Часть 28

      — Это она тебя так? Малфой! — голос Гермионы сорвался на визгливый, пронзительный тон, забыв обо всей осторожности.       Она забыла, что у неё нет девяти жизней.       — Ты видел её? Пожалуйста, скажи, что не убил её!       Её голос задребезжал, как тонкое дешёвое стекло, готовое рассыпаться от любого прикосновения. Она ощутила, как палочка в её кармане будто накалилась, представляя, что она сделает, если он ответит «да». Слова потерялись где-то внутри, под спудом сжавшихся органов.       — Пожалуйста, только не…       — Да не убил я твою вторую, — бросил он через плечо, даже не оборачиваясь. Голос был плоским, выгоревшим. — Это не от неё.       Гермиона остыла и присела к нему.       Теперь, под заливистый свет ламп, он оседлал стул, развернувшись к ней спиной. Когда он сбросил куртку, закинув её на спинку стула, её пробил тонкий озноб.       Спина была как оплавленная воском. Один из видов пыточных заклинаний. Особо изощрённый. Ожоги заполняли каждый дюйм спины.       — Это… Темный Лорд с тобой так? – вырвалось у неё шепотом.                 Мысль о том, что Темный Лорд наградил его этим, не вызывала сомнений. Так он отыгрывался на своих приспешниках за малейшие промахи.       — Нет. Это я сам с собой сделал.       Слова вспыхнули так же тихо и ровно, как пламя свечи за его спиной. Он произнес их без привычного сарказма, без тени насмешки. Серьёзно. Твёрдо, как гранит, обтёсанный годами ледяного дисциплинарного режима. Казалось, он слышал, как в её груди на миг остановился воздух, прежде чем она смогла выдохнуть.       — Сам?       — Да, сам.       То, как Малфой перевел дыхание. Глубоко, с хрипотцой, будто сам удивляясь собственным словам, стало понятно: он не шутил.       От осознания, что он применил на себе пыточное, в угоду наказанию, что следовало за неудачу, Гермиону пробрал ледяной озноб. Она поняла это с пугающей, леденящей точностью. Поняла, что означают эти шрамы, эта трость, эта сломанная, но не согнутая гордость. Горло пересохло мгновенно, слова застряли где-то в трахее колючим комком.       Она хотела спросить ещё что-то, но чувствовала: он не намерен делиться больше ни единым словом. Эта короткая исповедь уже была для него пределом откровенности. И она молча приступила к работе, доставая палочку.       Гермиона не могла лезть к нему в душу — не имела права, не после всего. Но что-то подсказывало: именно сейчас, если она спросит ещё, её не обольют привычной кислотой презрения. Словно они медленно притягивались друг к другу с пугающей возможностью понимания.       Между тем, кто держит в своем поместье её. Той, кто должна бы ненавидеть его, но вместо этого чувствует, как трещина в её собственном сердце начинает пульсировать в унисон с его болью.       Гермиона принялась выводить руны, возвращая коже утраченный здоровый вид. Она анализировала: регенерация замедлилась, но не отступила. Организм боролся, и сам мог все исправить. Но куда дольше, чем она приведет в порядок спину. Девушка предложила помощь ему исключительно затем, чтобы он не мучился, хотя не верила, что он стерпелся с болью, как говорил. Никто не может стерпеться. Даже те, кто делает вид, что уже сросся с ней бок о бок. Где боль стала привычным фоном существования.       И по тому, как Гермиона дышала за его спиной. Тихо, осторожно, боясь спугнуть эту хрупкую иллюзию нормальности. Малфой не знал, как вырвалось это признание. Оно просто выплеснулось наружу, помимо воли, как гной из давно загноившейся раны.       — За каждую неудачу следует наказание. Я не поймал ту грязнокровку, что должен был привести к нему. Он выбирает наказание, но при этом… не марает рук.       От слов мага Гермиона замедлила волнообразные движения кисти. Осознавая всю тяжесть ужаса: Редллу нравится смотреть, как страдают другие. Эта черта мерзости, которую Гермиона не могла понять. Как можно видеть чьи-то мучения и ликовать? Как можно насыщаться чужой болью, точно изысканным вином?              Она хотела заполнить паузу, что растянулась между ними ссохшейся резиной, давящей и невыносимой.       — Мне так жаль...       — Ты, кажется, собиралась залечить раны. Не отвлекайся.       Слишком сухой. Обесцвеченный голос. Голос, не терпящий жалости. Особенно — её жалости. Он отсек попытку сочувствия так же хладнокровно, как когда-то отрекся от собственных убеждений. И Гермиона поняла: здесь, в этом поместье, жалость — худшее, что можно предложить.       