Часть 31

      Гермиона сидела, уставившись в кружку с остывающим облепиховым чаем, будто входила в лёгкий транс.       В комнате становилось холоднее. Странный, проникающий в кости холод, который, казалось, чувствовала только она. Девушка бегло провела по себе палочкой, шепнув согревающее заклинание. Её тело начало остывать, будто изнутри, и это её тревожило.       Гермиона снова и снова прокручивала в голове последние события. Избавить Драко от пуповины, связывающей его с Реддлом, возможно, тогда он откажется убивать вторую Гермиону?       Она не желала ей такой смерти. Да и никому не желала. Каким бы отъявленным подонком ни был человек, как бы сильно она ни хотела его исчезновения из своей жизни. С той исступлённой жаждой крови, с какой врагам желают гибели, смерти она ему не желала.       Гермиона была вполне способна на вспышки гнева. Она могла быть резкой, могла быть жестокой на язык, могла — как когда-то с Скитер — запереть обидчика в банку, дать волю своей тёмной стороне. В ней определённо было что-то тёмное. Что-то завистливое.              Что-то, что умело ненавидеть. Но это «что-то» всегда оставалось в пределах границ, которые она сама для себя выстроила. И никогда не распространялось на насилие в его чудовищных формах.       Она не могла свыкнуться с мыслью, что Миона — это отражение всех её тайных фантазий, которые она сама себе не могла даже вообразить. Тех, что прятались в самых тёмных закоулках души, куда Гермиона боялась заглядывать.       Она много раз думала о второй себе. Представляла, какой могла бы стать, если бы позволила горю сожрать себя целиком. Порой винила себя за то, что та стала такой. За то, что не осталась с ней. За то, что Гермиона не удержала её, не смогла предотвратить раскол, не удержала за руку в тот момент, когда та делала свой страшный выбор.       Ещё одно качество, въевшееся в кровь, винить себя. За всё. За всех.       Но в одном Гермиона была непоколебимо уверена: она не даст Малфою навредить Мионе. Не позволит. Даже если он считает, что она заслужила. Даже если та сама рвётся к этому финалу.       Вчерашний вечер. Она снова и снова прокручивала в голове ту ситуацию, тот диалог. А потом был сон. Странный, навязчивый сон, в котором тот несостоявшийся когда-то поцелуй с Малфоем всё же случился.       В её фантазиях он был не яростным, а долгим и медлительным. В том сонном пространстве не существовало ничего, кроме них двоих. Она попыталась вытолкнуть этот образ, этот призрак чистоты и облегчения, даже понимая его иллюзорность.       Чтобы прогнать холод, девушка сняла с шеи кулон, щёлкнула крошечным замком. Внутри, на уменьшенном, оживающем изображении, снова были они втроём. Рон толкал Гарри в плечо, она делала вид, что строго журит их, а потом все трое рассыпались смехом. Тепло от этой памяти, яркое и живое, согрело её пальцы сквозь холодный металл.       Она не могла поверить, что хотела того поцелуя наяву.       Ругала себя за эту слабость, за то, что позволила себе повиснуть на враге из-за капли мнимого внимания. Это не могло быть падением. Не должно было.       Но это и не было падением — это было узнаванием. Она постепенно открывала его с неизвестной, почти запретной стороны.       Она ловила себя на сходстве — он тоже был одинок, даже в толпе.       Теперь в запутанном пазле его натуры, который она собирала буква за буквой, появился ещё один фрагмент. Ещё одна страница в книге, которую она читала почти вслепую.       Девушка представила его жизнь с жестокой ясностью: существование, лишённое своего «я». Он был зависим от команд Тёмного Лорда не по выбору, а по самой своей природе, изменённой магией. Теперь всё вставало на свои места с леденящей, кристальной ясностью: почему Малфой, обладая такой силой, оставался слугой Реддла. Её теория нашла жуткое подтверждение — он не мог иначе.       