пустыми насмешками. Не за победой в словесной перепалке. Она пришла за её криками. За тем пронзительным, животным визгом, что раздирает горло, когда рушатся последние иллюзии собственной неуязвимости.       Этот звук станет для неё едким антидотом. Лекарством для её собственных, вечно гноящихся ран. Тех, что не затягиваются, не заживают, только саднят и кровоточат под коркой притворного спокойствия. Временный, обжигающий антисептик, который не лечит, не врачует, не возвращает назад.       Но хотя бы на секунду заглушает тление. Этого достаточно.       — Ты же знаешь зачем я здесь, Астория...       — Отойди! Не трогай меня Гермиона! — Астория, отползая, упёрлась спиной в резные балясины лестничного ограждения. Дальше пути не было.       Но Гермиона не была настроена на помилование.       — Но ты не дала ей такого шанса, Астория, — её голос стал низким, завывающим, как ледяной ветер, гуляющий между надгробий на заброшенном кладбище.       Астория, наконец, осознала всю глубину своей ошибки.       — Я не хотела её убивать! Клянусь! Я только хотела напугать... — её взгляд метнулся, ловя каждое движение демонической фигуры перед ней. — Правда!       — Может, и так, — Гермиона медленно приподняла палочку, в то время как её жертва взывала к помощи. Но мир молчал, поглощённый равнодушием. — Но ты всё же причинила ей боль. Ни за что. В ней не было вины в том, что Драко не полюбил тебя. — На её губах появилась язвительная усмешка, обнажившая нечто вампирское, голодное.       Каждое слово вонзалось, как заточенный кол, высаживая наружу всю ярость. Всю горечь, которые копились, глядя на изуродованное лицо её второй половины.       — Пусть ты не хотела убийства, но боль ты причинила. Просто так.       Астория затряслась от нового приступа страха, в тысячный раз пожалев о своём поступке.        — Пусть ты не носишь Метку Астория, но ты ничем не лучше всех них. Ты так же хочешь причинить мне боль. Все вы... всё, чего вы хотите — это сделать мне больно.       — Гермиона, пожалуй...       Мольба оборвалась. Голова хозяйки дома слетела с плеч, покатилась по холодному полу. Глухо, тяжело, мягко, как спелый плод, сорванный с ветки.       Она убила её. И на одно жуткое, голодное мгновение ей показалось, что стало легче. Это очищение было подобно болезненному вырыванию гнилого зуба. Сейчас — адски больно, невыносимо. Лунка пульсирует, саднит, но зуб вырван. А лунка всё равно кровоточит.       Гермиона стояла, глядя на тело, и ждала. Ждала, когда волна облегчения накроет с головой, когда утихнет этот внутренний вой, когда гниль перестанет разъедать её изнутри. Потом, думала она. Завтра. Когда рана затянется, станет легче.       Так должно быть.       И неважно, сколько ещё таких зубов предстоит вырвать с корнем. Неважно, сколько крови смоет с рук. Главное, что после — обязательно, пусть ненадолго, пусть на миг — станет легче. Она заставила себя поверить в это.       Гермиона застыла. Только зрачки судорожно метнулись в сторону. Туда, где на самой периферии сознания, где инстинкты кричат громче разума, что-то пронзительно выло: бежать.       Так зебра в саванне чувствует льва, который давно приметил её. Ещё нет запаха, ещё нет звука, но шкура уже стягивается холодом, а мышцы деревенеют в предчувствии прыжка.       Девушка рванулась, даже не оглядываясь. Тихое, хлопающее щелканье аппарации и она уже зависла на середине парадной лестницы.       Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Ноги не слушались, отказываясь нести выше, застыв в нерешительности между бегством и неизбежностью.       Снизу, из мрака холла — там, где на холодном полу осталось тело обезглавленной Астории, в неё впились два луча. Ледяные. Прожигающие. Глаза Малфоя.       Гермиона замерла на ступени, не в силах двинуться ни вверх, ни вниз.       Он стоял над бездыханным телом Астории, и его лицо было холодной, бесстрастной маской.       Гермиона поняла без слов: он выследил. Выждал. И теперь она в ловушке. И всё же… что-то дрогнуло. Он на миг застыл над трупом, и в нём, под тоннами привычного мрака, под чёрно-белой коррекцией этого особняка, на миг мелькнуло нечто редкое. Не ярость. Не торжество. Что-то почти похожее на… сожаление.       Да, она убила Асторию. Без колебаний. Пусть та самая Астория, что изувечила Гермиону в его же доме, заслуживала расправы, но не такой. Сейчас в нём шевельнулась мысль, что эта смерть была чрезмерной.       — Я прикончила твою навязчивую шлюшку, — голос Гермионы прорезал тишину, холодный и звонкий. Она вытянула шею, сделав короткий, издевательский реверанс. — Уверена, ты не знал, как избавиться от этой прилипалы. Не благодари.       