Здесь либо принимаешь правила игры, либо разбиваешься о каменную стену чужой гордости.        Она промолчала. И продолжила водить палочкой, чувствуя, как под кончиками пальцев пульсирует чужое страдание, завернутое в броню многолетнего молчания.       Он всегда выносил всё сам. И сейчас вынесет. Это простая процедура для идеального солдата Реддла — механизма, что должен исполнять любую волю, даже волю к саморазрушению. Он пришёл и отчитался, получил спусковой механизм для своей же боли. Послушный механизм. Безупречный в своей испорченности.       — Твои клетки меняются. Это сказывается на регенерации.       Она хотела добавить: ты словно стал живее.       — Твоё тело трансформируется, и раны затягиваются медленнее. Ты должен быть осторожнее. Иначе ты можешь умереть.       Малфой лишь саркастично дёрнул плечом, сухим, почти механическим жестом.       — Давно пора.        Это прозвучало как шутка. Лёгкая, отточенная, привычная ирония солдата, говорящего о собственной гибели. Но именно в этой привычности, в этой безупречной манере носить цинизм как униформу, она услышала другую правду. Кровоточащую.       Он не боится смерти.       Он, кажется, ждёт её.       Гермиона продолжила колдовать. Её заклинания вытягивали из воздуха невидимые нити, вплетали в плоть кружева исцеления, стягивая разорванные ткани. Малфой лишь изредка шипел сквозь зубы, и тогда её магия на мгновение замирала, смягчая натиск. Но, кажется, даже эта боль была ему желанна. Как единственное доказательство, что он всё ещё может чувствовать. Как будто через жгучую плоть он пробивался к чему-то живому, настоящему, к остаткам того, кем был когда-то.       Она лечила его, пока в её собственной гортани не начало скрести, как от нарастающего кашля, который невозможно было сдержать. И вопрос, который она так долго держала за зубами, наконец вырвался наружу:        — Ты видел её. Она навредила Астории? Что ты с ней сделал?                 Он не ответил. Но то, как мгновенно напряглись мышцы его шеи, стало ответом яснее слов. Не нужно было быть гением, чтобы понять: Миона, узнав о попытке посягательства на вторую себя, решила нанести удар первой.       — Да, Грейнджер. Я рассчитывал поймать её, когда она попытается устранить Асторию прямо в её же поместье.       — Она убила её?       — Да.       — Но ты упустил её… – руки Гермионы замерли в воздухе, и в этом жесте была немая мольба. Мысль о том, что он мог причинить Мионе боль, а она сейчас сидит здесь и лечит его, сжимала сердце тугими ледяными пальцами, будто пережимая клапаны, не давая крови течь дальше.       — Пока что упустил. Но так будет не всегда. Однажды я достану её, и тебе лучше прекратить меня расспрашивать, будто это может что-то изменить.       — Но почему… — она отстранилась, на миг забывая, что осталось совсем немного. Всего несколько рун. Её палочка замерла в воздухе, как перо, занесённое для последнего, решающего штриха. — Почему ты не можешь оставить её?       Она на мгновение отвернулась, будто рассматривая трещину на стене, и только потом снова посмотрела на него.       Голос дрожал, но не прерывался. Дрожал от отчаяния, от непонимания, от этой чудовищной несправедливости, что заставила её лечить палача, пока её другая вынуждена скрываться.       — Я лечу тебя и надеюсь… Надеюсь, Малфой, что ты сможешь проявить хоть каплю сострадания к ней. – Она даже вскочила со стула, не в силах больше сдерживать эмоции. — Даже сейчас, когда я помогаю тебе в этой наивной вере, что ты станешь хоть немного снисходительнее, ты продолжаешь охотиться на неё, как на зверя!       — Грейнджер, угомонись.       Он попытался развернуться, но она с резким скрежетом отодвинула стул, будто отрезая последнюю нить между ними. Жест был окончательным: сеанс закончен.       — Нет уж, ты будешь слушать.       Под скрип стула Драко развернулся к ней. Она дернулась назад – тело среагировало быстрее разума, ожидая удара. Но Малфой лишь осекся, замирая в этом движении, показывая всем своим видом: он не намерен ей вредить. В отличие от Нее. От той второй, что носила её лицо.       Гермиона всё ещё сжимала палочку – для защиты. Не для убийства, ставшего привычным рефлексом для той, другой, когда та смотрела на него. Та, кажется, вообще не знала иного применения палочке, кроме смерти. Гермиона медленно расслабила плечи, чувствуя, как напряжение отпускает мышцы.       