Часть 30

      2004 г Флешбэк 8       Вода, густая от ароматных масел, обнимала их тела, как тёплое молоко. Медленно, лениво, растворяя в себе гравитацию. Они лежали друг против друга, колени под поверхностью, словно острова в тумане, а пальцы ног Гермионы, поднятые в медленном балете, заставляли воду хлюпать. Тихие аплодисменты их покою.       Драко наблюдал, как капли стекают с её голени. Отблески пара на её скулах — как позолота на античных фресках.       Здесь не было «после». Не было «до».       Вода. Пар. И эти двое.       Он медленно разминал её стопу, лежащую на его груди, пальцы скользили по стопе, проминая каждый выступ, каждый изгиб.       — Мерлин. Ты даже обычным массажем стоп можешь доставить оргазм? — её голос звучал низко, сыро, слишком довольным.       Он ухмыльнулся, и резкие скулы напряглись, будто лезвия под кожей. Она говорила ему это — не первая. Но первая, ради которой он делал, продолжал, возвращался.       Их отношения не скованны обязательствами, но время сплело их в нечто большее — неразрывное, как тень и свет в сумерках. Интим с ним был похож на ныряние в бочку с шампанским. Головокружительным. Обжигающим слизистую. С хмельным удушьем, где тонешь, но не хочешь всплывать       — Просто применяю теорию на практике. Глава 2: Как довести Грейнджер до стона. — рывком притянув ее к себе. Она оказалась верхом, пропустив сдавленное мурлыканье. Пока вода, не в силах сдержать волнение, разливалась по краям ванны.       — За такое я бы отдала все очки Гриффиндора именно тебе… — сквозь поцелуй тянула Гермиона.       То, что он ощущал к ней, давно перестало быть просто расслаблением, снятием напряга. Это было то, из-за чего такой, как он, мог смело говорить: «Согрешил». То, на чьем алтаре, как на заклании, он проклял все свои установки чистоты крови.       Она была как идеальный паразит. Безликий, бессмертный, пожирающий его изнутри под сладким, ядовитым именем: Гермиона Грейнджер.       Пока она инвазивно чекрыжила его душу.       — Как твои поиски с книгой? — Его вопрос грохнул, как выбитая табуретка из-под ног. Она же замела все следы. У него на нее — ничего.       Так зачем он спрашивает?       Может, потому что она нашла её. И скоро пальцы сомкнутся на желанном переплете. Черт. Он знает. Знает все. Заметил. И сейчас, в этом облаке пара, утопит ее. Где ее голова, тело — навеки останутся молодыми, красивыми, недвижными, как мраморный изваяние под толщей воды, что заберет последний вздох.       Но хоть какой то плюс. Быть вечно молодой. Смешно.       Она закусывает нижнюю губу до боли, переводя кроткий взгляд с его влажной ключицы в глаза. Будто протягивая незримую нить контакта, клянясь без слов: не солгу.       — Я не нашла её... Ведь как найти то, чего не существует? — Голос шелковистый, как пар над водой. — Ты же сам это знаешь. Даркхолд — вымысел. Кажется, мы закрыли тему, разве нет, Драко?       — За-кры-ли... — растянул он слоги, будто пробуя каждую на ложь.       Сам-то не верит. Она слабее в защите разума — хоть сто книг проглоти, все равно, она как щенок против волка. Но тогда... почему он лишь спросил?       — Просто хотел убедиться, что ты не настолько глупа, раз всё еще пытаешься найти ее?       Гермиона, что почти уже держала книгу в руках, ответила нервной улыбкой. Она таяла на её лице, как иней на раскалённом стекле. Он всматривался пристально — её маска была безупречна. Нечитаема. Точнее — давала прочесть лишь то, что она желала явить.       Но девушка лишь выдыхает. Даже край маски ее ледяного спокойствия не дрогнул. Она все еще в роли. Даже если декорации рушатся, а сцена тонет в огне.       — У меня её нет. Если ты так не доверяешь... я выпью сыворотку правды. Что бы ты мне поверил.       Драко будто пытался острым взглядом заглянуть ей под веки, выведать спрятанную ложь. Если найдет – приказ Темного Лорда будет исполнен без промедления.       — Раз уж, доверие ко мне нет... – голос Гермионы прозвучал неожиданно твердо, она подняла подбородок в прямом вызове.       О, боже. Она дозволяет голосу взлететь, но лишь в рамках предписанной роли. Пока что Драко слышит лишь мерный бой ее сердца. Глухой свидетель в тишине.       Гермиона напомнила о зелье неспроста. Неспроста была готова осушить хоть целое море этого снадобья.       Пусть каждый уверует. Ее уста изрекают истину. Истину кристальную, незамутненную, что хлынет неудержимым потоком, заполняя слух до самых перепонок, вытесняя саму возможность сомнения.       Пока волшебница годами вливала в себя эту отраву. Дрянь, от которой сводило не только челюсти – корчило все нутро. Каждый орган.       Но именно это и нужно было. Ее тело, закаленное в аду самопытки, под гнетом этих ядов выжгло в себе невосприимчивость к сыворотке правды.       Теперь – железный закон: даже Темный Лорд не вырвет из ее уст правды. Она сошьет любую ложь на раз-два.       Он лишь откинул голову назад, будто устал, но не сдался. Будто все еще держал ее ложь на острие ножа. Может, догадка: если правда сорвется с ее губ, ему придется перерезать ей горло? Тогда лучше остановиться. Не копать глубже.       — Ты же прекрасно знаешь, чем пахнет использование такой тьмы? — Его голова приподнимается, тело скользит по дну ванны с тихим скрежетом кожи о её кожу. Жар нарастает.       Он что запугивает её? Или предостерегает?       — Те, кто пользуются темной магией, гниют изнутри. Становятся уродами и в душе, и в плоти. Думаю примеры приводить тебе не нужно.       Прямое сравнение с их Повелителем. Тьма выела того, как червь. Снаружи, лишь отражение того, что сгнило внутри.       Такая сила всегда выворачивается изнанкой. Она пачкается. Воняет тлением и свежей кровью.       Он знал это — ибо сам был ее порождением.       У Гермионы еще был выбор.       А у него не было. Как и своей воли сделать этот выбор.       — Если твою милую мордочку исказит черная магия уродства, ты мне больше не понадобишься. — Его палец сжимают ее челюсть, большой палец скользит по губам, где жест томный, но с привкусом угрозы. — Если облысеешь, между нами все кончится.       Его губы искривились — жалость и насмешка, словно шепотом в самое ухо.       — Значит, беспокоишься обо мне? Мне лестно.       Гермиона обнажила улыбку, такую голливудскую, ослепительную. Тот самый образ безупречности, что сводил его с ума. От кривых зубов не осталось и следа. Перед ним застыла словно ожившая статуя — идеал, выточенный болью.       Будто сестры из сказки про Золушку, что ломали ступни, втискиваясь в хрустальные башмачки. Только Гермиона кроила себя не ради принца. Ради мести. Ради углей, из которых возродится ее расплата.       — Помни об этом. Когда захочешь предать моего Лорда.       Малфой закусил ее губу. Как поцелуй, как печать. Прощальная метка, выжженная болью. Она ощутила, как его мокрое тело отрывается от нее, горячее, внезапно чуждое. Он встал направляясь из ванны.       Он заботится о ней?       Драко резким, привычным движением затянул полотенце на бёдрах, его пальцы с силой стянули ткань в тугой, неумолимый узел.       — Ты не потянешь Даркхолд. И всё, что в тебе есть ценного — это твой ум и твое личико. Но с ней ты можешь лишиться этого. Помни об этом, когда в очередной раз решишь запачкать руки в тёмной магии.       — По-твоему, я ещё не запачкана? — она ехидно хохотнула, закинув ногу на ногу. Вода в ванне взметнулась тяжёлой, ленивой волной. — Если ты не заметил, тем, чем я занимаюсь… чем мы занимаемся…       Её палец медленно, почти с любопытством, провёл по косой мышце на его животе, уходящей под край полотенца. Движение было на грани ласки и насмешки. Секс с ним и правда был безупречным. Жаль будет терять.       — Смотри шире Грейнджер. То, что ты применяешь Непростительные, это детские шалости по сравнению с тем, что питает таких, как Тёмный Лорд. Или с тем, что питает артефакты вроде Книги мертвых. Вот что такое истинная тёмная магия. Она не служит. Она пожирает. Заглатывает с потрохами, давая иллюзию силы, а сама внедряется в мозг, как паразит. Он насытится и выбросит пустую оболочку. И да, ты станешь уродом. Изнутри. И снаружи. Это лишь вопрос времени.       Малфой поднял лицо к зеркалу, поправляя прядь волос. Его пальцы, холодные и точные, провели по линиям скул, по гладкой коже, которую он так тщательно сохранял. Он-то знал о тёмной магии всё и прежде всего, знал цену её уродства.       Но она, судя по взгляду, лишь рассеянно скользившему по его отражению, либо додумывала своё, либо вовсе игнорировала его слова. Что он пытался доказать? Она уже держала в руках билет на тот самый старт, к которому шла годами. Месяцами. Всей своей израненной волей.       Она только что получила его и не собиралась меняться. Даже ради него.       Что было между ними? Она и сама не могла бы ответить. Лишь ворошила в уме обрывки букв, надеясь собрать из них слово, которое что-то прояснит.       Любовь?       Но что, если ей не нужно ничьё объяснение. Ничья помощь. Что если она, наконец сделает всё сама — не позволив никому встать на пути. Даже если этот кто-то пришёл под маской заботы. Даже если это будет попытка её спасти.       Она знала лучше. Она шла к этому слишком долго. Даже это странное время с Малфоем, затягивавшее её в состояние, которого она не могла определить, не могла назвать. Оно не должно было её отвлечь.       Гермиона положила голову на край ванны, подперев щёку ладонью. Вид получился блаженный и одновременно созерцательный. Так смотрят на что-то давно знакомое, но вдруг увиденное впервые. Она должна была спросить это раньше. Времени оказалось так мало. Или она просто устала ждать.       — Ты предашь своего Лорда ради меня. — Слова упали в тишину, как камни в глубокий колодец.       Малфой не опешил. Но то, как замерло его тело, как он перестал рассматривать её — выдало с головой. Она достигла своей цели. Задела то, что нужно.       — Если я попрошу.       — Даже если взмолишься, мой ответ — нет. Выкинь этот бред из головы.       Драко отвернулся, давая понять: он не предаст Лорда. Не ради неё. Но где-то глубже, в печёнках, на каком-то животном уровне, который невозможно контролировать, засело сомнение. Там, где даже если бы он захотел — не смог бы предать. Тем более ради неё. Или всё же просто не мог этого сделать, не отцепив поводок, который держал его на привязи все эти годы? Но сейчас он твёрдо мог сказать: нет.       Он ожидал увидеть в её глазах печать обречённости и безутешность. Ту самую, что видел в тех, кому отказывал раньше, за кем бегали такие, как Паркинсон в школе, или Астория, что заглядывала в рот, ловя каждое слово.       Но, посмотрев на её голову, так безмятежно покоящуюся на краю ванны, он не увидел ничего из этого.       Тишина между ними стала гуще. И в этой тишине было что-то страшнее любого отказа.       — Ты любишь меня, Драко?       Он кашлянул. Молчание.       — Простой вопрос, — тихо сказала она. — Да или нет.       Чистота вопроса против грязи их правды.       Пока Драко впервые за всё время ощутил, как язык прилип к нёбу. Слово «да» застряло в горле колючкой. «Нет» сгорело на губах пеплом. Теперь это не просто диалог — поединок молчания, где ванна стала ареной, а несказанное слово — оружием. Гермиона знает, что спросила невозможное. Драко понимает, что любой ответ будет предательством. Либо себя, либо её.       Будто молочная кислота прожигает его легкие — ожогом от несказанного. Но он знает, что ответит. Что должен.       — Нет…       Тогда почему так неуверенно?       — А я люблю тебя.       Она бросает фразу легко, как сирена, поющая гимн обреченным. Словно шелковая петля на шее моряка, что заманила его в Бермудскую бездну. Красивую, неотвратимую, и уже не отпускающую.       