Часть 5. День рождения – грустный праздник

Всю последующую неделю Николь не вылезала из-за учебников. Первая олимпиада была по французскому. Задание оказались слишком лёгкими. Она ожидала большего, чем просто спряжение французских глаголов и рассказ о природе, из которого нужно вычленить неправильно написание слова. Девочка почти не волновалась, ведь знала этот материал на зубок. Далее шла литература. Пятница. Сложнее, но не менее интересно. Сочинение, факты о писателях, главные темы произведений. Всё это как-то дружно уживалось в светлой головушке Князевой. Даже учительница удивлялась таким знанием московской ученицы. Костя каждый день ждал восьмиклассницу у подъезда, носил портфель из школы и обратно. И... злился... а на что? На то, что он ходил и целовался с Людой, а эта девчонка общалась с Соколом и смеялась с его шуток? «Бред», — говорил он себе. Но в глубине души, на уровне сердца, что-то болезненно сжималось при виде её в объятиях друга, мило улыбающейся какому-то Диме, а не ему... Его это пугало. Сильно пугало. Он же должен ненавидеть, а не колючую ревность испытывать. Помимо непонятных, новых чувств, Вершинин все больше стал ошиваться около 8-го «А» класса, прикрываясь желанием увидеть Саврасову. Она светилась от счастья. А он от того, что находится ближе к той, кому тянуло сердце. Один Дима понимал, что здесь происходит. Он идеально выучил поведение друга за 10 лет школьной жизни. Костя никогда не вёл себя так с девочками. Не оскорблял, не грубил, а потом резко решался носить чей-то портфель и быть поближе. Не хотел угодить, не пытался подружиться с её семьей. Ника ему нравилась. Очень нравилась. Только вот куда деть Люду, которая, сморит на него как на Бога, сошедшего с Олимпа? Ну а пока Вершинин стал более-менее адекватным, Соколов не хотел лезть в этот змеиный кубок. А Дима... паренёк безумно влюбился в восьмиклассницу с зелёными глазами и таким заразительным смехом. Он дарил ей шоколадки, сыпал комплиментами, поддерживал и просто был рядом. Плюсом, также как и Костик, ревновал её к своему лучшему другу. Он знал, что на это нет никаких оснований и с Князевой он «просто друг», но ведь глупому сердцу не прикажешь. 16 октября 1978 год Утро. Темнота за окном. Лишь фонари отбрасывают тусклые моргающие тени на асфальт. Вчера днём и сегодня ночью был сильный дождь. По дороге разливались огромные лужи. Родители разбудили Николь и уехали на работу, прихватив с собой маленькую Танечку. Князева быстро собралась, не став завтракать, и, укутавшись в серое пальтишко, вышла из квартиры в подъезд, пахнущий сыростью и табаком. «Интересно, он опять там стоит?» — пронеслось в головушке девочки, спускающейся на первый этаж. Холодный осенний воздух встретил Николь, как только она вышла из подъезда. Небо серое, низкие тучи нависли над городом, после дождя. Легкий ветерок играл со светлыми волосами. Она поправила шарф и сделала шаг вперед, но тут же замерла. У подъезда стоял Вершинин. Он курил, прислонившись к стене, его темные кудри слегка растрепались. На нем была та самая олимпийка, которая уже казалась не по сезону. Карие глаза, обычно насмешливые или холодные, сейчас казались задумчивыми. Как только Костя заметил Князеву, резко выбросил сигарету и, раздавив подошвой, подошел к ней. — Привет, — сказала Николь, остановившись перед ним. Он кивнул и, не говоря ни слова, взял у неё из рук портфель. Они молча пошли в школу, но сегодня это молчание было каким-то другим. Не враждебным, а... странно спокойным. У входа в школу их уже ждали Дима и Люда. Как только они подошли ближе, Саврасова закричала и бросилась к любимому: — С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ! Дима тут же присоединился, хлопнув друга по плечу: — Семнадцать, старик! Это не шутки! Николь замерла. Она не знала и даже не могла подумать, что у него сегодня праздник. Стояла и чувствовала как что-то неприятное сжимает грудь, пока Люда вешалась на него, целовала, а он, хоть и принимал это, но был где-то далеко. — Спасибо, — буркнул парень, без явной радости в голосе. Князева опустила глаза, внезапно ощущая себя лишней. — Ты знала? — вдруг спросил Дима, наклоняясь к ней и говоря в пол голоса, чтобы услышала только она. — Нет, — прошептала девочка. Сокол улыбнулся и что-то хотел сказать, но Костя посмотрел на Николь. Их взгляды встретились на несколько секунд. В глазах не было насмешки, в них отражалось что-то глубокое. Непонятное. Она смутилась, не понимая. — Пойдемте уже, — резко сказал он и первым зашел в школу, увлекая за собой Люду. Дима вздохнул и покачал