Защититься она вряд ли смогла бы. Малфой обезоружил бы её за секунду, даже в своём нынешнем состоянии. Но именно сейчас, глядя в эти серые глаза без обычной брони презрения, она поняла: он не причинит ей вреда.                 — Просто послушай меня, пожалуйста.                 Драко провёл пальцем по переносице. Жест усталости, раздражения, попытки удержать себя от резкости. Он уже представлял этот разговор, от которого закипала кровь. Но теперь Гермиона была куда упорнее в своём убеждении. Неужели он стал таким сентиментальным?       — Я помню, что ты потерял родителей и кто их убил, – голос её треснул, но она заставила себя продолжать. — И я правда сожалею. Правда. Но ты тоже должен понимать: ты гоняешься за той, которой принесли не меньшее горе твои сторонники. Твой Лорд.        Она сжимала и разжимала пальцы на палочке, пытаясь поймать хрупкий баланс между криком и шёпотом, между требованием и мольбой.       — Грейнджер. – Его голос стал низким, опасным, скользящим по тишине, как клинок по камню. Таким тоном можно было усмирить разъярённого гиппогрифа. Но не её. — Нам не о чем с тобой говорить.       — Нет. Ещё как есть. — Она шагнула ближе, сокращая расстояние, которое ещё минуту назад казалось непреодолимым. — Я вела себя как идиотка, надеясь, что ты войдёшь в положение. Что не тронешь её, даже если… даже если она убила твоих родителей! Я понимаю, что она сделала. И не оправдываю её. Это было её решение. Её выбор. Её вина.       Гермиона не могла поверить, что повысила на него голос. В своей прежней, гриффиндорской манере. Но именно сейчас она должна была сказать всё, что думает. Терпение кончилось. Оно лопнуло, как перетянутая резинка.       Ей было невыносимо больно думать, что однажды Малфой достанет Миону и всё закончится. В глубине души Гермиона хотела, чтобы Миона убила Тёмного Лорда. Чтобы этот кошмар прекратился. Но в действительности она боялась: убийством Волдеморта ничего не закончится. И Миона, вторая она, уже стояла на низком старте, готовая сорваться. Готовая убивать дальше. А Малфой не даст ей спасти Миону, если будет стоять между ними.       — Дай мне поговорить с ней, – выдохнула она, и в этом выдохе была вся отчаянная надежда, на которую она ещё была способна. — Она не заслужила того, что вы готовите для неё с твоим хозяином. Не заслужила этой охоты.       Тишина повисла между ними стала тягучая, как карамель и тяжёлая, как свинец. Люциус смотрел на неё долго, изучающе, будто видел впервые. Будто пытался понять, откуда в этой обессиленной, вымотанной войной девушке берётся столько упрямства.       — Ты правда веришь в то, что говоришь? – спросил он наконец. Без насмешки. Просто спросил.       — Верю.       — Тогда ты глупее, чем я думал, Грейнджер. – Он отвернулся, давая понять, что разговор окончен. – Она не та, кого можно спасти разговорами. И ты это знаешь.       Гермиона промолчала. Потому что где-то в самой тёмной глубине души она действительно это знала.       Последние слова прозвучали как взрыв. Она видела, как его брови сошлись в единую тёмную линию, а под кожей на скулах задвигались жёсткие узлы мышц. Ему не нравился этот разговор. Он ненавидел его.       — Ты ни черта не знаешь.       — А мне и знать не надо! Ты если не заметил, все еще говоришь обо мне.       Теперь её несло, как машину с перерезанными тормозами. Пусть испепелит – она не могла больше молчать.       — Те, кто преклонялся перед твоим Лордом, убили всех наших. Истязали её. А теперь она платит той же монетой, и вам это не нравится. Почему?       Её шатало от простоты и ужаса этой мысли.       — Потому что она стала такой? Такой, какой вы хотели её видеть – сломанной, жестокой, мстящей? Она мстит за своих, потому что вы её такой сделали. И теперь, когда она стала вашим же отражением, вам это не по вкусу? Вам нужна была жертва, а не палач с вашим же лицом? Я понимаю, что она убила твоих родителей. И какие бы они ни были… они были твоими родителями. И твоя боль, твоё желание отомстить – они оправданны. Но твой отец…       Она ужаснулась той интонации, с которой произнесла это. Словно в имени «Люциус» сконцентрировалась вся гниль и ложь этого мира.       — Он замучил на её глазах Джинни, и…       Её прорвало. Как плотину, сдерживавшую годами накопленную горечь, ярость и отчаяние. Готовая затопить всё вокруг, она не могла остановиться.       — А моя мать?        Малфой резко поднялся, и у неё перехватило дыхание.       — Моя мать не заслужила этого. Хотя на отца… – он сделал короткую, резкую паузу, и слова, когда вырвались, были пропитаны такой концентрированной горечью, что Гермиона физически почувствовала её вкус на языке – горький, как полынь. — На отца мне плевать. То, что он получил, было справедливой расплатой за все его… мании безумия.       Он говорил это без злобы. С отрешенностью, куда более страшной, чем ненависть. Ему было плевать. Уже окончательно. И в этом равнодушии, как поняла Гермиона, и заключалась его самая глубокая рана.       Отец перестал существовать для него не в день смерти, а гораздо раньше. В тот день, когда предал и оставил его мать. И Драко, стиснув зубы, принял эту пустоту. Принял, что у него есть лишь кровный родственник, давший ему жизнь, но не отец. И это было горше, чем любая месть.       — Уверен, она убила её даже зная что моя мать не носила метку. И у неё не осталось тех моральных границ, за которые ты так цепляешься. Очнись, Грейнджер. Ты себя совсем не знаешь, – он криво усмехнулся, делая шаг назад, создавая между ними холодную пустоту.       — Не знаю себя? Ты вообще слышишь, что говоришь?       — В ней нет ничего от прежней тебя. Ты что, до сих пор не поняла, Грейнджер? А я то думал ты куда умнее, – Малфой набросил куртку, прикрывая остатки ран, которые будут заживать ещё долго.       Разговор для него был исчерпан, хотя она, казалось, только разогревалась.       — Нет, Малфой. Ты не понимаешь, о чём говоришь. Я знаю себя лучше. Мы с ней когда-то были одним целым, – она хмыкнула с горечью и впервые резко, почти вызывающе развела руки, демонстрируя полную растерянность.       Но в этом жесте всё ещё не было той дикой, неконтролируемой энергии, что исходила от её двойника.       — А как, по-твоему, она должна была вести себя? После всего, что вы с ней сделали? Твой Тёмный Лорд злится, что она отвечает тем же?       — Она не просто отвечает тем же, Грейнджер. Она становится им. – Малфой прищурился, словно пытаясь рассмотреть её мысли под микроскопом, вскрыть каждый пласт самообмана. – Ты знаешь её куда хуже, чем думаешь. Она теперь совершенно другая. Очнись, в ней больше нет ничего прежнего. Просто ты постоянно хочешь всем помочь, как спаситель, чья помощь не всем нужна.       Малфой проглотил остатки слов, на миг осознав, что задел сильнее, чем собирался. Да и Гермиона сама почувствовала в трахее вкус этой кислоты – обжигающей правоты его слов. Она и сама давно поняла: помогая другим, она просто ловко пытается спрятать собственные проблемы, не замечая их. Думая, что так будет легче. Чертов синдром спасателя.       — А ты её прямо-таки знаешь? – выдохнула она, и в этом вопросе уже не было прежней уверенности.       Осознание пришло внезапно: она говорит не о второй себе, а о ком-то чужом. О незнакомке, которая носит её лицо. Малфой же с гранитной уверенностью пытался вскрыть её заблуждение. По тому, как зажглись его зрачки, – он давно ждал момента, чтобы наконец показать ей её слепоту. Будто она сама этого не видела. Хотя, может, и правда не видела? Это же было так очевидно.       — Получше, чем некоторые, — произнёс он с каменной, не оставляющей сомнений уверенностью. В этих словах звучала не только правота, но и что-то личное, тёмное и знакомое. — Она – не ты. Если ты всерьёз не видишь этого, то мне тебя жаль. Единственное, в чём вы похожи это прошлое в школе, которое вас объединяет. А так она совершенно иная. Не удивлюсь, если именно она причастна к убийству Пожирателей и взрыву в Лондоне, где погибли магглы в своих домах.       Он почти не застегнул пуговицы на куртке, оставаясь полуобнажённым, лишь бы закончить этот бессмысленный разговор. Казалось, он больше не хочет её слушать, заранее зная, насколько она слепа.       — Ты не знаешь её. И не думай, что сможешь меня в чём-то убедить.       — Тогда ты просто идиотка, Грейнджер, если не видишь разницы между вами. – Он замолчал, вглядываясь в неё, замечая, как она теребит край рукава. Верный признак того, что она частично согласна. Просто признать это для Гермионы значило бы отдать ему вожжи и позволить переубедить ее. Настроить против.       —Разница колоссальная.       — А ты её видишь, Малфой?       Малфой поморщился, сдерживая вспышку раздражения. Её вопросы жгли сильнее, чем трение грубой ткани о незажившие раны.       — Лучше тебя. Потому что я был с ней все эти годы. Я, а не ты. И скажу прямо – от той, кого я знал в Хогвартсе, в ней не осталось ничего. Она – твоя полная противоположность. Она как раненый зверь, готовый отгрызть себе лапу, если это поможет вырваться из капкана. И её ничто не остановит на пути к цели. Даже если она решит убить тебя.       — Что за вздор?       — Это не вздор, Грейнджер. Опомнись. Она холодная и жестокая…       От его слов – что он знает её лучше – Гермионе стало гадко. Физически гадко, будто под кожу запустили холодных червей. Но отрицать правду она не могла. Хоть это и была её вторая часть, её расколотое отражение.       Внутри неё, словно личинки, копошились ошмётки согласия с ним, шептали, что он прав. Гермиона и правда была слишком мало времени с ней. Хоть они и были одним целым, рождённые из одного нутра, из одной души, разорванной надвое.       И это осознание било сильнее любого проклятия. Потому что, возможно, он был прав. А если он прав – значит, ту, кого она надеялась спасти, уже давно не существует. Или не существовало никогда.       Слова падали, как камнепад, безжалостно засыпая всё, во что она верила. Гермиона сглотнула комок, горький, как желчь. Признать, что он прав, было больнее, чем чесотка, ползущая по коже. Она и правда проводила с той Гермионой куда меньше времени. Но мысль о том, что от неё нужно отречься, что её надо «сдать», потому что она стала чудовищем. Нет. Она не могла.       Гермиона не могла говорить связно. Все эти годы она физически ощущала ту боль, что излучала её вторая половина. Её собственная память обрывалась в самый страшный миг — на поле боя, когда Гермиону с силой оторвали от Гарри и Рона. Она помнила битву. Помнила, как Тёмный Лорд схватил Гарри. А потом — тяжёлый, чёрный занавес.       А теперь она стояла здесь и умоляла его проявить хоть каплю милосердия к той, что и так хлебнула дерьма больше, чем все они вместе взятые.       Но видеть, как Малфой кипит желанием содрать кожу с её второй части, она не могла. Как убедить? Боже, как до него достучаться? Он может раздавить её, как букашку, одним движением.              — Почему?! Почему ты не дашь мне с ней поговорить по-настоящему? Я хочу увидеть её не через эти пятиминутные астральные щели, что ты позволяешь. Я смогу убедить её уйти, перестать мешать твоему проклятому Лорду. Что угодно, только не трогайте её. Я лечу тебя, чтобы ты оставался человеком, а не становился тем животным, в которое превращаешься. А ты всё делаешь для обратного!       Последние слова она почти выкрикнула ему в лицо. Почт. Но в последнюю миллисекунду что-то щёлкнуло внутри, и крик оборвался, застряв где-то в горле колючим комком. Она зажала губы зубами.       Она тут же закрыла глаза, делая длинную, тягучую паузу. Считала про себя до десяти, как в детстве, когда мама учила её успокаиваться. Раз, два, три… Грудь всё ещё ходила ходуном. Четыре, пять, шесть… Пальцы на палочке дрожали. Семь, восемь, девять… Она открыла глаза и встретилась с его взглядом.                 В этом взгляде не было злости. Не было даже раздражения. Только усталость и какое-то странное, почти болезненное понимание.       — Я не хотела… – выдохнула она тихо, разжимая искусанные губы. — Я не хотела тебя обидеть. Я просто… – она запнулась, подбирая слова, которых не существовало. — Я просто боюсь. За неё. И за себя. И за то, во что мы все превращаемся.       Как образумить того, кто может одним махом оторвать голову и ей, и её двойнику? Она так отчаянно хотела, чтобы к её порогу больше не приносили окровавленных вестей. Хотя Миона, казалось, только и делала, что нарывалась на плаху.       Но Гермиона верила — где-то в глубине осталась та девушка. Та, что не убивает ради истязания, не дышит местью. Та, что мечтает вернуться к родителям живой, а не истребить всех подряд. Она отказывалась верить в обратное. Хотя правда, тупая и беспощадная, как заноза, уже впилась в самое нутро, не давая вздохнуть.       Она стояла перед ним, полностью лишенная рассудка. Казалось, она уже неслась вниз с горки, где не было ни ремней, ни тормозов. И уже было плевать, что будет в конце. Она просто смирилась с тем, что через секунду почувствует хруст костей, которые начнут крошиться.       Через секунду, с запоздалым эффектом, она поняла, что перегнула палку. Но уже было плевать. Пусть хоть прибьет.       — Я не могу.       Слова вылетели с силой, пробивающей металл.                 — Не могу. Как бы я ни хотел её не убивать… я не могу этого остановить.       Он отвернулся, замерши у порога, будто малейшее движение — шаг в пропасть, из которой нет возврата.       Мысль Гермионы цеплялась лишь за один образ. За ту, вторую. За ту, что жаждала покоя, пусть даже ценой небытия. И сама Гермиона в этот миг была похожа на безумца, сующего руки в огонь, чтобы выхватить из пламени уже обугленные крошки. Бесполезный, отчаянный жест.       — Пожалуйста. Я не оставлю тебя. Я буду лечить, пока есть хоть капля надежды. Вылечу. Только дай ей уйти.       Она готова была на любую сделку. Эта вторая — её последнее прибежище. Единственная родственная душа, сестра, которой у неё никогда не было, но которую она носила в себе как молитву.       Малфой медленно повернул голову. Его взгляд — холодный и тяжёлый — лег ей на горло, сдавив дыхание.       — Я не могу ослушаться приказ — убить её. Его нельзя нарушить. Ты требовала знать всё, — его голос был тих, как шипение лезвия по коже, напоминая о их договоре. О правде без покровов. — Так слушай. Тот, кто сделал из меня это, приковал мою волю к воле Тёмного Лорда. Меч в его руке, который не может отказаться повиноваться рукояти. Вот та правда, что тебе не понравится: я убью её, потому что не могу не убить.       Слова, отчеканенные из свинца, обрушились на неё всей своей безысходной тяжестью. Он вышел. Не хлопнув дверью. Будто просто стёрся с реальности, оставив после себя вакуум, заполненный одной-единственной, невыносимой ясностью.       Малфой не хотел этого. Но в нём не осталось ничего, что могло бы захотеть иначе. Он был обязан принести голову грязнокровки. Верный пёс, лишённый даже права на непослушание.

***

      2004г Флешбэк 7       Драко добивал последнего предателя своего Лорда. Исчезли начищенный паркет и томные официантки с алкоголем. Вместо них – картина, словно сошедшая с кровавого поля боя. Повсюду лежали изуродованные тела магов, осмелившихся пойти против его хозяина.       Миона стояла над своей жертвой.       Остриё палочки направлено на жертву. Медленно, приворачивая кисть, словно игла, застрявшая в неподатливой ткани. Ещё немного и полотно порвётся в клочья.       Маг под ней извивался, задыхался, хрипел. Молил о пощаде сквозь слюну и слёзы. Но девушка лишь сильнее прокручивала запястье, вгоняя дерево глубже, глубже, ещё глубже.       — Грейнджер.       Драко окликнул её, машинально засовывая палочку под ремень. Он ждал, что она послушно закончит и поднимет глаза.       Но она словно не слышала.       Он уже хотел повторить, когда очередной визг мага оборвался особенно жутко. Она затормозила.       Её зрачки — некогда тёплые, карие, живые — сейчас пульсировали. Расширялись и сужались в такт чему-то внутреннему, чему-то, что Малфой не мог назвать иначе, кроме как голодом.       Затем, с титаническим усилием, она отпустила жертву. С наслаждением законченного экстаза.                 Малфой не мог объяснить, но это напугало его сильнее, чем любое проклятие. Хотя испугом это назвать было сложно — не привычное потряхивание сердца, не холодок под ложечкой. Скорее — замешательство. Смятение. Тоска по той, что вечно улыбалась и когда-то, кажется ещё в школе, дарила улыбку с ямочками на щеках от сильной, искренней улыбки.             Но не сейчас.       На губах Мионы — только острые края улыбки. Ни эстетики, ни нежности. Ничего, что могло бы смягчить этот оскал       Кроме того, что она дарила ему.       Будто кто-то взял гуашь самого ядовитого оттенка и размазал по промокшей, рыхлой бумаге. Грязный, чудовищный мазок, от которого не отвести глаз. Грейнджер наслаждалась. Плыла в этом мгновении, не замечая ничего вокруг.       — Довольно, Грейнджер.       — Как скажешь.       Она даже не взглянула на полутруп у ног. Просто перешагнула — легко, будто через лужу, — и оказалась по ту сторону.       — Я проголодалась. Убийства так выматывает…         Она приблизилась к нему. Он мысленно рисовал, как будет отмываться от этого вечера. Сладкая иллюзия очищения после всего этого. Вид месива, кровавого фарша, в который его бросал Лорд – самая грязная работа. И Драко всегда выходил чистым. Относительно.       Драко не нуждался в еде. Для него это было механическое запихивание. Процесс, лишённый удовольствия и потребности.       