Часть 4

      Особняк Локвудов сиял, всюду роскошь и фальшь. Сквозь высокие окна лился золотистый свет, смешиваясь с нарядным гулом голосов и томными переливами струнного оркестра. Вечер Основателей был в самом разгаре, а я застыла на пороге в платье цвета спелой вишни, чувствуя, как знакомый холодок страха сковывает горло. Слишком много людей. Слишком много пристальных взглядов.       И тогда его пальцы коснулись моей обнаженной спины. Прохладные и уверенные. Паника отступила, уступив место чему-то острому и пьянящему. — Наше первое свидание, — прошептал Деймон, его губы вплотную приблизились к моему уху. Шепот был густым, как патока, и обжигающим, как запретный эликсир. — Это будет незабываемо.       Его губы легко коснулись виска — мимолетное прикосновение, от которого по телу разлился странный коктейль из огня и нежности. Я утонула в этом ощущении, таком новом и всепоглощающем.       Деймон вел меня по залу, и толпа расступалась перед ним, будто повинуясь незримому приказу. Его рука на моей талии была властной и уверенной, а каждый палец будто прожигал насквозь тонкий шелк моего платья. — Они все на нас смотрят, — выдохнула я, чувствуя на себе десятки любопытных взглядов. — Пусть смотрят, — он наклонился еще ближе, и его дыхание опалило мою кожу. — Пусть видят, с кем ты. Подаришь мне танец?       И мы закружились. Это был не просто танец — это было заявление. Его тело двигалось в безупречном ритме с музыкой, и в каждом движении читалась первобытная, едва сдерживаемая сила. Он держал меня так близко, что я ощущала, каждую мышцу его торса, каждый вдох. Его взгляд не отрывался от моего лица, изучая, как я реагирую на малейшее прикосновение. — Нравится? — его голос был низким, предназначенным только для меня. — Ты и сам знаешь, что нравится, — выдохнула я, и собственная откровенность заставила кровь прилить к щекам.       Его губы тронула медленная, довольная улыбка. Он притянул меня еще ближе, и на мгновение наши губы оказались в миллиметре друг от друга. Воздух между нами наэлектризовался, стал густым и тягучим. Казалось, весь шумный зал растворился, и существовали только мы — его прохладная рука на моей спине, мое учащенное дыхание и этот немой вопрос, витавший в пространстве. — Ты пахнешь грехом и клубникой, — прошептал он, и его нос едва коснулся моей шеи. По коже побежали мурашки. — Опасно сочетание.       Мне не хотелось, чтобы это не заканчивалось, но музыка стихла, и Деймон, все еще не отпуская моей руки, повел меня прочь из зала. Напряжение между нами не исчезло, а лишь преобразовалось, когда он привел меня в кабинет мэра, я ощутила волнение в перемешку с предвкушением. — Посмотри, что я нашел, — он провел рукой над замком старинной шкатулки, и та открылась с тихим, почти магическим щелчком. В потайном отделении лежал изысканный серебряный медальон. Он взял его, и его лицо на мгновение озарилось холодным, безраздельным триумфом. — Сувенир на память о нашем первом свидании. — Это воровство, Деймон! — как ни странно, эта выходка меня не возмутила. Это было новое чувство, что-то на гране дозволенного, но такое притягательное и опасное. — Брось, это безделушка, — он повертел в пальцах резной камень с неподдельным интересом. — Никто даже не знал, что она здесь была.       Но в его глазах горел огонь, не имевший ко мне никакого отношения. Это была тайна, уходящая корнями в далекое прошлое. Острая, нелепая ревность кольнула меня под сердце. «Кому принадлежит это украшение?» — едва не вырвалось у меня. — Злорадствуй, брат! — Деймон наконец оторвал взгляд от своей «находки».       И тут же, словно рожденный из самой тени, возник Стефан. Его лицо было бледным, а глаза — двумя вспышками зеленого льда. — Деймон. Елена. Вы хорошо проводите время? — Превосходно, — Деймон улыбнулся, опуская медальон в карман. Его палец легонько провел по моей ладони, заставляя меня снова вздрогнуть. — Мы как раз собирались вернуться на танцпол.       Напряжение между ними стало почти осязаемым, тяжелым. Они обменялись парой тихих, отточенных фраз, и Стефан с подчеркнутой учтивостью предложил брату выпить. Деймон с насмешкой взял бокал, его взгляд все еще скользил по мне, полный немого обещания. Он отпил, и я увидела, как по его лицу пробежала тень. Легкое замешательство, мгновенная слабость. Стефан ловко подхватил его под локоть. — Прости, Елена, — бросил он мне через плечо. — Кажется, мой брат не рассчитал сил. Пить он не умеет, свежий воздух приведет его в чувства.       Я наблюдала, как он уводил Деймона, чьи шаги стали внезапно неуверенными. Мое сердце бешено колотилось. Что-то было не так. Я ждала. Пять, десять, двадцать минут. Оркестр играл, пары кружились в вальсе, а Деймон не возвращался. ***       Тишина, повисшая у особняка Сальваторе, была оглушительной. Стефан открыл дверь. Он выглядел изможденным. — Елена. Он ушел.       Слово повисло в воздухе, тяжелое и бессмысленное. — Что… что значит «ушел»? — Покинул город. — Голос Стефана был ровным, но в его глазах читалась вселенская усталость. — Он сказал, что ты… маленькое приключение, на которое потребуется больше времени, чем он рассчитывал. У него есть дела поважнее.       Его слова обрушились на меня с сокрушительной силой. «Маленькое приключение». Воздух в легких застыл. Алое платье, которое еще недавно казалось самым смелым выбором в моей жизни, теперь висело на мне дурацким, нелепым нарядом. Вся моя уверенность, вся надежда, что он во мне разжег, рассыпалась в прах. — Нет, — прошептала я, и голос предательски сорвался. — Он не мог… — Мог, — мягко, но беспощадно прервал он. — И сделал. Деймон использует людей, Елена. А когда они становятся не нужны… он их выбрасывает. Забудь его. Ради твоего же блага.       Дверь закрылась. Я осталась стоять одна в холодной ночи. Неужели он использовал меня? Потом решил, что я — пустая трата времени? Слишком долго возиться с «золотой девочкой»? Его прикосновения, его шепот, та опасная близость, что сводила меня с ума — все это была игра? Ложь? Я не хотела в это верить… не могла… просто не могла… Слезы текли по моим щекам, не принося облегчения. Деймон оставил меня…       А в подвале, за массивной дверью, Деймон Сальваторе, погруженный в вербеновый дурман, шептал единственное имя, которое имело значение, — но я не слышала этого. Я слышала лишь грохот собственного разбитого сердца, разрывавшегося от боли и отчаяния.