Он был привязан к нему, сросся на уровне воли, неспособный ослушаться или предать, даже если бы отчаянно этого желал. Тонкая, но неразрывная солдатская привязь: солдат не может пойти против своего генерала, когда его собственная воля — лишь эхо чужого приказа.       Теперь всё обретало пугающую, реалистичную форму. Малфой хотел избавиться от этого облика не только из-за внешности. Далеко не только. Его истинной клеткой была эта связь.       Она даже не знала причин, по которым он изначально пошёл на эту сделку. Что заставило его принять такое? Но факт оставался фактом: теперь он в этой ловушке, и выбраться из неё самостоятельно не может.       И только она могла дать ему выход. Лечение — это не просто возвращение человеческого облика. Это попытка перерезать невидимые нити, выковырять якорь чужой воли из его существа.       Мысль перенесла её к себе самой. Она ведь тоже в какой-то степени иная. Заточённая в своей собственной «коробке» — тесном, душном пространстве мести, где с каждым днём всё труднее дышать.       «Миона» — это она? Или «Гермиона», которая сейчас размышляет, — это и есть та, другая? Они так и не разобрались, не нашли ответа.       Какое заклинание они применили тогда? Что стояло за его словами? Ведь это был первый раз, когда Гермиона сотворила нечто, не представляя последствий произнесённого. Магия, вышедшая из-под контроля рассудка.       И главный вопрос, висящий в воздухе тяжёлым, неразрешимым туманом. Кто из них настоящая Гермиона Грейнджер?       Та, что была изначально, оригинал? Или они обе — лишь его искажённые отражения? Этот вопрос так и оставался неразгаданным, запертым на маленький ключик в глубине души, будто в самой тайной и прочной шкатулке.       Все эти годы, с тех пор как Миона откололась от неё и исчезла, Гермиона могла лишь пытаться переубедить её. Кричать в пустоту, молить остановиться.       Она понимала: её второе «я» играет со смертью в игру, где партия разыгрывается не на часы, а на годы, а противники — самые опытные шулеры. Но когда Миона явилась с вестью, что уже там — в самом логове змей.       Гермиона старалась не думать о том, что её половине пришлось преодолеть, чтобы проникнуть туда. И о том, что ещё предстоит совершить.       Смогла ли бы Гермиона Грейнджер. Та, изначальная, с твёрдыми принципами и страхом в глазах — совершить подобное? Быть такой?       Каждый раз, когда этот вопрос возникал, она упиралась в стальную, глухую стену собственного неприятия. Она отказывалась осуждать Миону, хоть и не разделяла её методов. В ней она видела ту, чья жестокость почти оправдана. Месть стала для Мионы не целью, а приправой, которой она заправляла любое действие, превращая его в горькое, обжигающее блюдо.       И это пугало. Гермиона боялась, что эта чёрная дыра затянет и её. Но ещё больше она боялась думать, что Миона её бросила. Хотя факт оставался фактом: первое время, живя одна, она задыхалась от одиночества.       Она ведь тоже потеряла всех — друзей, родителей, весь свой мир.       Конечно, она старалась не сравнивать. Миона пережила куда больше и помнила всё. Каждый скол, каждую трещину на душе, в то время как Гермиона оставалась сравнительно чистой, как бутон, не знавший грязи.       Но всё же. Она была той, что в одночасье лишилась всего и была вынуждена прятаться, полностью отказавшись от жизни, которую так любила. Страннее всего было то, что она будто разучилась скорбеть и жаловаться. Давила тоску в себе, хотя одиночество ломило грудь настоящей, физической болью.       Ирония заключалась в самой её сути: имея на планете себя вторую, буквально родственную душу, она оставалась абсолютно одинокой. Миона её покинула. И теперь у неё не было даже себя.       Её взгляд снова, непроизвольно, упал на Пророк. На вырванную страницу с некрологом: Астория Гринграсс. Гермиона ненавидела эту ведьму и желала ей прочувствовать ту же боль, что та когда-то швырнула в неё проклятием. Но смерть… смерти она ей не желала. Однако Миона решила иначе.       