Но иногда он брал ложку. Когда этого ждали за столом. Или по привычке сидеть, ковыряться в тарелке, изображать человека. Старый ритуал, при котором ни холодно, ни горячо. Просто существуешь, пока другие едят.       А может, это были остатки той человечности, которую он хотел сохранить.       Каждый глоток, каждый безвкусный кусок был маленьким актом неповиновения. Сопротивлением тому, во что его превращали.       Миона видела: он ест редко и мало. Видела, как ложка движется медленно, будто через силу. Как взгляд уходит в пустоту, пока челюсти перемалывают то, что не приносит ни вкуса, ни радости.       Но молчала.       Лезть в душу побаивалась. Да, он туда он не пускал. А если что и просачивалось наружу, то скупо, скрытно, обрывками. Словно через щель в плотно закрытой двери — увидишь край тени, но никогда не поймёшь, что это было: рука, плечо или просто игра света.       Поэтому она держала дистанцию, пока он не рассказывал свою тайну.       Может, она просто не та, кому открываются. Не та, кому признаются. Не та, у кого ищут поддержку. Та, что сама несёт в себе столько тьмы, что другой побоится к ней прикоснуться.       — А я не говорила о еде.       Она подошла вплотную. Без спроса, без предупреждения. Просто влезла в его пространство, облокачиваясь прямыми руками ему на плечи. Перенесла вес, вкладывая в этот жест всё, что не решалась сказать. Приблизилась так, что он видел каждую чёрточку её ровно подведённых глаз, чувствовал её дыхание на своих губах.       — Меня не возбуждают трупы и грязь, — отрезал он, пытаясь поставить стену между ними.         Она даже не дрогнула. Словно знала: всё равно убедит. Всегда убеждала. Просто ждала, когда он перестанет притворяться.       — Неужели ты такой скучный? — она поиграла тонкими бровями, маня его взглядом, жестом, каждым миллиметром своего тела.       Гермиона вспрыгнула на стол. Медленно, мучительно медленно поползла по нему, и каждое движение бёдер было отдельным словом в томном, тягучем предложении без начала и конца.       Её пальцы впились в край юбки, собирая её в плен, потянули вверх, дюйм за дюймом обнажая ровную кожу, что так долго ждала воздуха.       Ткань ползла выше, открывая колени, потом нежную внутреннюю сторону бёдер. И снова — они.       Кружево. Тончайшие, чёрные чулки.       Боже. От их вида, от этой обжигающей близости запретного, от того, что там, наверху, под задравшейся юбкой, возможно, не скрыто вообще ничего — мир перестал существовать. Осталась только она, чёрное кружево на белой коже и гулкая пустота в голове, где раньше были мысли.       Он не сопротивлялся. Уже нет.       Вместо ответа он шагнул к ней, перехватил инициативу, впиваясь в её нижнюю губу. Укус вышел жёстче, чем обычно — почти грубым. Почти на грани.       Ей понравилось. Могла ли она думать, что от его укусов, даже самых болезненных, будет взрываться изнутри радостью? Что позволит ему всё? Абсолютно всё.       И его это заводило. Но где-то глубоко, на задворках сознания, вопрос всё же сверлил: насколько далеко она позволит зайти?       В его представлении об удовольствии не было места боли, как и то, что он умел слушать партнёра. Но Грейнджер. Она явно давала понять: она отдаёт себя.       Позволяет стать той, кого он захочет видеть. Хоть на коленях. Хоть на алтаре.       Она слышала, как Малфой сглотнул. Как дёрнулся кадык — судорожно, жадно. Это заставило её оскалиться в торжествующей ухмылке.       Она выгнула грудь вперёд, и сквозь тонкую ткань платья отчётливо проступили твёрдые, напряжённые соски. Малфой разорвал зрительный контакт, уронив взгляд туда, что она так нагло выпячивала. И понял: под платьем ничего нет. Ни кружева, ни шёлка — только она.       Член дёрнулся, распухая до боли.       — Возьми меня, — выдохнула она, сбрасывая с себя последнюю преграду — слово, что ещё держало его на расстоянии. Скидывая туфли.       Резкий стук каблука эхом разнёсся по пустынной комнате, наполненной цветами и холодом трупов. Её обнажённая ступня скользнула меж его ног, а потом поползла выше, по бедру. Носком она повела по внутренней стороне — медленно, неотвратимо, дразня каждый нерв, пока он не подался вперёд, сдавленно прошипев:       — Ты больная. Здесь грязно. Мерзко.       Малфой пытался сопротивляться, вернуть контроль над этим театром абсурда, но её нога лишь сильнее вжалась в него, двигаясь выше, выше… И вот носок замер на его окаменевшем паху, вышибая из него всё чопорное чистоплюйство одним прикосновением.       