Часть 29

      Гермиона сидела в комнате, читая Пророк. Она пропустила завтрак пока кусок в горло не лез. Но червь сомнения Драко всё же посадил в неё. Признавать его правоту, как и всегда, было тяжело. Она привыкла считать себя правой, но сейчас сомнения взбухали под кожей, как дрожжи, не давая уверенно утверждать ничего.       Гермиона подняла газету, которую Тинки оставляла ей по просьбе, и вчиталась в содержание.       На первых полосах красовалась фотография Теодора Нотта. Человек, недавно перенявший всю империю наследства. Выглядел он посредственно, на взгляд Гермионы, которая помнила тот вечер, не привлек её внимание.       Дальше шли остатки новостей той злополучной ночи, где погибли десятки Пожирателей. С их жёнами, с их последователями, с теми, кто просто оказался не в том месте. Именно тогда, в том аду, Малфой мог умереть. Должен был умереть.       Но Гермиона восстановила баланс. Странный, хрупкий, невозможный баланс, где его организм цеплялся за жизнь, не давая себе умереть, но и не позволял мутировать в тот облик, который уготовило ему проклятье. Балансировать на лезвии. Существовать между.       Потому Малфой и оказался одним из немногих выживших. Но она всё ещё помнила. Как услышала тот рваный, вырванный из груди вздох, когда он говорил о своей кончине не как о трагедии, а как о чём-то... облегчающем. Желанном. Освобождающем.       Сколько нужно умереть внутри, чтобы начать молить о смерти снаружи?       Сколько раз нужно увидеть дно, чтобы перестать бояться утонуть?       Она вчитывалась в некрологи, в сводки, что публиковали спустя несколько дней после похорон. Статьи обсуждали этот роковой случай в магическом сообществе ещё долгое время. Гермиона заметила: Забини и Нотта на праздновании не было. Они остались живы — либо не пришли, либо прибыли позже. По сводкам интервью она так и поняла.       Гермиона всё ещё перебирала детали, выстраивая кубик за кубиком конструктор правды. Если её вторая часть действительно всё это сотворила, то в какой-то степени это должно быть хорошо?       Ведь на праздновании собрались тёмные маги, смерти которых Гермионе не жаль. Но метод, которым всё произошло, будоражил каждый нерв. Погибли магглы. Разрушены прилегающие дома. Словно тот, кто взрывал, даже не беспокоился, что может пойти не так и погибнут невинные.       Гермиона отчаянно не хотела верить, что здесь замешана Миона. Расследование всё ещё велось, точно сказать, кто это сделал, было нельзя. Но если Малфой подозревает вторую её… может, так и есть?       Оттого, что Гермиона действительно не знала вторую себя, ей становилось страшно. Она не хотела верить, словно так Малфой мог настроить её против себя же. Но правда молчала где-то на периферии, не давая думать иначе.       — Вы пропустили завтрак. И обед. – Тинки возникла в дверном проёме с тихим хлопком, и Гермиона отложила газету, вспоминая, что неплохо бы перекусить хотя бы яблоком. — Думаю, вы хотя бы поужинаете?       — Да, спасибо. Пожалуй, можно поесть.       Тинки обычно приносила еду Гермионе в комнату. Сидеть одной в ледяном зале, как король при свечах, Гермиона не желала. Она предпочитала есть у себя. Но сейчас эльфийка пришла без подноса. В её расписании, по которому она кормила Гермиону, не отклоняясь от графика ни на минуту, подноса не было.       — Хозяин приглашает вас поужинать вместе с ним.       От такого приглашения Гермиона будто лишилась слов. На миг ей показалось: это что-то вроде извинения за вчерашний конфликт? Но она не поверила в подобное. Скорее, он хочет продолжить наседать на неё, меняя её мнение. Слушать это она не хотела.                 — Он будет есть свое? – вырвалось у неё раньше, чем она успела подумать.       На миг ей представилось, как Малфой питается только одним – нефилимом. Видеть, как он поглощает эту тварь, не горело желанием совершенно. Но Тинки покачала головой:       — Нет, Тинки приготовила ужин. Хозяин вполне возвращается к привычной человеческой еде.       Эти слова сработали как спусковой крючок. Гермиона уже спускалась вниз, чтобы узнать у своего пациента: всё идёт настолько хорошо? Её лечение действительно действует? На это у неё даже появился аппетит.       Аппетит, о котором она и не подозревала ещё пять минут назад, проснулся где-то в животе настойчивым толчком.       Гермиона переступила порог зала. Аромат жареного мяса окутал Гермиону. Он нес с собой тепло очага, обещание сытости, уютную тяжесть в желудке после долгого дня.       Слюна щедро наполнила рот. Тинки, трепеща большими тонкими ушами, как крыльями мотылька, засеменила рядом.       — Какой напиток принести мисс Грейнджер? – прощебетала она, робко заглядывая в лицо Гермионе.       — Что угодно.       Но девушка словно не слышала. Её взгляд – острый, неотрывный – был пригвождён к Драко. Тот сидел за столом, с изящным, почти брезгливым видом выковыривая из блюда ненавистный, вероятно, базилик.       — Я думал, ты поужинаешь со мной, – бросил он, указывая на длинный стол, что должен был их разделять, но почему-то не разделял.       Скорее подчёркивал расстояние, которое они оба отчаянно пытались сократить.       Гермиона завела руки за спину, анализируя его внешний вид. Он был живее, чем обычно. А главное – двигался иначе. Словно тише, размереннее, без прежней хищной готовности к атаке.       