Всего лишь отдых с ней. Разрядка.       Но почему его ответ горит в его глотке кислотным дождём?       — Тогда ты полная дура, Грейнджер. Потому что между нами ничего не может быть кроме секса. Я думал, ты это понимаешь.       Он уходит, словно не выносит смотреть ей в глаза. Или не выносит того, как она пялится на него не моргнув. Его сложно смутить, но её взгляд. Тот, что не сомкнул веки, и он не мог прочесть, что в нём. Обида? Злость? Пустота?       Но проходит секунда и она возвращает ту самую безутешность, тот любовный взгляд, которым смотрела на него минуту назад.       И впервые он не мог ответить на вопрос, что чувствует, глядя на неё. Или, может, просто не мог признать, что его ответ сказан неискренне. Вырван с мясом, наспех, и не звучит его языком.       Гермиона задала вопрос не для него. Не для ответа. Она знала. Ей нужна была не его реакция — а своя. Проверка пульса на месте ли предательство.       Она фыркнула скорее от жалости к себе. Точнее, от жалости к неверно сделанной ставке. Единственное, что ей было по-настоящему жаль и обидно. Не его отказ в ответ на признание. Не его уход.       Время.       Время, которое она потратила на него.       Вот что скребло под рёбрами острым, невыносимым. Вот что заставляло сжиматься зубы до скрежета. Не любовь, не разбитое сердце, а осознание, что эти месяцы, эти усилия, эта ложь самой себе могли бы быть потрачены на что-то другое. На что-то, что имело бы смысл.       А он — просто пустой билет. Скомканный и выброшенный.       Девушка, державшая Даркхолд, осознала: Малфой — последняя необратимая точка. Крест на карте пути. И ей нужно было понять: осталось ли в ней что-то, что хочет остаться с ним?       Поэтому, когда он выдохнул «нет» — внутри не дрогнул даже ветер.       Пустота.       Абсолютный вакуум.       И тогда в этой беззвучной тьме вспыхнул сигнал. Красный свет. Пора. Теперь, когда она готова скинуть шахматные фигуры, расчищая путь плану уничтожения Тёмного Лорда…       Если Малфой встанет у неё на дороге она без колебаний смахнёт и его фигуру с доски. Или это лишь самообман? Оправдание для сердца, что упрямо шепчет: «Отложи его конец»?       Гермиона будет оттягивать. Ставить его фигуру в самый конец очереди. Тайно надеясь: что он сам сорвёт с руки Чёрную Метку, что он опередит её удар и ей не придётся убивать его. Потому что начинать она будет с его отца.       С Люциуса Малфоя.       Мага чьи руки по локоть в крови её близких. Чья смерть лишь первый камень в мостовой, ведущей к ублюдку выше.       Она ждала, что его слово «нет» пробьют её насквозь. Вызовут сдвиг — хоть зуд чесотки под рёбрами, хоть внезапную тошноту в солнечном сплетении. Хоть что-то, что заставит её сжаться, вжать ногти в ладони или невольно прикрыть грудь, будто от удара.       Но не было ничего. Ни единой трещины. Даже дыхание не сбилось.       Его ответ отскочил от неё, как пустой звук. Глухой, бессмысленный. Исчез где-то в толще безразличия, тяжёлого, как тонны спрессованного цемента. Она просто не почувствовала ровно ничего.       Внутри — опустошение.       Как комната с ободранными до бетона стенами. Голая, серая, без намёка на штукатурку. Ничего не осталось, что могло бы зацепить взгляд или мысль. Только сухая, пыльная плоть камня и тишина.       Темнота ночи взорвалась шорохами. Они множились, превращаясь в предвестников чего-то неотвратимого. Часы на стене замерли, остановив время на трёх часах ночи. Стрелки застыли, словно капли крови на белом циферблате.       Ледяной ветер из распахнутой форточки пробирал до костей. Той самой форточки, что Драко открывал после бурной ночи, чтобы остудить разгорячённое тело. Теперь этот ветер казался дыханием смерти, просачиваясь сквозь щели, наполняя комнату могильным холодом.       