Она задрала ногу ещё выше, стараясь коснуться сильнее, глубже, откидывая голову и оголяя шею в безмолвном приглашении. Возьми меня так, как хочешь. Пальцы поправили пряди, открывая место для его губ, для его зубов, для его власти.       Она вся была — предложением.       — Меня это заводит. Разве у тебя когда-нибудь был секс среди трупов?       — Нет.       — Тогда теперь будет.       Она ждала покорности. Упиралась пяткой в его каменный пах, уверенная в победе.       Ошиблась.       Ему нравилась её смелость. Но не нравился посыл — этот её контроль, который она пыталась надеть на него, как удавку.       Драко дёрнул её за ногу. Резко. Она проехалась копчиком по столу, взвизгнув от неожиданности, и в следующий миг её нога уже лежала у него на поясе. Ни отступить, ни вырваться.       Им стало так горячо, что воздух вокруг, казалось, готов был вспыхнуть, оплавляя реальность по краям.       Свободная рука впилась ей в волосы. Он оттянул их — жёстко, до лёгкой боли у корней, заставляя запрокинуть голову и открыть горло, и тотчас впился в неё поцелуем. Губы мгновенно заныли от этого голодного, нескончаемого терзания.       — Открой рот.       Она подчинилась мгновенно. Позволила протолкнуть палец, щедро смачивая его языком.       Теперь его интересовала не тёмная магия в ней.       Он перенёс её влагу к своим губам, смешивая их на своих и вдруг отстранился. Дал ей вдохнуть. Вспомнить, где она. Вспомнить, с кем.       Она не знала, что творила с ним. Как превращала обычный секс в плавку, где они оба текли, едва достигая пика. То, что было между ними — только лава. Горячая, медленная, запретная.       Драко задержал палец у её щеки. Большой палец что был там, внутри, за внутренней стенкой. И ей правда нужна была эта секунда. Чтобы мир перестал кружиться. Чтобы комната встала на место. Чтобы вспомнить, где верх, где низ, где она, а где — он.       Внутри вибрировало. Танцевало. Сходило с ума. Особенно когда она не видела его рук. Пальцы вошли в неё резко, глубоко, заставляя выгнуться.       Она всхлипнула. Смазанный, нечленораздельный звук, сорвавшийся с губ. Но для него это было яснее молитвы. Своё имя. То, чем она могла стонать его всю ночь.       Она расслабилась наконец, перестала бороться за власть, отдаваясь его ритму, его темпу, его жадности. И оргазм настиг её внезапно — взрывом, вырвавшимся криком, заметавшимся эхом по глухому, пустому помещению. Тело выгнулось, ища спасения, ища воздуха, но он не дал ни того, ни другого — только прижал сильнее, вдавливая в холодный шершавый стол, заставляя принять эту бурю до конца.       Всё, что она видела, вспышки за закрытыми веками. Мир сузился до его дыхания, до тяжести его рук, до ритма, который он задавал. Она больше не думала, кто ведёт. Не хотела думать. Только чувствовать, как он распоряжается ею, как берёт, как заполняет каждый миллиметр её тела собой.       Она отдалась и это оказалось слаще любой победы.       А потом настал её черёд. Тот миг, когда она могла бы попытаться перехватить власть. Но вместо этого она лишь продолжила его игру.       Она вела губами по его коже, оставляя ужаливающие укусы. Там, где могла дотянуться. Маленькие, жалящие, как пчёлы, что не боятся умереть после укуса. И от каждого оставалась не боль. Тягучий, пьяный нектар желания, от которого хотелось не сбежать, а просить добавки.       Она спустилась ниже, чтобы ответить ему, довести до пика, до потери пульса. Кусала через жёсткую ткань брюк, оставляя следы губной помады — жирные, красные, въедливые. Такие не отстирываются. Такие остаются навсегда.       Как и он в ней.       Он сжимал её волосы, смотрел, как она плавит его даже сквозь преграду ткани.       Их союз был гремучей смесью. Взрывчатка, что только ждала искры. И та приходила каждой ночью. В бурлящем сексе, в укусах, в её отметинах на его спине, в его праве обладать, в красных засосах на её шее, пока он прижимал её к себе, фиксируя захватом.       Но между ними не было ничего, кроме разрушения.       Пусть не понимали. Пусть молчали, когда буря стихала. Пустота. Только глухая, звериная нужда, где каждый брал своё, не готовый заглянуть в другого и увидеть ту самую боль, что и раздувала это пламя.       Огонь горел не от любви. Просто нечему было гореть, кроме них.