Она знала: Тинки готовила строго по её пожеланиям. И кажется, Драко , хоть и великодушно позволил эльфийке исполнить волю девушки, сам забыл. Или предпочёл забыть, что это угощение может быть ему противно. Лишь лезвие ножа замерло на миг над зелёной веточкой, выдавая микродвижением напряжение, что пробежало по его спине при её появлении.       — Теперь ты можешь есть? – Гермиона облокотилась на руки, устроившись прямо напротив него.       Хозяина, который, хоть и ковырялся в тарелке, выбирая зелень, теперь готов был съесть блюдо с удовольствием.       Теперь маг мог не просто механически запихивать в себя пищу, притворяясь. Не мучиться, не чувствуя вкуса.                 — Да… Аппетит вернулся. – Он наконец поднял на неё глаза.       И уголки губ Гермионы взмыли вверх едва заметной дугой. Дугой радости, которую она не могла, да и не хотела скрывать.       — Хорошо. Я рада.       Поймав себя на неловкости – она не находила слов, не знала, куда деть руки, что делать с этим внезапным теплом в груди. Гермиона кинулась к вилке, стараясь сделать вид, что тоже займётся базиликом. Будто это было самым важным делом в её жизни. Будто её сердце не колотилось где-то в горле от осознания: она правда рада. Рада, что он ест. Рада, что он жив. Рада, что сидит напротив неё за этим дурацким столом, в этом дурацком поместье, в этом сошедшем с ума мире.       Её работа давала плоды. Малфою становилось легче. Она была на верном пути. Первая оттепель после долгой зимы его отречения от мира.       Девушка молча принялась за еду. Минуты тянулись, наполненные лишь звоном приборов. Тишина была не тягостной, а созерцательной. Драко и вправду редко говорил за столом. Но возможно, впервые за долгие годы он просто ел. Не давился безвкусной пищей из чувства долга. Не глотал то, что не приносило удовольствия, в чём не было нужды.       Раньше… Он лишь приезжал к матери. Делал вид. Вид, что он всё ещё полноценный. Всё ещё живой, будто и не чудовище вовсе. Вид, что отвечает на её вопросы «всё хорошо». Когда завтра по приказу Тёмного Лорда должен был убить почти полдеревни. Воспоминания всплыли – жгучие и резкие, будто крупная соль, сыплющаяся на незажившую рану. Напоминание: он был всего лишь машиной. Орудием. Пешкой, выполняющей чужие приказы.       Но теперь…       Теперь эта удавка ослабла.       И всё благодаря той, что сидела напротив и, кажется, тоже ковыряла вилкой ненавистный базилик. От этой нелепой параллели что-то дрогнуло в его груди. Неожиданный, едва уловимый смешок вырвался наружу. Первый искренний звук, свободный от тяжести лет.       В нём смешались благодарность и невероятное облегчение. Он сглотнул этот нелепый порыв, едва она поймала его взгляд.       Её глаза встретили его немым укором, острым и вопрошающим:       — Что?       — Ничего.       Отводя взгляд, он сделал глоток воздуха. Густого, как непроизнесённые слова. Тинки, трепеща ушами, внесла десерт. Драко молча долил себе янтарного виски. Но глаза всё так же цеплялись за ту, что сидела напротив.       Гермиона же, отложив вилку, искренне восхитилась:       — Благодарю, Тинки. Потрясающий десерт.       Малфой облокотился о стол, медленно потягивая из бокала. Сигарета... Обычно он бы уже закурил. Но присутствие Гермионы, этот нелепый совместный ужин. Все меняло. Ломало годами выверенный ритуал бегства в дым.       — Значит, ты можешь спать? — Гермиона запила вопрос апельсиновым соком, отчаянно пытаясь нащупать хоть какую-то нить диалога.       Вопрос и правда вышел глупым. Он же уже говорил — сон вернулся. Но Драко не выказал презрения к её неловкости, лишь поспешно отпил из своего бокала и коротко кивнул.       Гермиона решила, что разговор окончен.       Но Малфой не опускал с неё глаз. Смотрел в упор, не мигая, словно теперь мог видеть, как она ворочает языком по зубам, отчаянно пытаясь незаметно подцепить застрявший кусочек базилика. Зелень противно липла к нёбу, и сделать за столом ничего нельзя — не выковыривать же пальцем. Она всеми силами скрывала эту микро-драму, держа рот плотно закрытым и сохраняя невозмутимое выражение лица.       Поймав себя на том, что сидит с каменной челюстью, Гермиона потянулась к салфетке. Промокнула уголок губ и в этом прикрывающем жесте ловко вынырнула языком злосчастный листик.       Прожевала. Проглотила. Вернула лицу проницательное выражение и обрела наконец право улыбнуться во все зубы.       Драко наблюдал за этой пантомимой с непроницаемым лицом.                 Ему хотелось продолжить разговор, который она затеяла, даже если это были вопросы и ответы по второму кругу. Хотелось, чтобы тишина не повисла снова.       — Да, теперь я вижу сны.       — И какие? — вырвалось у Гермионы быстрее, чем она успела подумать, стоит ли спрашивать.       Он приподнял бровь, и в глазах мелькнуло что-то насмешливое.       — Хочешь знать, что мне снится, Грейнджер?       Она очень захотела узнать. Особенно потому, что верила: сны — это отражение переживаний и тревог. Ей самой постоянно снились кошмары, и последние годы она пила зелья без сновидений, лишь бы не просыпаться в холодном поту. Но в последнее время сны стали меняться, и Гермиона знала — это из-за перемены обстоятельств.       Однако признаться себе, что, оказавшись в доме Малфоя, её кошмары начали сменяться чем-то более приятным... Это было слишком.       