Боялась, что Астория станет той самой первой таблеткой, запускающей необратимую реакцию. Что Миона, а вслед за ней и она сама, как заправский токсикоман, начнёт снюхивать всё, что попадётся на пути. Каждый новый акт насилия, каждую смерть, пока не перестанет различать вкус.       Гермиона не хотела об этом думать. Она пыталась отгонять эти мысли, которые, словно жирные тараканы, копошились в подвалах её сознания, наводя на краеугольный ужас. Ужас того, что Малфой был прав.       Что Миона — действительно другая.       И как бы Гермиона ни отнекивалась, её подсознание уже приняло жуткую истину: Миона — её потусторонняя половина. Искажённый дубль, отколовшийся осколок души. То древнее заклинание не просто разделило их — оно извратило саму суть Гермионы Грейнджер. И смысла сравнивать их больше не было. Они стали разными.       Но как просто взять и вычеркнуть часть себя? Как сказать: «Та, что на свободе, это не я. Не Гермиона Грейнджер. Это нечто тёмное. Холодное. Тот, кто не дрогнет, опустив руки в тёплую кровь, и спокойно прикурит, глядя на затухающий свет в глазах»?       Гермиона прикусила губу до боли. Она слишком долго оставалась в «плену» у Малфоя. Если Миона так легко проникла к Астории, а поместье Гринграсс, без сомнений, было ограждено древними чарами, отсекающими любого незваного гостя, значит, она сумела их обойти.       Асторию нашли в доме. Значит, Миона не просто проломила защиту — она вошла бесшумно и беспрепятственно.       И хотя все теперь были уверены, что это рук дело Гермионы Грейнджер, сама она застыла от другой мысли. Поместье Малфоев — такое же старинное, оплетённое, вероятно, не менее мощными чарами. Если Миона смогла войти к Гринграсс… что мешает ей войти сюда?       А если у неё есть Книга Мертвых, то вопросов и вовсе не остаётся. Она должна была уже прийти. Забрать её, как и обещала.       Гермиона дёрнула головой, будто пытаясь физически сбросить с себя эту мысль, тяжёлую, как каменная плита. Нет, — твердила она себе. Она не бросила меня. Она просто ищет способ вытащить меня так, чтобы не наткнуться на Малфоя. Она не могла просто уйти.       Она отчаянно пыталась не думать обратного, не верила в это. Глупости.       Просто всё обрушилось на неё разом, и теперь сознание, как расшатанный механизм, выплёскивает самые чёрные догадки.       А может, это сам Малфой? Он будто намеренно настраивает их друг против друга. Так ему будет проще — если Гермиона усомнится в своей второй половине, она перестанет вмешиваться. Перестанет мешать, ему выполнить приказ и убить Миону.       Мысль застыла в воздухе. Ядовитая, отравленная, но обладающая страшной, логичной убедительностью.

***

      Гермиона опустила руку, ощутив, как её взгляд, упрямый и острый, будто прилип к точке на теле Драко. Она с усилием отвела глаза на часы. Пора сделать паузу.       Она уже не применяла на нём парализующих чар. Обходилось обезболивающими и наркозом, в который она методично погружала его сознание.       — Как чувствуешь себя? Осталось не сказать, что мало, но значительную часть поражений я вычистила, — она отошла к столу, когда он встряхнул головой, прогоняя остаточный туман.       — Терпимо.             Гермиона даже приготовилась ловить его, если он, как прежде, пошатнётся, потеряв равновесие. Но сегодня Малфой после процедуры был собраннее, живее. В его движениях читалась не просто выдержка, а возвращающийся контроль.       — Как твой облик? — её голос был ровным, профессиональным, но в вопросе вибрировало напряжение. Ей важно было знать, насколько продвинулся прогресс.       — Кажется, помогает. Я давно не питался нифилимом и не превращался. Думаю, это веский признак, что ты справляешься.       Его взгляд коснулся её. Мимолетно, как случайное касательство. Но она отчётливо увидела в нём намеренную паузу, мгновение, когда он позволил себе задержаться на её лице чуть дольше необходимого. Девушка отвернулась, делая вид, что не заметила, будто этот взгляд мог её обжечь.       — Хорошо. Потому что успех есть, — проговорила она чуть резче, чем планировала, и принялась заполнять отчёт о сегодняшнем сеансе.        Перо скрипело по пергаменту, фиксируя каждую деталь, каждый параметр. Она ушла в цифры и записи, как в убежище, стараясь не замечать, как её собственное дыхание ещё не вполне ровно, а на тыльной стороне ладони осталось ощущение, будто кожа всё ещё помнит тепло его тела.       — У меня для тебя кое-что есть…       Гермиона услышала его слова и обернулась. В его руке, зажатый между пальцев, покачивался кулон на тонкой цепочке. Она не успела даже нахмуриться, как он начал объяснять, перебирая звенья холодного металла.       — Тебя пытается убить половина магической Британии. Возьми. Где даже в моем доме тебе не безопасно, как оказалось. Предлагаю средство связи.       Малфой разъединил застёжку, и амулет качнулся. Небольшая, будто бы монетка, с выдавленным рисунком, напоминающим комету. Простое, неприметное украшение, больше похожее на оберег, чем на аксессуар.       — Стукни по нему дважды, и он свяжет меня с тобой. Я смогу узнать, где ты. Хотя бы так тебя не прикончат раньше, чем ты закончишь лечить меня.       Девушка перевела взгляд с амулета на него и прочла в его глазах то, что и ожидала: забота о том, чтобы лечение было доведено до конца. Чтобы те, кто жаждет её головы, не нарушили этот процесс. Но затем он наклонил голову, и его взгляд поглотил её целиком. Не отрываясь, будто выискивая что-то ценное в глубине её зрачков. Словно пойманное в капкан сокровище, которое он боится, что у него украдут.       Гермиона не притронулась к амулету, но в горле пересохло. Он стоял так близко, что, казалось, вопрос — лишь формальность, а действие уже предрешено.       — У меня уже есть… — она машинально коснулась своего кулона, скрывавшего за металлом миниатюрная память о друзьях. — Носить два? И что это? Погоди, он что же с протеевыми чарами?       Малфой кивнул, совершенно не удивившись, что она так быстро разгадала механику.       — Связь с ним через мой, — Драко даже не пришлось вытаскивать амулет из-за воротника. Гермиона и так знала, что на нём постоянно болтается некий кулон, который он носил на груди. Она давно разглядела его, предполагая, что тот связан как-то со звёздами или древней магией рода.       — А тот, что я даю тебе, был когда-то у моей матери. В детстве мама заставляла носить, боялась, что я потеряюсь или попаду в беду.       Слова сорвались с его губ неожиданно. Что-то забытое, детское, на мгновение обнажившее неприкрытую искренность. Он словно приоткрыл дверцу в ту часть себя, которую обычно держал на замке.       — Но теперь пусть будет у тебя. Так мне не придётся искать тебя, когда кто-то решит тебя убить.       — Если я захочу с тобой связаться, я пошлю патронуса, — Гермиона нахмурилась, и только потом до неё дошло. — Да и ты запросто можешь...       Она осеклась. Патронус. Он вызвать его не может. Ей стало неловко, будто нечаянно ткнула пальцем в больное место, упрекнула в чём-то обидном, сама того не желая.       Но она всё ещё не понимала, зачем он даёт ей амулет. Если она захочет позвать его — сможет. У неё же в руках палочка, и он уже не собирается её забирать. Никогда.       — Амулет позволяет сделать это без палочки. Так удобней, — Драко сжал кулон в кулаке, словно нагревая его своим теплом, и протянул ей.       По дёрнувшимся векам стало ясно: он раздражается от бессмысленных вопросов. Будто предлагает ей яд, а она принюхивается, не отрава ли.       Гермиона впервые за долгое время растерялась. Не знала, как реагировать, что сказать. Мысль об отслеживающих чарах мелькнула и погасла — глупая, параноидальная. Она даже за всё время так и не поняла, как сломать чары поместья, вряд ли она далеко убежит. Хотя... после всего, что было, она согласна с ним. Сейчас она как красная тряпка для быка. Для многих магов.       