головой. — Не обращай внимания, — Дима вздохнул и покачал головой. — Он всегда такой в свой День рождения. — Почему? — Семейное, — коротко ответил парень, не вдаваясь в подробности. Николь кивнула и последовала за ними, но в голове уже крутились вопросы: «Что теперь делать? Поздравить? Или сделать вид, что ничего не произошло?» ***** Школьный двор опустел, лишь редкие ученики кучковались у входа, смеясь и переговариваясь. Князева вышла одна. Люда сбежала с последнего урока, утащив с собой Костю, и теперь она чувствовала странную тяжесть в груди. У забора стоял Дима. Он прислонился к железной ограде, руки в карманах. Как только увидел девочку, улыбнулся. — Одинокая Николька, — подошёл он, легко забирая у неё портфель. — Знаешь, нехорошо как-то получилось, — вздохнула она, прикусывая нижнюю губу. — Я даже не знала, что у него День рождения, и не приготовила подарок... хоть он и дурак. Дима рассмеялся. — Костя действительно дурак. Мы не дарим ему подарки. Он не отмечает этот праздник. Но эклеры с варёной сгущёнкой любит до безумия. Князева замерла. — Серьёзно? — Серьёзно. Они шли по улице, осенний ветер играл в волосах Николь, а в голове уже складывался план. Дима проводил её до дома. — Костя не любит торжества, — сказал он на прощание. — Но сегодня вечером будет в качалке. Если что. Он улыбнулся, кивнул и ушёл, оставив её стоять у подъезда с мыслью об эклерах. Поднявшись и переодевшись, девочка закатала рукава, достала муку, яйца и масло. Она поставила баночку со сгущенкой в кастрюлю с водой и следила, чтобы та не перекипела и не взорвалась. Тесто месила тщательно, чтобы получились идеальные воздушные эклеры. Тепло духовки разливалось по кухне, смешиваясь с ароматом ванили и свежей выпечки. Ника делала это старательно, будто от этого зависело что-то важное. Темнота уже опустилась на город. Включились тусклые фонари. Князева упаковала в аккуратную коробочку свои «произведения искусства», перевязала голубой ленточкой, валяющейся среди украшений. Девочка шла по знакомой дороге к качалке, крепко прижимая к груди подарок. Внутри лежали золотистые эклеры, с пышной начинкой из вареной сгущенки, которые она так старательно готовила. Почему-то очень хотела, чтобы ему по-настоящему понравилось. Сердце бешено колотилось, подходя к двери подвала. Гул голосов и смеха доносился изнутри. Князева глубоко вдохнула, поправила волосы и вошла. Спустилась. Помещение было заполнено парнями. Кто-то качал штангу, кто-то сидел на диванчиках, что-то громко и эмоционально обсуждая. Как только восьмиклассница переступила порог, все взгляды устремились на неё. — О, Николь пришла! — крикнул Девятка и все хором дружно поприветствовали её. Зелёные глаза сразу нашли Костю. Он стоял у стены, в своей олимпийке, с бутылкой пива в руке. Увидев её, он поставил на ящик напиток, медленно выпрямился и пошел навстречу. — Что ты тут забыла? — спросил он без капли тепла в голосе. Николь почувствовала, как ладони становятся влажными, но собралась с духом. — Кость, поздравляю тебя с Днем рождения. Пусть в твоей жизни будут только хорошие моменты, прекрасные люди, любовь и верные друзья, которые никогда не предадут, — тихо сказала она и протянула ему коробочку. — Я... надеюсь, тебе понравится. Пекла сама. Костя взял коробку, покрутил в руках, потом резко, безрадостно и зло рассмеялся. — Ты серьезно? — сжал в руках подарок. — Думаешь, что можешь чё-то хорошее сделать? Тебя сюда никто не звал. Ей стало больно. Снова. Как тогда на кухне. Словно кто-то сжал её сердце в кулаке. Губы дрогнули, но она не проронила ни слова. — Уходи, — бросил он, отворачиваясь. Николь молча развернулась и вышла. Холодный ветер бил в лицо, но девочка не чувствовала его. Ноги сами понесли к детской площадке у дома, где стояли старые качели. Князева села и заплакала. Горькие слезы текли по щекам, падая на руки, сжимавшие колени. Она так старалась, надеялась, что хоть что-то изменится. А он снова её оттолкнул. Опять показал, что она для него ничто. Пустое место. Где-то вдали гудел мотоцикл, смеялись дети, но для неё все звуки сливались в один глухой шум. ***** Костя стоял, сжимая в руках коробку с эклерами. К нему подошёл Паладин. Короткий седой волос, серые мудрые глаза. Руки в татуировках и шрамах. К его словам прислушивались все. Авторитет. — Ты не прав, Костик, — сказал он тихо, но так, что слова прозвучали как приговор. — Девочка старалась для тебя. А ты её отталкиваешь, даже не попробовав. «Не можешь сделать ничего хорошего?» Серьезно? Дурак ты! Просто так обидел малышку. Костя не ответил. Поджал губы. В