Воздух в холле сгустился, стал тяжёлым и вязким, будто его выкачали из лёгких самого особняка.       — Петрификус Тоталус! — вырвалось из палочки мага.       Но она уже двигалась и увернулась. Тело изогнулось с неестественной, почти змеиной грацией, пропуская заклинание в миллиметре от виска. А в следующее мгновение её собственная палочка описала в воздухе короткую, резкую дугу. Щит возник не привычным полукуполом, а плоской, зеркальной поверхностью, вставшей стеной прямо перед ней.       Она облизала пересохшие губы, лихорадочно просчитывая следующий шаг. Кажется, сейчас он целил не убить, а обездвижить.       Она не сомневалась в себе. В своей силе. В том, что сможет отбить ещё дюжину таких атак. Но этой заминки хватило. Малфой аппарировал мгновенно. Бесшумно, смертоносно, вплотную.       Грубые, железные руки обрушились на неё, пригвоздив к резным деревянным перилам. С такой силой, что дух вырвался из лёгких с тихим, болезненным хрипом. Она вскрикнула. Пока он сжимал её, почти прогибая хрупкую спину девушки, вжимая спину в острые выступы резьбы.       Боль пронзила, отрезвляя. Он — та самая пометка красным маркером на карте угроз. Тот, кого нельзя недооценивать. Он сильнее. Опаснее. Матёрый хищник, для которого она всего лишь молодой волчонок, посмевший зарычать на взрослого в его же логове.       И даже открытая ею могущественная книга Даркхолд сейчас не имела значения. Потому что он был рядом. Вживую. В ярости. И отпускать не собирался.       — Не думал, что ты ринешься сюда сразу, как только поговоришь со своим двойником. — Его голос прозвучал почти восхищённо, но уголки губ искривились в усмешке, обнажая её самонадеянность.       — Я так и знала, что ты подслушиваешь.       — Ещё как, Грейнджер. — Драко вскинул голову, и в этом движении сквозило торжество угадавшего. — И я оказался прав, решив, что ты не удержишься и придешь к Астории.       Он смотрел на неё сверху вниз, и во взгляде читалось: он угадал. Будто знал её насквозь. Будто просчитал каждый её шаг, каждую вспышку ярости, каждую секунду, когда разум уступает место жажде крови.       И всё же...       Он и сам не был до конца уверен, что она попадётся в эту ловушку так быстро. Что её жажда возмездия окажется сильнее осторожности, сильнее инстинкта самосохранения. Малфой умело затаился в тени, выжидая, и в этом ожидании было что-то липкое, почти унизительное для них обоих. Но он не успел, Миона убила Асторию.       А вдруг не придёт? Вдруг окажется умнее? Но она пришла. И теперь стояла перед ним, прижатая к перилам, с палочкой в руке и бешенством в глазах.       Он сильнее вдавил её в перила, и она снова проскулила. Её пальцы впились в его белые, напряжённые руки, пытаясь отодрать их от себя, но он лишь усилил давление. Она — задание. Задание, которое он должен выполнить. Он не знает провалов, а она стала живым укором, постыдным напоминанием о его неудачах перед Лордом. Он должен принести её голову. Руки сами жаждали ощутить хруст, разделить голову от шеи, утонуть в тёплой крови. Так шептал инстинкт. Так кричал приказ.       Но что-то мешало. Что-то цеплялось изнутри, когда она хрипела и царапала его.       — Ты стала слишком предсказуемой, Грейнджер. Теряешь хватку.       Он поднял палочку острее, взяв её на прицел. И почувствовал, как её тело обмякло. Отпусти и она рухнет. Палочка всё ещё в её руках, но она не отбивается. Боится.       Лицо ведьмы сжалось, словно она пыталась стать меньше, незаметнее, раствориться в воздухе, пока остриё палочки Малфоя целится прямо между глаз.       Секунда. Одно слово и настанет конец грязнокровке, что убила его родителей.       — Драко… пожалуйста… Не надо…       Она испуганно замотала головой, не в силах смотреть на него. Зажмурилась. Жалкий театр. Он не поведется на этот скулёж.       Но этой секунды хватило. Зритель — он сам — замер, поражённый её беспомощностью. И в этом зрительском замешательстве крылась ловушка.       Миона молнией рванула его на себя не для объятия, для удара. Колено, точное и беспощадное, вонзилось в пах. Он ахнул, захлебнувшись болью, согнулся пополам, а она, оттолкнувшись от него, как от трамплина, уже исчезала в вихре аппарации.       Вырвалась на безопасное расстояние.       Её голос донёсся из ниоткуда. Лёгкий, насмешливый, как финальная реплика в чёрной комедии:       — А ты стал слишком сентиментальным, Малфой. Теряешь хватку.       Она залилась смехом. Звонким, заливистым, победным.       И под занавес своего маленького, жестокого спектакля скользнула в темноту. Она играла. Снова. Как опытная актриса, сменившая роль беспомощной жертвы на роль режиссёра, который поставил его в дурацкое, проигрышное положение.       Занавес упал.       Но спектакль, она знала, был далеко не окончен.