Поэтому она понимала, как важно видеть что-то хорошее после долгих лет просмотра ужастиков в собственной голове. А в случае Драко у него и вовсе раньше не было ничего. Только тьма.       Драко оперся на стол локтями. Раньше отец убил бы его за такой фривольный жест за столом. Манеры, этикет, положение. Но сейчас он мог делать что пожелает. Даже есть в собственном доме с той, кого чистокровные сочли бы недостойной жизни, а не просто ужина. Но она сидела напротив, и у них даже складывался диалог.       Будто оба старались построить мост нормального общения. И оба чувствовали, как им это нужно.       — Да, хочу, — ответила она тише, чем ожидала.       Драко задержал взгляд на её лице, потом отвёл глаза.       — Разные. Порой я их сразу забываю.       Гермиона вернулась к тарелке, разглядывая бруснику на десерте. Согласно кивнула: она тоже не помнила половину своих снов.       Но Драко помнил. Просто глупо было бы сказать ей правду: что первый его сон после возвращения с того света был связан с ней. С той, кто сдувает прядь волос со лба, когда готовится оперировать, и сердито бубнит, когда он перебивает её целительские заметки.        Этот сон он запомнил. Каждую деталь.       — Ты потерял кое-что тогда, и эльфы нашли это, — голос Драко пробил тихий шёпот свечей, что трепетали между ними, отбрасывая живые тени на скатерть.       Гермиона оторвалась от кремового безе, медленно отложив прибор. Пальцы на секунду замерли над столом, не зная, куда деться.                 — Что нашли? — она и представить не могла, что он говорит о плеере. О том самом, что упал тогда с балкона, когда она застала его с Асторией.       Драко левитировал предмет сквозь воздух. Медленно, почти торжественно. Перед хрустальным блюдом Гермионы материализовался призрак прошлого: её плеер. Старый, потёртый, но теперь целый. Не так, как тогда, разбитый вдребезги, когда полетел с балкона.       Он возвращал его.       — Мой плеер… — голос раскололся на грани неверия и восторга. Она подняла глаза на Драко, и в них плескалось что-то, чему она давно не давала выхода. — Ты починил его?       — Эльфы починили, — поправил он, но в голосе не было привычной колкости.       Она вцепилась в пластиковый корпус, словно в спасительный плот. Пальцы дрожали, когда она торопливо вгоняла знакомые наушники в уши, ища спасения в музыке, которая сейчас была нужна как воздух.       Но вместо музыки пришло другое.       Тепло. Ласковое, кошачье прикосновение к коже шеи — точь-в-точь как Живоглот, когда мурлыкал у неё на коленях, даря тихую пристань для сердца. Только сейчас ласка шла не от зелёных кошачьих глаз.                 Она шла от пристального серого взгляда Драко. Тяжёлого, как утренний туман над озером, и такого же непроницаемого. Он выдерживал её взгляд — не отворачиваясь, не прячась, не пряча ничего.       Гермиона замерла. Музыка так и не заиграла. Она забыла нажать кнопку. Но это было уже не важно.       — Спасибо, Драко.       Два слова.       Тяжелее свинца.                 Слаще мёда.       Пробившие первую брешь в ледяной стене между ними. Как будто на грязную акварельную палитру капнули ослепительные белила, кричащие своей чужеродной чистотой на фоне всеобщей блеклости.       — Твоя маггловская хрень... — Малфой продолжил методично выстукивать пальцами ритм по дереву, осушив бокал виски. Странная смесь десерта и крепкого алкоголя действовала на удивление отрезвляюще. — Понятия не имею, что ты с ней делаешь.       Знания о маггловских технологиях были для Драко совершеннейшей ненужностью. Поэтому он приказал починить магией устройство, даже не пытаясь вникнуть в его суть. Хотя почему-то в памяти всплыло, как он видел его раньше: однажды во дворе Хогвартса он наткнулся на Гермиону, сидевшую за столом. Она что-то чертила в тетради, а в ушах у нее была та самая штуковина, от которой тянулись тонкие провода, напоминающие червей. Тогда он, кажется, впервые так долго задержал на ней взгляд. Точнее, на плеере. Не на ней же?       — Слушаю музыку. — Гермиона резко вскочила и за секунду преодолела расстояние стола.       Теперь она сидела рядом с ним. Малфой чуть не поперхнулся, настолько внезапно она разрушила невидимые границы, которые так легко стирала. Но девушка лишь пододвинулась ближе и протянула один наушник. Драко устало наклонил голову, упирая лоб в ладонь, все еще не понимая ее намерений. Чего она хочет?       — Вставь в уши, — настаивала Гермиона, сунув наушник так близко, что Драко невольно дёрнул плечом, отстраняясь. — Это плеер я покажу как он работает…       — Спасибо, обойдусь...       Она упрямо ткнула наушником снова, целясь прямо в ухо, будто от его согласия зависела судьба магической Британии.        — Малфой, Мерлин, просто вставь в уши!       — Если ты не заметила, Грейнджер, мы за столом. — Он демонстративно подцепил вилкой кусочек брусники, прожигая её взглядом. — И я ем. А ты мне эту херь суёшь.       — Это пле-ер, — по слогам отчеканила она, словно объясняла очевидное ребёнку.        Глупость. В его мире за столом такого не позволялось. Этикет — понятие, чуждое Гермионе, выросшей в иных кругах, где ужин не был ритуалом, а еда — не поводом для демонстрации воспитания. Но она, словно ожидая его язвительности, лишь протянула наушник ещё настойчивее, и в глазах её плясали бесячие искорки.       — И я и не предлагаю тебе его съесть, — парировала девушка и, прежде чем он успел увернуться, почти насильно втолкнула наушник ему в ухо.       Драко замер с вилкой на полпути ко рту.       — Это для ушей, а не для рта, — закончила она с победным видом и откинулась на спинку стула, ожидая реакции.        В ухе парня поселилось чужое тепло . Пластик, хранивший её музыку, её мир, её что-то такое, во что он не был допущен никогда. Драко сидел неподвижно, боясь дышать, и ждал. Чего? Он и сам не знал.       А потом тишину столовой разорвал тяжёлый гитарный рифф.       — Мне не нужно твое маггловское барахло!       — Магглы куда умнее и талантливее, чем ты думаешь… — Гермиона поставила плеер перед ним и привстала, заглядывая в его стеклянные глаза.       Внутри него каждый отдел восприятия цеплялся за незнакомый приятный мотив, ласкавший перепонки. Он пока не мог понять – понравилось ли ему? Или нужно выдернуть эту дрянь и швырнуть, как и полагается.        Как учили. Но пока они были соединены тонкой проволокой, источавшей музыку. Мелодия, слова которой Драко еще не различал. Ведь он смотрел на Гермиону – довольную своим вторжением музыки в его мир. Она и сама не до конца верила, что решилась сунуть маггловскую штуковину в ухо Малфоя. Страх, что он не позволит, зашкаливал по десятибалльной шкале. Но Гермиона была той, кто способен на безрассудные поступки… Как тогда – прыжок на драконе. Как сейчас – дать послушать музыку дракону.       — Это переключатель. — Ее палец легким касанием указал на выступающую красную кнопку. Затем она резко поднялась, оставляя плеер перед ним. — Листать композиции…       Поблагодарив за ужин в последний раз — особенно отметив, как восхитительно Тинки все приготовила, Гермиона ушла. Быстро, не оглядываясь.       Драко остался наедине с тишиной, которую нарушал лишь призвук мелодии в наушниках. Поделиться любимой книгой, музыкой. Это был жест не просто дружелюбия. Это было что-то личное для Гермионы. Что-то сокровенное, почти интимное. Словно она протягивала ему частичку своего внутреннего мира, сама того не осознавая, как легко ее пальцы пронзали его броню сдержанности.       И этот плеер. Он приказал починить его, не вникая. Но теперь он видел: для нее это был не просто прибор. Это был символ. Знак. Он починил то, что когда-то разрушил Уильям. Он вернул ей не только звук, но и что-то гораздо большее. А она, в ответ, вручила ему свой мир.       …все равно что отдавать ключи от потаенных комнат души.

***

      Гермиона сидела, крутясь на стуле, который поскрипывал под ней. Перед ней лежали исписанные листы. Результаты анализа крови Драко. Она выводила цифры, схемы, отмечала аномалии, и с каждым новым наблюдением её охватывало тихое изумление.       Его кровь была уникальной. Не просто устойчивой — она была непробиваемой. Те проклятия, что должны были разъедать магическое ядро, оставляли лишь поверхностные следы. Та самая устойчивость, которой он так кичился, оказалась не пустой бравадой, а физиологическим фактом. Сообщить ему об этом она не решалась, лишь получила бы в ответ закатывание глаз и саркастичное «А кто бы сомневался?». Но истина была важнее его высокомерия.       Его кровь содержала ответ. Возможно, не полное спасение от смертельных проклятий, но ключ — фундамент для вакцины. Клетки Драко не атаковали патогенную магию. Они блокировали её, заключая в непроницаемую оболочку, лишая её силы и способности к репликации. Это был не иммунитет уничтожения, а иммунитет изоляции.       Гермиона поняла, что движется в верном направлении. Так можно разработать не просто зелье, а настоящую вакцину. Профилактику для живых и последний шанс для уже обречённых.       Она снова раздвинула перед собой светящуюся проекцию. Сложную трёхмерную схему, составленную из тысяч мерцающих точек, напоминающих рои мотыльков.       За спиной что-то шаркнуло, и ей не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто там. Но она не ожидала, что Драко окажется над ней так быстро.       Его дыхание обожгло шею, прямо над местом, где волосы были стянуты в пучок. По коже пробежали частые, семенящие мурашки. Она подняла руку, чтобы стереть этот навязчивый щекочущий след, но в этот момент её плеер мягко приземлился на стол прямо перед ней.       — Пятая.       — Что? — она обернулась, и он, словно кот, бесшумно скользнул по столешнице, запрокинув голову на руку с видом самого внимательного в мире слушателя.       В нём что-то было не так. Совершенно не так. Сейчас он сутулился, и от привычной стальной выправки не осталось и следа. Гермиона никогда не видела его таким… расслабленным. Размякшим.        — Пятая композиция, Грейнджер. Мне понравился пятый трек в твоёй маггловской дребедени.        — Это плеер.        — Да, я так и сказал.       Что-то было явно не то. И, как ни странно, это странное состояние оказалось заразительным. Её собственная спина, ноющая от долгого сидения, просила того же: опуститься в такую же небрежную, удобную позу.       — Если я не ошибаюсь, там на пятом месте Группа Queen. Пятая композиция в моём плейлисте «Богемская рапсодия». Моя любимая…       — Я так понимаю, музыки в твоём плейлисте на полжизни хватит? — Драко приподнял бровь, явно удивлённый масштабами коллекции, сравнимыми разве что с его библиотекой.       Гермиона пожала плечами, прикидывая в уме общее время звучания.       — Ну, если примерно… То думаю, сто пятьдесят часов беспрерывного прослушивания.       — Сто пятьдесят? — Малфой моргнул, переваривая цифру. — Почти неделя?       Он не мог представить, что в мире существуют столько песен, сколько в её плейлисте. Для него музыка всегда была чем-то фоновым, эпизодическим. А здесь — целая жизнь, уместившаяся в маленьком пластиковом устройстве.       — И это ещё не предел, — добавила она с лёгкой усмешкой.       — И сколько там композиций? — Драко не удержался и начал барабанить указательным пальцем по столу, прикидывая, что он прослушал только первые, а там ещё листать и листать.       — Ну, точно сказать не могу, — Гермиона задумалась, покусывая губу. — Но вроде полторы тысячи…       Драко присвистнул мысленно. Полторы тысячи песен. Он прикинул, сколько это и внезапно поймал себя на том, что эта деталь становится ещё одной крупицей в её портрете. Той самой, что складывает мозаику.       Она любит музыку. Вероятно, жить без неё не может — так же, как без книг. И в этом было что-то… человеческое. Что-то, что делало Гермиону Грейнджер не просто «самой умной ведьмой своего возраста», а живой, настоящей, той, у которой внутри играет целый мир.       Он посмотрел на плеер, потом на неё.       — И ты всё это слушаешь? — спросил тише, чем планировал.       — Всё, — кивнула она. — Не за один раз, конечно. Но да. Каждую.       Драко подмял руки под себя, опершись на локти, и теперь смотрел на неё иначе. Совсем иначе. Его взгляд скользил по её лицу медленно, словно художник, наносящий мазки на холст, любуясь и восхищаясь работой.       — Что ж, придётся признать: магглы не так ничтожны, как я полагал, раз могут создавать столь приятные мелодии.       Гермиона застыла и, подобно вычислительной машине, начала суммировать все аномалии.       — Так… ты похвалил магглов, одобрил мой музыкальный вкус, и… – она увидела, как губы его дрогнули, почти сложившись в улыбку. Ленивую, как у мартовского кота. Он был одет небрежно — рубашка расстёгнута, будто он содрал воротник, чтобы охладить разгорячённую кожу.        — Ты что, пьян?       Комната погрузилась в густую, обволакивающую тишину, которую разорвала лишь его ещё более широкая, неприкрыто-искренняя улыбка.       — Теперь я, оказывается, восприимчив к алкоголю. — Он хмыкнул, растягивая слова, будто пробуя их на вкус. — И, кажется, меня уже берёт от пары стаканов виски.       Драко дунул себе в лицо, пытаясь сдуть надоедливую прядь, и та, послушно подпрыгнув, упала обратно на лоб. Жест получился до смешного обыденным и от этого убийственно обезоруживающим. Его выражение лица изменилось. Исчезла привычная колючая настороженность, разгладились складки меж бровей. Он выглядел не просто расслабленным — он выглядел... милым.       Гермиона даже мысленно споткнулась о это слово. Милым. Она применила его к Малфою. К Драко Малфою. К человеку, которого привыкла ненавидеть, подозревать, с которым научилась сосуществовать в одном окопе, но никогда. Никогда не думала о нём так.       Но в этот момент, освещённый тёплым светом лампы, с этой дурацкой прядью на лбу и чуть мутным от выпитого взглядом, он выглядел не просто красиво. Не фотографично, не картинно. Он выглядел притягательно.       — И что ты пьёшь?       — Ничего. — Гермиона поймала его недвусмысленный намёк, и в памяти кольнуло постыдное воспоминание того дня в клубе. Надеялась, что этот эпизод остался где-то за кадром.       — Как же? Прошлый раз мне так не показалось. — Он прищурился, растягивая слова с ленивой издевкой. — Или это тоже осталось только у твоего противного двойника?       — Знаешь что... — Она насупилась, готовая огрызнуться, но вдруг выдохнула, отпуская напряжение. — Просто тогда я давно не пила. Вот меня так и развезло. В действительности я не пьяница.       Но в том, как она сглотнула, как отвела взгляд на долю секунды, можно было поймать тонкое враньё. Враньё, в которое, кажется, не верила даже она сама. Особенно когда после смерти Уилла и кота... после всего — она заметила за собой тенденцию заканчивать день с бутылкой вина. И вовремя себя отсекла.       Но даже то, как она часто моргала, пытаясь отогнать мысль, не укрылось от Драко. Он заметил её замешательство. Конечно заметил.       Но продолжать говорить с ней о том, что ей не хочется обсуждать, не стал. Только продолжил постукивать барабанной дробью по столешнице. Ровно, ритмично, словно у него и правда было замечательное настроение, и он хотел разделить его с ней.       Гермиона молчала, но внутри что-то оттаивало. Совсем чуть-чуть. Опасно мало и опасно много.       — Тогда я буду пить один, впрочем, — Драко размял костяшки пальцев, и хруст сухим треском прокатился по комнате. Взгляд его уже планировал что-то, куда она, кажется, входила обязательным пунктом. — Ты всё равно не имеешь права отказываться составить мне компанию. Потому что мне скучно.       — Тебе что, в твоём скромном доме негде пить, что ты пришел сюда? — съязвила она, обводя пальцем воображаемый контур вокруг. В этом огромном поместье, где были только она и он, и он выбрал именно это место, чтобы предаться запойному одиночеству.       Но не желая признаваться себе, она хотела этого разговора. Любого. Словно спустя столько лет немоты она наконец могла пошевелить тяжёлым языком и просто говорить.       — А зачем мне ты? — Драко пожал плечами с наигранной небрежностью. — Впрочем, у тебя нет права отказаться. Будешь меня развлекать.       Ни грамма злого умысла. Только привычная малфоевская манера заворачивать приглашение в форму приказа. Почти приличное общение. Словно они были давними друзьями, и он просто зашёл к ней на работу поболтать и выпить кофе. Гермиона поймала себя на том, что уголки губ предательски ползут вверх.       Он цокнул языком, шутливо подмигнув. В его облике сейчас была обаятельная, почти неприличная харизма. С ним, кажется, и правда можно было бы выпить. И говорить. И даже подружиться. Пока она мысленно сравнивала его с тем ядовитым, надменным существом, что знала раньше, будто открывалась ещё одна ступень в сложной, многоуровневой игре по узнаванию его истинного лица.       — Плесноплюй! Живо сюда! – Он позвал эльфа тем же командным тоном.        Удивительная метаморфоза: даже пьяный, он сохранял какую-то внутреннюю собранность.        — Да, хозяин!       Гермиона, почуяв, к чему всё идёт, перебила Драко:       — Мне только сок.       Малфой не стал возражать, хотя на языке уже вертелись названия вин и крепких напитков, которые он мог бы предложить из семейных погребов.       — Зря. В подвале есть вина, выдержанные десятилетиями. Возможно, ты никогда больше не попробуешь подобное… — протянул он, словно пытаясь втянуть её в своё пьянство.       Но девушка осталась непреклонной.       — Ладно. Сок так сок, — бросил он, добавляя бокал к заказу. — Раз ты такая скучная. А я-то думал повеселиться. В этом доме хоть кто-то должен со мной выпить. Хотя, может, и к лучшему. А то вдруг напьёшься и начнёшь танцевать стриптиз, Грейнджер?       Его бровь насмешливо поползла вверх. Но на этот раз Гермиона не покраснела, как помидор.       — Боюсь, он тебе будет не по карману.       Гермиона уже почти слышала его ответ. Она знала этот тон, эту уверенность — будто любой мир можно открыть одним щелчком кошелька.       — Я всё могу купить, — лениво заметил Малфой.       Она лишь приподняла бровь.       — Не всё покупается, Малфой.       Он сделал шаг ближе. Совсем немного, но достаточно, чтобы между ними осталось меньше воздуха.       — Но всё воруется.       Гермиона усмехнулась.       — Только если плохо охраняется.       Эта словесная дуэль показалась Гермионе странной. Она сама не заметила, как с ним стало неожиданно легко говорить.       И Драко это тоже чувствовал.       В её колкости, в уверенной манере отвечать он вдруг уловил отголоски той самой Гермионы. Той, что не краснела и не опускала взгляд, а встречала его слова так же остро, как он сам.       И на секунду его посетила нелепая мысль.       А что, если перед ним и есть настоящая Гермиона Грейнджер?       Он нахмурился, будто споря сам с собой.       Раньше она казалась ему чем-то вроде побочного продукта. Странным и неудобным ответвлением, не имеющим ничего общего с той «грязнокровкой», какой он привык её считать. Но теперь в его уверенности появилась первая трещина.       — Ты стал есть, и алкоголь на тебя действует. Значит, и анестетик подействует. Мне не обязательно будет резать тебя на живую, – она всё ещё говорила с ним из своего научного кокона, обсуждая практические аспекты лечения, пока он продолжал обволакивать её взглядом. Но в его глазах не было ни намёка на привычную колючую провокацию. Лишь спокойное, изучающее любопытство скучающего человека, которому вдруг стало интересно.       — Я не пил по настоящему с тех пор, как приобрёл эту новую… силу, – последнее слово он произнёс с горьким привкусом, будто разжевал дольку грейпфрута. – Сколько ни пытался алкоголь не брал. Не мог расслабиться. Так что сейчас, впервые за долгие годы, я наконец могу позволить себе напиться и просто уснуть.       Он провёл рукой по волосам, смахивая непослушную прядь, и этот жест был на удивление сексуален. Гермиона отвернулась, делая вид, что погружена в бумаги на столе. Его слова несли в себе глубинное понимание. Если все эти годы он был лишён даже такой простой человеческой возможности. Почувствовать покой, то сейчас, в каждой интонации, в каждом расслабленном движении, он будто расцветал. Как засохшая трава, которая наконец дождалась дождя.        Девушка не сдержалась и снова бросила на него взгляд. Его длинные пальцы, безуспешно пытавшиеся справиться с непокорной прядь, действовали на неё как магнитная буря. Внутренний отклик был мгновенным, физиологическим.       — Рада… рада слышать, что тебе лучше, – она промочила внезапно пересохшие губы.       Общаться с ним таким и ругаться с ним в привычной манере было словно находиться на разных уровнях реальности. Она умела колоть его словами, спорить до хрипоты и оставаться при этом железной, неуязвимой.       Но не сейчас. Сейчас этот разговор был до жути противоречив и при этом неудержимо манил. Словно она жаждала как можно скорее добраться до заветной, запретной клетки на игровом поле их отношений и, преодолев её, узнать о нём что-то окончательное.       Эльф принес поднос и исчез. Малфой отхлебнул прямо из горлышка бутылки, и она не смогла отвести глаз от того, как дёрнулся его кадык. Он покачнулся, и она снова отступила за край стола, пытаясь не пялиться. Кровь вдруг загудела в висках, перехватывая дыхание. Странное, совершенно неуместное чувство при виде этого аристократа. Но оно было.       — Ну а ты, Грейнджер? Какая ты на самом деле? Твою злобную часть я уже видел. А та, что передо мной сейчас… кто она?       — Тебе больше не с кем поболтать?       — Мне скучно. Тем более, у меня в доме есть тот, кто будет развлекать меня без права сбежать, – он саркастично кивнул.       Действительно, она всё ещё была его пленницей, и обязана слушать его. Отказаться, вероятно, не было выбора.       Да и Гермиона не могла признаться – даже самой себе – что ей тоже отчаянно хотелось говорить. Быть услышанной. Не учёной, не пленницей, не жертвой, а просто собой.       — Ну и что ты хочешь узнать? — наконец сдалась она, приняв зеркальную позу.       Гермиона подтянула стул и уселась на него, подогнув под себя ногу. Эта поза была её личным кодом. Так она сидела часами с теми, кому доверяла, кого любила. А сейчас здесь был Малфой, и странным образом ей тоже хотелось говорить. Хотя к какой категории его отнести — враг, пациент, мучитель? — она всё ещё не знала.       — Думаю, ты и так знаешь обо мне достаточно. Уверена, перед тем как найти, ты собрал на меня целое досье. — Она издала короткий, сухой звук, напоминающий смешок. Напоминание: он выследил её, знал каждый шаг, прежде чем похитить.       — Так и есть, — подтвердил он без колебаний. — Я знал вплоть до квартиры, в которой ты живёшь. Многие знали. На твою голову объявлена охота. Только вот что интересно, когда я искал твоих. Ваших родителей я не нашел их. Где твои родители, Грейнджер?       Она могла бы взъерошиться, как кошка, но сейчас лишь слегка насторожилась.       Драко был искренне поражён, когда, раскопав её укрытие (сложное, но не безупречное), обнаружил, что не смог найти следов её родителей. Даже не найдя, кто они такие. Словно она была сиротой с самого начала.       — Считай, что их нет. Чтобы такие, как ты, не могли до них добраться, — она ответила с укоризной, сильнее подтягивая ногу к груди.       Не могла сдержать нарастающего чувства гордости. Того самого, что бегает мурашками под кожей.       Неужели какая-то Гермиона Грейнджер сумела переиграть такую ищейку, как Малфой, славившийся своими охотничьими талантами? Он не смог найти её родителей, чтобы использовать их как рычаг давления или причинить им вред в отместку второй. Значит, она потрудилась на славу — спрятала их и стёрла память так основательно.       — Разве вторая ты не оставила тебя с ними, чтобы ты жила в мире и комфорте? — произнёс он ровно, как диктор, зачитывающий факты. Без намёка на подтекст. Просто констатация того, что он знал.       — Так и было изначально задумано. Но когда я поняла, что она замышляет, вероятность вернуться к ним отпала. Они всегда были бы под прицелом, особенно после того, как она вступила в ваши ряды. Я решила, что родители будут в безопасности только в одном случае — если я к ним не вернусь.       Она не могла скрыть весь свой триумф, всю горечь этого выбора. И то, что оказалась права. Они в безопасности. Но это знание не грело, оно было холодным и одиноким. Все эти годы она жила одна, полностью изолировавшись, начав жизнь с чистого листа. Пока её вторая половина разыгрывала свою партию в тёмной игре.       — Умный ход, — признал Малфой, потирая подбородок, и в этом жесте было нечто от шахматиста, отдающего дань неожиданно гениальному ходу противника. — Если бы ты не спрятала их, они были бы давно мертвы. По приказу Тёмного Лорда.       Он глотнул виски, и звук был громким в тишине, будто следующие слова могли иссушить ему горло дотла, и он запасался влагой.       — Или убитых мной.       Тишина, повисшая между ними, не была пустой. Она была густой, химически активной, готовая зашипеть и вскипеть, как уксус, встретившись с содой. Но в его тоне не слышалось жгучего желания убивать её родителей.       Скорее — мучительная, выстраданная правда солдата: он бы исполнил приказ. Любой ценой. Нашёл бы. Сделал бы. Так, как полагается за предательство и убийство его собственных отца и матери.        Но желания? Желания не было. Словно эти люди были и её родителями тоже, и месть, которую он так яростно искал, оказалась несоизмерима с этим актом.       Они ведь были и ее родителями тоже.       Паузу нужно было заполнить. Гермиона ухватилась за самый несуразный и одновременно самый экзистенциальный вопрос, на который, возможно, только он в этом мире и мог дать ответ.       — Я хочу задать вопрос, — её голос прозвучал тише. — Можно?       Драко моргнул, смахивая с себя остатки той натянутой откровенности, и, кажется, даже напрягся от перемены в её тоне.       — Если осторожно, — щелкнул он, опускаясь на стул.       Бутылка чиркнула дном по дереву. В этот миг он снова стал похож на того пацана, который впервые пробовал алкоголь на тайных сходках. Открывая для себя странный, искусственный покой. Покой, которого нельзя достичь, когда ты годами бежишь, как загнанный волк, по кругу своих заданий.       — Когда ты умираешь и возвращаешься. Что ты чувствуешь? — она выдохнула слова, почти не дыша. — Каково это? На той стороне?       Он замер, бокал застыла на полпути ко рту. Его взгляд, прежде затуманенный виски и усталостью, стал острым и далёким, будто он смотрел куда-то сквозь стены. Сквозь время и место, где слова бессильны.       — Холодно. И одиноко.       