Гермиона замерла, не решаясь взять амулет. Бровь домиком говорила сама за себя.       — Да не отслеживающий он, Мерлин. — Драко закатил глаза с таким видом, будто она сморозила самую нелепую глупость в его жизни.       — Ладно.       Он скользнул взглядом по её шее. Туда, где уже висел её собственный кулон, простая вещица, хранившая тепло её мира. И почти не думая, со свистом снял цепочку со своего амулета.       Прежде чем Гермиона успела опомниться, он уже обошёл её сзади.       Она застыла. Не сопротивлялась, не дёрнулась, не сказала ни слова. Только замерла в странном оцепенении, когда холодное металлическое звено коснулось кожи. Пальцы Драко — она чувствовала их даже сквозь воздух — осторожно отвели волосы в сторону, укладывая их на плечо. Тёплое дыхание на миг коснулось затылка, и мурашки побежали по позвоночнику быстрее, чем она успела их остановить.       Застёжка щёлкнула у неё за шеей.       Теперь на ней висело два амулета. Её — привычный, тёплый, почти живой. И его — чужой, холодный, тяжёлый, только что его рук, хранивший тепло его тела и память о его матери.       Гермиона не решалась повернуться. Не решалась дышать. Она только смотрела прямо перед собой, чувствуя, как два металла глухо стукнулись друг о друга, соприкоснувшись у неё на ключицах.       — Вот теперь — ладно, — голос Драко прозвучал откуда-то из-за спины, глуше обычного.       Осознание пришло вместе с лёгким весом амулета на груди: пока действует их договор, Малфой — её самая надёжная защита. И после всего, через что она прошла, мысль о том, что теперь у неё есть способ позвать его, если случится беда, принесла неожиданное, почти тревожное облегчение.       Она коснулась груди, ощутив под пальцами два холодных металлических диска на одной цепочке. Перебрала их, будто проверяя реальность, и кивнула.       — Я верну его тебе, как только мы закончим.       Малфой отстранённо кивнул, но его взгляд всё ещё держал её, будто не желая отпускать. Лишь через мгновение он отступил, давая ей пространство дышать.       Драко снял с вешалки куртку, перекинул через плечо. Казалось, он измотан до предела и мечтает только о сне. Но не успел сделать шага.       Гермиону будто ударило в спину. Дыхание перехватило. Резко, жестоко, словно невидимые руки сдавили горло. Глаза закатились, обнажив мертвенно-белые белки. Ни крика, ни стона. Только внезапная, леденящая тишина и тело, теряющее опору.       Малфой бросился вперёд. Его лицо стало каменным, но в движениях не было ни секунды промедления. Она хотела ухватиться за край стола, но поймала его руку. Инстинктивно, с силой отчаяния. Он обхватил её, дав свою опору, став щитом между ней и падением.       Лицо парня стало абсолютно пустым, выхолощенным от любой эмоции. Особенно в тот миг, когда её пальцы, судорожно цепляясь за край стола, вдруг впились в его руку. Он не отдернул кисть. Наоборот, его руки замкнулись вокруг неё, создав жёсткий, несгибаемый каркас, на который она могла обрушиться всем весом.       Всё произошло за долю секунды. Она вошла в это состояние так же внезапно, как и вышла. Будто что-то изнутри рвануло её вниз, в какую-то бездонную шахту. А когда отпустило, она захлёбывалась воздухом, как утопленница, выброшенная на берег. Сердце колотилось о рёбра, отчаянно и глухо, точно барабан, заглушающий всё вокруг.       Её взгляд, ещё мутный и не собранный, поймал его глаза. Полностью ошеломлённые, впервые лишённые всякой маскировки.       — Что с тобой было? Эй! — Он приподнял её подбородок, заглядывая в зрачки, быстро, профессионально оценивая реакцию. Его взгляд метнулся от одного зрачка к другому, ища признаки обморока. — Грейнджер! Ты меня слышишь?       — Да… да… — Она откашлялась, голос был хриплым, будто горло проскребли наждаком. — Да… я не знаю… что это было…       Ощущение оставалось тягучим и неприятным. Как будто её на мгновение засосало в вязкую, холодную трясину, а теперь она вынырнула, но плёнка той грязи всё ещё где-то под кожей.       — Стоять можешь?       — Да… — выдохнула она. — Могу. Теперь могу.       Он отпустил её медленно, с преувеличенной осторожностью, будто опуская на землю хрупкую стеклянную фигурку.       — И часто у тебя такое?       — Никогда. — В её голосе звучал не испуг, а полная, тотальная потерянность. Она была в нокауте — не физическом, а ментальном. Это состояние не поддавалось классификации. Никаких предвестников. Никаких аналогий.       — Я могу вызвать целителя тебе…       Только сейчас она осознала, что его рука всё ещё лежит у неё на талии. Твёрдо, почти непроизвольно. Гермиона провела ладонью по лбу, пытаясь собрать рассыпавшиеся мысли. Приступ отступил, не оставив ничего, кроме странного, призрачного эха.       Как от внезапного укола, который уже не болит, но оставляет после себя настороженную, зудящую память в тканях.       Гермиона потянулась к палочке, запуская между ними сложную, мерцающую схему диагностики. Малфой отступил на шаг, но всё ещё оставался настороже.       Готовый в любой миг снова поймать её, если тело вновь предаст. Чары проплывали сквозь неё, излучая мягкое свечение, но не выявили ничего. Ни следов тёмной магии, ни остатков порчи, ни скрытых повреждений. Она была чиста, как стекло.       — Ничего серьёзного. Да и мне уже лучше.       Драко всматриваясь в её лицо. В глаза, в которых больше не плескалась муть обморока, в губы, вернувшие цвет.       — Точно? — спросил он тихо. В этом «точно» поместилось больше, чем в любой диагностике.       — Да. Точно.       Она не отводила взгляд от него. И он не отводил. Где-то в глубине сознания ведьмы хлопнула дверь. Реальность возвращалась.       — Может, это из-за твоего зелья, что я пью? — Она бросила это предположение скорее чтобы заполнить тревожную тишину, хотя уже не раз проводила полную диагностику зелья. Ничего опасного, лишь стандартный витаминный комплекс. Но мозг лихорадочно цеплялся за любые версии.       — Нет, — его ответ прозвучал резко, без колебаний. — Это точно не от него.       В его голосе не было ни грамма сомнений.       Остаток ночи девушка провела в беспокойных раздумьях. Она прокручивала в голове каждую секунду приступа, проводя ментальные параллели с известными ей заболеваниями или скрытыми порчами. Разум настаивал на очевидном: ей следует посетить независимого целителя. Просто чтобы услышать стороннее «вы здоровы» и унять эту изматывающую неопределенность.       Но под рациональным слоем копошилось иное, более глубокое беспокойство.       Мысли о связи с Мионой, о той самой книге, что разделила их, не давали покоя. Она почти физически ощущала внутри себя нечто постороннее. Шевелящееся, настороженное. Однако диагностика упрямо показывала чистоту.       Возможно, это всего лишь паранойя, эхо всех потрясений последних месяцев? Но тревога, холодная и жидкая, продолжала расползаться по телу, пропитывая даже самые простые мысли.       Девушка перевернулась на бок, и её пальцы наткнулись на холодный металл кулона на груди. Осознание его предназначения накрыло новой, странной волной. Малфой, по сути, похититель, удерживающий её здесь, — но вместо наручников или унизительных следящих чар он дал ей это.       Добровольный маяк. Символическую нить, которую она должна была дёрнуть. Эта двойственность сбивала с толку, запутывала чувства, словно ноги в канатной паутине на детской площадке. Чем больше пытаешься выбраться, тем туже затягиваются узлы.       Защита или очередная форма плена?       Право голоса или иллюзия выбора? Гермиона сжала кулон в ладони, чувствуя, как его холод проникает в кожу, смешиваясь с внутренней дрожью. Ответа не было. Была только тишина ночи и два холодных круга металла на одной цепочке. Один как память о прошлом, другой как трос, связывающий её с будущим.