Разлепив сонные глаза, Драко с трудом сфокусировал взгляд и осознал. Рядом никого, только сиротливо вдавленная подушка.       На ней должна была спать Грейнджер. Девушка, переступившая порог его дома. У Люциуса было задание от Темного Лорда, мать далеко в безопасности, и Минор был в полном распоряжении сына. Потому-то он так легко позволил Гермионе разделить с ним постель, зная, что на рассвете прогонит ее. Но рассвет так и не наступил, а ее уже не было. Легкая тревога кольнула мысль: неужели она решила исследовать его дом? Или все же покинула его? Впрочем, это не имело значения.       Драко попытался подняться, но язык во рту отяжелел. Он потянулся к бокалу, который они распивали вместе, и в этот момент понял: вино было отравлено.       — Грейнджер... я убью тебя.       Он рванул на её поиски, но тело слушалось плохо, каждое движение давалось с чудовищным усилием.       Выйдя в коридор, не понадобилось и секунды, чтобы понять: в доме, кроме них двоих, кто-то ещё.       Свечи теплого света освещали поместье, безоговорочно говоря о присутствии Нарциссы. Только она любила этот теплый свет, распорядившись, чтобы даже ночью он не гас. Возможно, так она пыталась защитить семью, создать уют в доме, но истинная причина крылась глубже.       Нарцисса всегда считала, что тьма несет зло, а свет – символ защиты и надежды. В детстве она рассказывала сыну легенды о том, как темные силы боятся света, и она верила, что если в доме всегда будет гореть свет, никакие беды не проникнут сквозь его золотистый ореол.       Но Драко знал, что матери здесь быть не должно. Она теперь жила далеко, вела хозяйство во Франции, в бастионной крепости, что сын лично возвел для нее, чтобы оградить от тех ужасов, которыми занимался он и Люциус в службе Темного Лорду. Поэтому в родовом поместье она появлялась редко.       Драко стал спускаться по витиеватой лестнице, что-то тянуло его к родительской комнате. Он совершенно не представлял, что мать сюрпризом приехала к нему вечером и сейчас спала в комнате с отцом.

***

      В своей комнате Люциус дремал в объятиях Нарциссы. Он встретил ее, и она хотела сделать сыну сюрприз. Волшебница, не дождавшись сына, улеглась спать. Переезд вымотал ее, она даже не знала, что Драко поздно вернулся домой, да еще и не один.       Треск поленьев и горестный скрежет огня, будто оплакивающего увиденное сквозь каминную решетку. Люциус вдруг задергался в жестоких конвульсиях.       Алая, темная вишня крови хлынула из пульсирующей сонной артерии, куда вошла палочка в форме острого клинка.       Кровь хлынула из артерии. Люциус захрипел и затих. В последнее мгновение жизни он успел увидеть глаза, принадлежавшие Гермионе Грейнджер. Она нависала над ним, и в ее карих глазах пылал лесной пожар безумия, пожирающий остатки разума, словно пламя сухую листву.       Смотри же. Пусть мои глаза станут для тебя последним.       Ее взгляд, раскаленный докрасна, впился в корчащуюся фигуру. В того, кто...       ...замучил Артура до последнего хрипа.       ...в чьих руках запеклась кровь Джинни.       Гермиона видела это. Этот "последний штрих" на кровавой картине.       Это был её тщательно продуманный план. Воспользовавшись его сыном как ключом, она проникла в их дом, когда двери были гостеприимно распахнуты. Убить одного из сильнейших волшебников – задача не из легких. Но когда он погружен в глубокий сон, не подозревая, что в его доме затаился палач с острым топором, всё становится возможным.       Теперь он отплатил кровью. Гермиона взяла эту плату.       Люциус лежал совершенно беззащитный в объятиях сна, не ведая о своей участи. И теперь она, словно сама смерть, отправила его в вечное забытье. В цепкие объятия вечной тьмы.       Гермиона наконец ответила на свой главный вопрос.       