***

      Гермиона сидела на холодных каменных ступенях Минора. Палец автоматически потянулся ко рту. Старый, давно не побежденный враг. Вредная привычка. Она грызла ноготь, точнее, беспощадно обкусывала его до самого мяса, словно десятилетняя девочка. Привычка, от которой она отучилась годами воли.       Резкий скрип распахнувшейся двери в главном холле заставил ее вздрогнуть. В проеме возник Драко. Он вошел не так, как всегда. Не легкой, почти летящей походкой аристократа, а волоча ноги. Каждый шаг давался с усилием, будто сапоги налились свинцом. Но даже сквозь эту усталость, эту маятниковую неустойчивость, он из последних сил пытался держать спину прямо, подражая солдатской стойке. Плечи напряжены, подбородок чуть приподнят – фасад был на месте. Однако взгляд выдавал все.       Его глаза, обычно такие острые и насмешливые, беспомощно метались по полу. Бледность лица отдавала восковым налетом.       Гермиона вскочила на ноги, как пружина.       Но Драко прошел мимо. Не глядя. Не заметив ее готового взорваться вопроса. Он подошел к лестнице, но не просто шагнул на первую ступень. Он подготовился к этому, как к подвигу. Видно было, как все его тело напряглось, как он перенес вес на ведущую ногу. Движение было медленное, требующее концентрации. Лишь после этого он тяжело, с ощутимым усилием поставил ногу на ступень. Казалось, гравитация вокруг него возросла вдвое.       Что-то было не так. Не просто не так. Катастрофически не так. Эта немыслимая слабость, эта борьба за простейшее движение. Это был не Малфой. Это была его тень, его изможденная копия. И привычка грызть ноготь вернулась с удвоенной силой, заглушая внезапный ком страха, вставший у нее в горле.       — Что с тобой?       Слова Гермионы упали в тишину комнаты, как камень в колодец и не нашли дна. Драко лишь резко вскинул голову. Взгляд из-под опущенных век был мутным, отстранённым, будто он смотрел сквозь неё на что-то, происходящее в параллельной, более болезненной реальности.       — Всё хорошо. Отвали от меня. И без тебя проблем хватает.       Говорить с ней сейчас было равносильно тому, чтобы сдирать с живого тела кожу. С теми же усилиями, с той же медленной, саднящей болью. Слой за слоем. Нет.       Ему отчаянно хотелось только одного: свалиться в тёмный угол, провалиться хотя бы в час беспамятного, небытийного сна, той единственной передышки, что ему ещё дозволялась.       Усталость возвращалась. Она приходила вместе с лечением и это говорило о прогрессе, которого Гермиона добилась. Его тело снова училось чувствовать: боль, холод, слабость. Оно возвращалось к человеческому облику, а не к состоянию слуги на привязи, у которого отняли даже право на усталость.       Но сейчас у него не было сил радоваться этому. Он хотел только спать. Впервые за долгое время он позволил себе это желание такое простое, почти забытое. Столько лет он отказывал себе в такой базовой потребности: лечь, уложиться поудобнее, вдохнуть запах холодной подушки и согреть её теплом собственной щеки.       Он должен был сказать Грейнджер, что её лечение несёт плоды. Что он снова чувствует себя человеком, а не механизмом. Но не сейчас.       Не после того, как он упустил эту грязнокровку. Снова. Не после того, как она выскользнула из его рук, оставив с болью в паху и яростью в груди. Не сейчас. Потом.       Сначала — сон. Только зарыться в одеяло, забыться хоть на пару часов, спрятаться от всего: от её вопросов, от своего провала, от завтрашних заданий хозяина.       Его тело было живой печью, в которой дотлевали угли недавнего наказания. Он — рядовой в армии, у которой нет права на провал. Каждая ошибка, каждый просчёт — предмет отчёта. И долга. И расплаты. А он оплошал.       Упустил ту, которую должен был доставить Тёмному Лорду уже очень давно. За каждую злость, за каждую провинность он расплачивался своей шкурой. Особенно когда у этой шкуры нет права отказаться. Драко закрыл глаза. В темноте перед ним всё ещё стоял её смех.       Но Грейнджер, казалось, решила добить его своей назойливой, щемящей заботой.       — Где ты был? — она не отставала, шагая рядом, обгоняя на ступеньку не боясь предположить худшее.       Он остановился так резко, что она чуть не наткнулась на него. Сначала медленно, будто со скрипом, поднялись плечи, затем — голова. Движение было неестественным, механическим.       — Если ты не отстанешь, я прикажу эльфам запереть тебя.       Он уже поднимал голову выше, готовясь отдать приказ, который прозвучит как приговор её надоедливому состраданию.       — Да что с тобой? Тебе плохо? Ты выглядишь иначе.       Она — его лечащий врач. Она должна знать всё о его состоянии. И сейчас его вид говорил сам за себя. Вдруг это её ошибка?       На миг кровь отхлынула от лица, тело обескровело, будто из неё выкачали всю жизнь. Что, если её лечение пойдёт прахом? Что, если она его попросту... убьёт? Хотела ли она этого? Убить Драко Малфоя.       Гермиона сглотнула, прогоняя наваждение, и подалась вперёд, вглядываясь в его лицо с той отчаянной пристальностью, с какой смотрят на тикающую бомбу.       — Что ты чувствуешь? Где-то болит?       Эти слова могли бы ударить его битой по голове. Во-первых, от дикой, выматывающей усталости, что разлилась по костям. Во-вторых, оттого, что сами слова пришли словно из другого измерения. Будто он их никогда не слышал. Никогда в своей жизни.       Последний раз, кажется, кто-то беспокоился о его самочувствии.. Он даже не мог вспомнить когда. Или нет. Это была Нарцисса. Она часто интересовалась, спрашивала, гладила по голове, когда он болел в детстве. Мать.       Но чтобы такие, как Грейнджер, искренне хотели знать, как он... Это было в новинку.       На миг, сквозь пелену усталости и боли, он увидел её иначе. Ту, что вечно приставала с подобной опекой к своим друзьям. Что мерила температуру, поила зельями, не спала ночами у постели. Он видел это сотню раз в Хогвартсе — как она носилась с Поттером и Уизли, как тряслась над каждым их чихом.       И вот теперь эта забота, этот обеспокоенный взгляд — обращены на него.       Драко моргнул, прогоняя морок.       — Я в порядке, — выдохнул он хрипло, но в голосе не было привычной язвительности. Только усталость. Только правда. — Просто... устал.       Гермиона не отвела взгляда.       Именно в этот момент Гермиона заметила. Под расстёгнутым воротником рубашки, там, где кожа должна была быть просто бледной, проступало нечто иное. Не синяк, не царапина. Сложное, хаотичное переплетение. Узор, похожий на корни мёртвого дерева или на трещины, расходящиеся по глазури фарфора.       Только материал был живой — воспалённо-багровый, приподнятый над поверхностью кожи, будто шрамы не затянулись, а вросли, стали частью рельефа. Гравировка боли, выжженная с жестокой методичностью.       — Дай я помогу.       Она потянулась к палочке, и её движение заставило его зрачки сузиться, будто в них вспыхнула крошечная, ядовитая зажигалка.       — Грейнджер, не лезь…Ты… — он буквально подавил фразу, сжав челюсти.        Он пытался собраться, напоминая себе, что она не та, за которую была пытка. Не виновата. Но сдержаться уже не мог.        — Ты, точнее, вы обе стоите уже у меня поперёк горла. — Он резко провёл ребром ладони по собственной шее, демонстративно, показывая уровень. — Могу я побыть один? Хотя бы без твоего лица, которое уже… — он снова сделал тот же жест, — здесь уже сидит.       Но тут же поймал её взгляд — мечущийся, полный непонимания и боли. Она не виновата. А ты сорвался.       — Ладно? — его голос внезапно стал тише, в нём прорвалась усталая, почти детская мольба. Он сжал руку у груди, будто пытаясь физически удержать что-то внутри.       — Но я могу помочь. Если что-то не так из-за лечения, я должна знать. Твоё состояние — это показатель успеха. Ты забыл? Ты обещал мне всё говорить. — Она пыталась надавить, напомнить об их уговоре. — Помнишь наш уговор?       — Ещё бы не помнить, — буркнул Малфой. И уже пожалел тысячу раз.       — Тогда скажи, что с тобой.       — Давай так... — Он выдохнул сквозь зубы. — Мне нужно пару часов. Чтобы твоё лицо не мельтешило и бесило перед глазами. Я высплюсь и поговорим.       