Его слова выпали тихо, опустошённые, как метель, что давно замела все пути в его лёгких и оставила лишь вымороженную пустоту. В них не было бравады. Только плоская, неоспоримая констатация того, что не подвластно обычному опыту. Бессмертие. Вернее, его уродливая, пародийная тень. Он отвел глаза, уставившись на котелок, медленно закипающий над синим пламенем горелки, но видел, кажется, нечто совершенно иное.       — Каждый раз, когда я возвращаюсь оттуда. Я теряю что-то. Что-то прежнее. — Голос его был монотонным, будто он диктовал клиническое наблюдение за самим собой. — Словно меня опустошают. Или очищают. До простой оболочки из мяса, костей и рефлексов. Порой мне кажется, что с каждым разом я становлюсь всё пустее. Теряю то, что наполняет любое живое существо. То, что делает его живым.       Последние слова вышли почти беззвучно, с каким-то оцепеневшим, бездыханным спокойствием. Гермиона услышала это. И поняла. Пусть и не в таком чудовищном масштабе, но она знала это чувство. Одиночество.       Брошенность. Чувство, будто из тебя медленно, по крупицам, выскребли всё самое тёплое, оставив лишь аккуратную, функциональную пустоту.       У неё все эти годы не было близких. Родители остались призраками в другой жизни, любимых она потеряла, а вторая она, её собственное отражение, навещала всё реже. Она буквально истончалась в этом одиночестве, ковыряясь в нём, как ребёнок лопаткой в песочнице, где не с кем строить замки. Играть-то хотелось. Отчаянно.       И теперь, глядя на Малфоя, она видела то же самое, лишь доведённое до абсолютного, леденящего предела.       Он возвращался с того «острова» небытия как робинзон, годами скитавшийся в полном одиночестве и начинающий забывать звук человеческого голоса.       Он боялся, что однажды, вернувшись в очередной раз, уже не вспомнит, как быть частью чего-либо. Он станет окончательным изгоем — не потому, что его изгонят, а потому, что он сам навсегда утратит ключ к двери в общий мир.       Вечным, одиноким странником в собственной, вымершей вселенной.                 Гермиона потянулась вперёд, как цветок к свету. Но не к солнечному, а к лунному, холодному и притягательному в своём опасном сиянии. Она не заметила, как и его лицо оказалось на чертовски близкой дистанции. Они замерли почти на одной линии. Почти вплотную, разделённые лишь тончайшей плёнкой наэлектризованного воздуха.       Она видела, как он не отрывал от неё глаз. Смотрел и сравнивал с чем-то редким и хрупким. С растением, внесённым в алхимический трактат под грифом «ядовито и прекрасно». Он боялся прикоснуться, зная, что может отравиться. И в то же время хотел — именно потому, что оно прекрасно, именно потому, что оно запретно. Уничтожить такой цветок было бы кощунством даже для него, даже если бы он никогда не признался себе в этом.       Девушка не заметила, как расстояние между ними сократилось до предела. Её сердце забилось частой, гулкой дробью, как марш солдат на параде, заглушающий всё вокруг. Желание коснуться его влажных губ стало почти физическим. Губ, на которых ещё теплился привкус жжёного виски с мёдом, тёплых от крепкого напитка, теплее, чем тогда, в лифте.       Но они были уже как две элементарные частицы на орбите. Обречённые на притяжение.        Это почти длилось вечность.                 Его рука поднялась, коснулась её запястья. Лёгкий, скользящий мазок, будто он поправлял невидимую нить. Затем пальцы задержались у виска, у неубранных кудряшек, что спутались в тугой, живописный беспорядок.       В этом прикосновении не было колючей проволоки, не было скрытых ловушек.        Пальцы задержались на линии её челюсти. Между ними пробежала тихая искра. Не метафорическая, а почти физическая, сухая и резкая, как удар статики. Он дёрнул руку назад, будто обжёгся, и вернул её к бутылке, сделав долгий, почти отчаянный глоток. Давая ей — и себе — право снова дышать.       Потом он оттолкнулся от столешницы, поднялся со стула. Движение было тяжёлым. В его позе читалась досада — досада человека, который должен развернуться и уйти с этого луга, с поля ландышей, которые так хочется сорвать. Но нельзя. Потому что эти цветы занесены в Красную книгу. И единственный способ сохранить их. Не прикасаться.       — Пора спать. И тебе того же советую, — бросил он, и голос прозвучал нарочито плоско, будто ничего между ними не произошло.       Ни искры, ни почти-прикосновения, ни этого густого, немого вопроса, повисшего в воздухе.       Он вышел. Оставил её с сердцем, которое колотилось где-то вне тела, как оторвавшийся и бешено кружащийся маятник. Она была почти уверена. Он собирался её поцеловать. Её. Ту, чьё лицо виновно в смерти его родителей. Ту, которую он должен мучить, а в конце — убить, если прикажет хозяин.       Но он лишь… не стал касаться. Потому что так хотел? Или потому что алкоголь затуманил разум, а трезвая мысль вовремя вернула его в реальность, где прикасаться к грязнокровке — верх слабости, падения, чего-то недопустимого? Возможно, он просто приценился и передумал.       Она не стала долго думать. Поднялась, отправилась в свою комнату, стараясь смыть с себя это ощущение, как смывают пятно со стекла. Нужно было уснуть. Забыться. Наверное, всё ей показалось.       Она уже начала выдумывать то, чего не может быть. Потому что между ними не может быть ничего, кроме ненависти и злобы. Так должно быть. И если что-то изменится, мир, такой хрупкий и опасный мир, в котором они теперь существуют, просто схлопнется.