Вот что чувствовали те, кто мучил её и её друзей. И это действительно было приятно. А когда они все заслужили это — приятно вдвойне. Что-то в этом было. Что-то первобытное, тёмное, от чего хотелось бы откреститься, но тело помнило каждую секунду.       Она вспомнила, как годами возносила молитвы к небу, к богам, в которые не верила: зачем я всё это выношу? За что?       Теперь ответ есть. Ради этого. Ради эйфории, с которой Люциус бьётся в спазмах у её ног. Ради того, чтобы он увидел — грязнокровка одолела его.       Гермиона ощущает, как пустоту внутри нее заполняет некая ядерная сила. Она наконец чувствует себя живее.       Кажется, живее…       Она убила Люциуса Малфоя, первого в ее списке тех, кто должен ответить за смерть ее любимых. С книгой в руках Гермиона перешла в наступление.       Она опустила палочку, намереваясь трансгрессировать, но внезапно проснувшаяся Нарцисса, вероятно, притворявшаяся спящей. Попыталась атаковать.       Гермиона ловко отбила её, среагировав так быстро, что не заметила, как не отбросила заклинание, а перенаправила его обратно.       — Нарцисса... Кто просил тебя лезть...       И вот, на запачканной кровью кровати стало ещё больше крови. Женщина судорожно ухватилась за распоротую плоть. С хрипом она упала с кровати.       Гермиона, понимая, что не хотела убивать её, обошла тело. Мысль о спасении пронеслась так же быстро, как и угасла. Она подняла палочку, надеясь залечить рану, но почему-то медлила.       Ты не должна ей помогать. Она тебе никто. Ты убила того, кого хотела. Пора уходить.       Она лишь случайность. Не стоящей твоей помощи.       Вспышка. Взрыв в воздухе. Удар, пробивший периферийное зрение – пылающий ком, готовый поднять комнату дыбом. Волна жара по спине, точно зверь дыхнул раскаленной пастью.       Гермиона впилась взглядом с Драко. Он стоял как вкопанный в дверном проеме. Глаза ловящие кровавый, грязный хаос убийства. Ту самую картину, которую, по ее мнению, заслужила его семья. Вся. До последней гадкой капли.       — Не трать на меня время. Ее. Ты еще можешь спасти…       Но сможешь ли?       И в облаке дыма она исчезла, оставив после себя аромат, напоминающий уксус с горьким перцем. Символ боли и страданий, и оттенок её решимости.       Драко не сразу понял её слова. Но, сделав шаг и прижав кулак к губам, он увидел, что Люциус мертв. Приблизившись, увидел четче, что под кроватью бьется в агонии его мать. Его сердце будто выключили. Как щёлкнувший тумблер.       Драко рванулся, рухнул на колени рядом. Руки впились в ее тело, взметнув его на свои дрожащие колени.       Вращение планеты замерло. Звуки выцвели. Осталось только это. Дробная дрожь в его руках, впивающихся в ее спину. Горячая влага ее тела, проступающая сквозь ткань, расползаясь по его рукавам.       Но никто, кроме него, не поможет. Жизнь из матери стремительно утекает, и только его магия может остановить это. Драко заносит палочку, начиная плести заклинание, возвращая кровь в её тело.       Слёзы стояли на границе, но не решались вылиться, словно сами верили, что он спасет её. Заклинание исцеления становилось всё мощнее.       Драко приподнял её голову выше, словно так ей будет удобнее дышать. Но Нарцисса лишь пыталась поднять руку к лицу сына, и все её усилия были тщетны. Будто на неё нагромоздили гору камней, не позволяющих коснуться ребёнка.       Последние попытки.       Но сколько бы он ни старался, мать уже не слышала ни его шёпота, ни его мольбы держаться.       — Мама… — Драко мотал головой, отказываясь принимать её смерть. Он крепко обнял её, готовясь аппарировать в больницу.       Но было уже поздно.       Её безжизненная рука, упавшая на пол, говорила громче любых криков. Она была мертва.       Драко так и просидел, обнимая холодное тело, слушая завывание птиц за окном, которые, казалось, оплакивали хозяйку дома.       В этот момент Драко осознал. Он спасал их от Тёмного Лорда, но не смог спасти от грязнокровки.