***

      Ощущение было тяжким и липким, как перезрелый фрукт, оставленный на палящем солнце. Драко спал прерывисто, его сон не был отдыхом.       Это был хаотичный, лихорадочный переключатель между мирами. Словно в голове кто-то бесконечно щёлкал выключателем, бросая его из одного кошмара в другой.       Появилась прохлада. Лёгкий, холодный шепот. И её поцелуи.       Гермиона или та, что была на неё похожа. Скорее та, что была с ним в доме. Её губы, то прохладные, то тёплые, скользили по его коже, выписывая сложный маршрут по венам. Бальзам при ознобе. Они лежали в постели, и она провела костяшками пальцев по его скуле. Жест нежности, почти благоговейный.       Её взгляд был подобен медленно раскрывающемуся бутону, ослепительному в своей чистоте. В карих, почти янтарных глазах не было ни злобы, ни тоски. Только бесконечное, тёплое сияние.       Он в полусне поднял руку, чтобы прикоснуться к ней в ответ, но тело предательски отвернулось, вырвалось из этого радушного плена. Следующий поцелуй был уже не прохладным, а обжигающим. Горячим.       Та, другая Гермиона, сжала его подбородок, не позволяя отстраниться. Она была прекрасна, как ночное небо, полное звёзд, но несущее в своих глубинах молнии, готовые спалить всё дотла.       Его тянуло к прохладе, к свежести. К той, что должна была ждать его где-то за спиной.       Он попытался повернуть голову, но пальцы впились в кожу, заставляя смотреть только на неё. Только в её глаза. Она пила его дыхание из его же губ, не оставляя ни шанса, ни глотка воздуха.       И когда ему наконец удалось разорвать этот удушающий поцелуй и рвануться к тому, другому сиянию на подушке. Тошнота ударила в горло едкой волной.       Щека её — той, светлой, тёплой — покоилась в луже алой крови, хлеставшей из зияющей раны на шее. Пропитывая хлопок подушки. Её глаза были открыты, стеклянно-пустые. Мёртвые.       Нет.       Во сне он рванулся вперёд, чтобы зажать рану. Чтобы спасти, остановить кровь, вернуть её с того края, куда она уходила. Но пальцы сомкнулись в пустоте. Воздух. Только воздух.       Он поднял голову и встретился с холодными, змеиными зрачками.       Та, другая, уже снова тянулась к нему. Гибкая, тёмная, неотвратимая. Она плела сети из новых поцелуев, из обещаний, из лжи, которая пахла слаще правды.       А потом она оказалась сверху. Неестественно длинные пальцы развернули его лицо за подбородок, заставляя смотреть только в эти глаза без дна. Ногти впились в щёки — остро, больно, оставляя следы.       — Смотри только на меня, Драко. Только. На. Меня!       Драко проснулся с резким, судорожным вздохом, почти подпрыгнув на кровати. Спина была мокрой, простыня прилипла к коже. Он провёл рукой по лицу, смахивая несуществующий пот.       Сон.       Это был всего лишь сон.       Воздух с силой вырвался из лёгких. Драко откинулся на подушки, глядя в потолок невидящими глазами.       Он спустил ноги с кровати, всё ещё продавливая виски пальцами, пытаясь разогнать остатки кошмара. Утро выдалось дерьмовым. Но мысль, что он голоден, придала сил встать и спуститься на завтрак. Ведь там будет Грейнджер.       Когда он спускался по винтовой лестнице, Тинки встретила его у подножия, приседая в неловком реверансе.       — Завтрак готов, хозяин.       — Где Грейнджер? — имя вылетело раньше, чем он успел подумать. Протарахтело отголоском кошмара, словно он проверял явь на прочность.       Эльфийка затопала босыми ногами по каменному полу — верный признак замешательства.       — Я… я позову её, хозяин. Может, она гуляет где-то…       Она исчезла с тихим хлопком, а Драко остался стоять в холле, сжимая перила.       Минута. Две. Пять.       Тинки появилась снова — одна.       — Я не… не могу найти её, хозяин. — Голос эльфийки дрожал. — Её нет в поместье. Нигде.       — Как нет?       Воздух в комнате свернулся комьями творога, тяжёлыми, осязаемыми, душащими.       Это был не просто кошмар.       Это было пророчество.       Он прижал пальцы к амулету на своей груди. Тому, что был связан с её. Холодный металл молчал.