глазах мелькнуло что-то болезненное. Старшой покачал головой и ушёл, оставив его наедине с коробкой. Вершинин открыл её. Аромат свежей выпечки, ванили и сгущёнки ударил в нос. Он взял один эклер, откусил. И замер. Вкус. Точь-в-точь как те, что пекла его мама. Такие же нежные, воздушные, с той самой сладкой, почти карамельной ноткой. Его мама. Которая умерла в День его рождения. Которая больше никогда не подарит ласку, любовь. Не испечёт эклеры. А Николь... Он резко захлопнул коробку. — Всё, пацаны, я пошёл , — голос звучал хрипло, но никто не стал переспрашивать. Он несся по ночным улицам. «Надо успеть. Надо сказать ей «спасибо». Извиниться за свою грубость». Николь сидела на качелях, поджав ноги. Слёзы почти высохли, но глаза ещё горели, а в груди было пусто и холодно. И вдруг быстрые шаги. Она подняла голову. К ней подбежал Костя и, поставив коробочку с эклерами на лавочку, опустился перед ней на колени, уперевшись в мокрый асфальт. — Николь... — голос дрогнул. — Прости. Пожалуйста, прости меня. Я – дурак! Я не должен был грубить тебе, — задыхался он то ли от бега, то ли от накатывающих эмоций. — Они как у мамы. Он взял её холодные, дрожащие руки и начал медленно тереть своими ладонями, согревая. — Зачем ты это делаешь? — прошептала Николь, не понимая. Он не ответил. Просто поднялся, помог ей встать и провёл к лавочке. Сел рядом и открыл коробку с эклерами. Достал один, протянул ей. — Ешь. Она взяла, машинально откусила. Сладкий вкус сгущёнки разлился по языку. Костя взял второй, задумчиво разглядывая его. — Десять лет назад, — начал он тихо. Голос был хриплым, неузнаваемым. — Моя мама – Галя, начала жаловаться на здоровье. Он откусил кусочек, долго жевал, будто собираясь с мыслями. — Я говорил ей сходить к врачу. Но она...— парень усмехнулся, но в глазах не было веселья. — Отмахивалась. Говорила, что просто устала. Одна тянула меня и пьющего отца-тирана, который постоянно избивал нас. Николь замерла, перестала жевать. — Потом ей стало совсем плохо. Её забрали в больницу, — Костя замолчал, сжал эклер так, что начинка чуть не вылезла. — Онкология. Рак последней стадии. Тишина. — В мой День рождения... — резко вдохнул. — Я пришёл к ней. Она поздравила меня, — голос сорвался. — И ей стало плохо. Я даже... не успел позвать врача. Она умерла у меня на руках. Последние слова были сказаны шёпотом, но Николь услышала их так ясно, будто он кричал. И тогда она увидела слёзы. Они медленно, беззвучно текли по его лицу. Он даже не пытался их стереть, просто сидел, сгорбившись, с пустым взглядом, устремлённым куда-то в темноту. Тишина между ними была густой, как засахарившийся мёд. Почти ощутимой. Николь осторожно отодвинула коробку с эклерами в сторону и пододвинулась ближе. Потом, не говоря ни слова, обняла его. — Ну, ты же не знал, что так получится, — прошептала она, чувствуя, как его плечи напряглись под её ладонями. — Мне так жаль... Он на мгновение замер, будто не веря, что кто-то может его обнять. Что она его обнимает. Потом резко вдохнул и обнял её в ответ, так крепко, что ей стало трудно дышать. Его руки дрожали, но он не отпускал. — Прости, — прижалась Князева лбом к его плечу. — Я не хотела напоминать тебе про маму. — Ты не виновата, — он отстранился, чтобы посмотреть ей в глаза. В голосе не было привычной колкости. — Ты... — запнулся. — Ты вернула меня в детство. В то хорошее, чё было в нём. Они сидели так ещё мгновение. — Николь, я виноват. Прости за все грубости, за все колкости. За неподобающее пацану поведение. — Я прощаю тебя. Не злюсь, — уголки пухлых губок слегка дрогнули в подобии улыбки. — И ты прости меня. Они поднялись с лавочки. Костя взял коробочку с эклерами, бережно прижимая к груди. Они шли медленно, плечо к плечу, не касаясь друг друга, но теперь тишина между ними была не тяжёлой, а лёгкой, как осенний ветер. У её квартиры Вершинин остановился и повернулся. — Спасибо, — сказал он. Потом быстро, но крепко обнял её и сразу же отпустил, будто боясь, что передумает. — Спокойной ночи, т... Царевна. — «Царевна»? — улыбнулась она, приподнимая бровь. — Почему? — Потому что ты из Москвы, любишь читать книжки и такая же... — замолчал он. — ...красивая. Щечки девочки начали розоветь. — Ну хорошо. С Днём рождения, кудряшка, — она улыбнулась. Они разошлись. Ника зашла в 37-ю квартиру, а он прошел вверх по лестнице в 40-ю. Двери закрылись. Сегодня что-то между нами из изменилось. Что-то, что больше не даст им снова стать врагами. А ведь всему виной были обычные эклеры, испеченные с любовью и заботой, которая вернула его в детство.