Он двинулся, пытаясь отсечь её расспросы, но Гермиона прилипла, как бумага к наэлектризованной ткани.       — А что у тебя на спине?       Какая же она была дотошная. Он резко развернулся и кожа на спине засаднила ещё сильнее от жёсткого трения куртки.       — Мерлин, отвали от меня!       Она аж присела от неожиданного поворота. Но Грейнджер была до безумия прилипчивой и бесстрашной.       — Нет. У тебя под курткой такое ощущение, будто на тебе дракон дышал. Что это?       Гермиона вглядывалась в него уже не как разъярённая спорщица, а как диагност, увидевший то, что пациент отчаянно пытается скрыть.       — Я же вижу: у тебя кожа слезает лоскутами. Это ожоги? Старые? Новые? Если не обработать, процесс может пойти вглубь. Ты обрабатывал это хоть чем-то? — Она говорила быстро, цепко, сканируя его взглядом, как рентгеном. — Малфой, если ты считаешь, что регенерация от моего лечения заменит тебе нормальную врачебную помощь, то ты ошибаешься. Я не смогу контролировать процесс, если ты будешь скрывать от меня другие травмы.       Она шагнула ближе, игнорируя его попытку закрыться.       — Дай посмотреть. Если там ожоговые раны, их нужно обрабатывать совсем иначе, чем то, с чем я работаю сейчас. Ты можешь получить заражение, сепсис, некроз тканей. И тогда никакое лечение тебя не спасёт. Так что это? Любишь погреться на солнце? Или на тебя правда дракон дыхнул?       Она пыхтела, как разъярённый врачебный трибун, который не понимает глупости пациента. И в тишине, повисшей между ними, прозвучал главный вопрос, который она не задала вслух, но который читался в её глазах:       Знала бы — взялась бы?       Но она взялась. И теперь придётся вытаскивать его целиком, со всеми потрохами, даже если он сам этому сопротивляется.       — Покажи спину, Малфой. — Голос её прозвучал жёстче, но в нём прорезалось что-то похожее на отчаяние. — Я не шучу. Я еще не закончила лечение. Если ты сдохнешь от заражения, я себе этого не прощу.       Он усмехнулся — криво, устало, почти обречённо.       — Неужели?       — Не ёрничай. Лечение — это всегда риск. Но когда пациент врёт... это риск с летальным исходом.       Он попытался снова двинуться вверх по лестнице пока каждую кость крутило внутри. Он взглянул на бесконечный пролёт вверх, на эту широкую, мраморную громадину, которая вдруг показалась ему Голгофой. В глазах потемнело от простого осознания расстояния.       Гермиона стояла над Драко. Его грудная клетка вздымалась резко, с присвистом — не готов был говорить. Не готов даже смотреть. Она мягко, почти бесшумно, поднялась на одну ступень выше, остановилась, затаив дыхание, как перед зверем в берлоге. Боялась, что он вывернется из теней и перекусит ей горло одним движением.       — Давай я помогу…       Простое предложение. Казалось, Гермиона уже отбила себе язык, повторяя её снова и снова. В пустоту, в глухую стену непонимания. Мало кто соглашался. Оказывалось, что помощь свою она раздавала безвозмездно, а это многих смущало, даже злило. Ей приписывали скрытый расчёт, навязчивость, высокомерие. Но девушка… она искренне хотела помочь. Не из долга, не из тщеславия. Она верила, что помощь должна быть вот такой. Тихой, без взаимной корысти, без записи в долговую книгу судьбы. Просто протянуть руку. Просто потому, что можешь.       Потому что так правильно.       И сейчас она не оставит его в этом тёмном углу, хоть и понимала — вот-вот он рванётся, плюнет в неё ядом.       Малфой развернулся. Зрачки, до этого метавшиеся в панели боли, наконец стабилизировались на ней. И ломота в каждом суставе, в каждой кости ясно дала понять: ему нужна помощь. Нужна именно её помощь. И вместо привычного ядовитого плевка, уже собранного на кончике языка, он выдохнул. Выдохнул сдавленно, с капитуляцией.       Как иначе объяснить то, что он смотрел на неё и видел? Видел, что она хочет помочь. Искренне. Как никто и никогда. Без выгоды. Без скрытых статей договора. По-человечески. Так, как он уже почти забыл, что значит.       — Хорошо, — прозвучало тихо, хрипло. Не слово, а звук сломанного ребра, наконец вставшего на место.       — Идем в гостиную, я посмотрю спину…