Часть 17. Пять лет

Некоторые герои в данной главе взяты с разрешения из фф: «Последняя любовь || Кащей» от _rishaaa_ Также события будут пересекаться. Приятного чтения ❤️ 17 января 1980 год Несколько недель ожидания тянулись уж больно медленно. В камере стены давили на него, а дни сливались в одно серое пятно. Он изводил себя. От бессилия. От мысли, что Царевна где-то там. В опасности, а он здесь и ничего не может сделать. Сердце разрывалось на части. Настал день суда. Его ввели в зал. Костя пробежался глазами по присутствующим. Лена. Она сидела в третьем ряду. Глаза красные от слез. Сын улыбнулся ей и подмигнул, давая понять, что всё хорошо. Когда его вызвали, спокойно проговорил заученные слова. Адвокат пытался смягчить приговор как мог, выдвигая аргументы. — Убийство по неосторожности, — заключил судья, стукнув деревянным молоточком. — Смягчающие обстоятельства. Пять лет колонии общего режима. Подсудимый Константин Сергеевич Вершинин переводится в Казанскую тюрьму номер 1. «Казань... видимо, Паладин постарался», — пронеслось в его голове. Взглядом встретился с мокрыми глазами мамы и тут же отвел свои, глядя в окно зала, где светило зимнее солнце. Было больно. «Пять лет. Без них. Но где-то там, в этом огромном мире, Николь. Знай, я выйду и всё равно найду тебя, даже если придётся пройти через весь этот ад». Первым же рейсом он был отправлен в родной город в сопровождении двух милиционеров. 18 января 1980 год Тюрьма номер 1, именуемая «Казанкой» Дежурный выдал ему спальный комплект из одеяла, матраса и подушки. Провел к камере, в которой он должен был провести свой срок. Открыл и буквально втолкнул внутрь зеленого Костика. Взгляд трех сокамерников, играющих в нарды, сразу остановился на подкаченном пацане. — Здравствуйте, — уверенно сказал Вершинин. — Ну здорово, — ухмыльнулся один из них. Встал и пошёл на него. — Я здесь главный. Трюм. Ты будешь жить по моим правилам. Усёк? — Чё? — смутился Костя. — Мужики, ды он ещё и не понимает нихуя, — рассмеялся. Те двое ухмыльнулись и поднялись с лавочки, так же направляясь к ним. — Сейчас мы тебе всё подробно объясним. Один из них вырвал сверток с вещами и матрас, кинув на свободную шконку. Взгляд Вершинина перебегал по каждому. Удар пришелся неожиданно, но паренек успел увернуться. Трюм тут же схватил его, начав придерживать за плечи. — Ты нихуя не сделаешь, малец, против нас, — рассмеялся мужик постарше, замахиваясь и ударяя кулаком в живот Универсамовскому суперу. Костя испустил болезненный стон, попытался вырваться из крепкой хватки держащего. Следующий удар пришелся в солнечное сплетение. Затем в челюсть. Они били, не разбираясь. Кулаки летели в виски, лицо, тело. Во рту появился металлический отчетливый вкус. Новенький закашлялся, сплевывая кровавую жижу со рта. — Ты нихуя никому не скажешь. Через три дня должен принести нам 15 рублей за моральный ущерб, иначе мы тебя добьем, — нагнулся к уху и прошептал Трюм. — Обойдетесь. Ничего я вам не принесу, — сказал хрипло Костя, пытаясь отдышаться. — Опа, он чё, послал нас? Нихуя себе. Жало, неси весло, — ухмыльнулся мужчина. — Проучим мальца. Долго ждать не пришлось. Один из зеков отошел к кровати и достал из-под матраса заточенную ложку. Не спеша подошел к компании. — Мужики, вы чего? Я ж просто переспросил, потому что не понял, — прохрипел Вершинин. — Заткнись! Трюм, давай на пол его. Удобнее будет. Резким движением парня толкнули на бетон. Боль разлилась по телу. Он стиснул зубы и попытался встать, но тут же его руки прижали к земле ногами зеки. «Главный» надавил всем весом на левое предплечье. Внутри что-то хрустнуло. Костя взвыл. «Кость сломалась», — пронеслось в его голове. К нему нагнулся Жало и усмехнулся. В глазах появился маниакальный блеск. — Давай, братан, ебашь! — хохотнул мужик слева, замахнулся и со всей силы врезался ногой в ребра Вершинину. И опять стон. — С радостью, Паук. Трюм нагнулся и прижал ладонь ко рту Кости. Третий занес весло и несколько раз с предельной точностью ввел под ребра, в левый и правый бок парня. По белой майке начали расползаться алые пятна. Глаза супера расширились. Невольно заслезились. Он заорал, но звук тут же смолк из-за руки у рта и смеха сокамерников. Зеки отпустили Вершинина и начали с жестокостью избивать ногами искалеченное тело. Он стонал и вскрикивал. Перед глазами поплыли чёрные пятна, затем его окутала тьма. Сокамерники вытерли заточенную ложку и разошлись по шконкам, будто ничего и не было, оставляя лежать окровавленного парня. Дверь с лязгом отворилась. Вошёл дежурный, который по ошибке направил новенького заключенного не в ту камеру. Константин Сергеевич Вершинин должен был сидеть в другом конце коридора, не в 35-й, а в 25-й под четким надзором друга Паладина – Деда. Глаза округлились, увидев почти безжизненное тело парня. — ВЫ СОВСЕМ АХУЕЛИ, МРАЗИ?! — заорал он. — СРОЧНО В 35-ю ВРАЧА И КАК МИНИМУМ ДВУХ ДЕЖУРНЫХ! ЗДЕСЬ ИЗБИЕНИЕ И ПОКУШЕНИЕ! Через несколько минут Вершинина уже несли в медпункт. Жало, Трюма и Паука сразу отправили в одиночки, в которых потом к ним придёт авторитет и разберётся в ситуации. Слух о покушении на протеже Паладина тут же дошел до Деда и сидящих с ним сокамерников – Молота и Кощеева. — Костик, а ну поди сюда, — махнул парню авторитет. Кощеев, который уже почти год находился здесь, поднялся со шконки, садясь напротив Деда. — Что такое? — Ты ж вроде знаешь этого Вершинина. Ну-к поведай чё он за «фрукт»? — перекрестил руки на груди мужчина. — 18 лет. Сильный, здоровый пацан. Учился со мной в параллели. Состоит в группировке «Универсам». На особом счету у их старшого. Умный и знающий понятия. Умеет решать вопросы. Уважение среди других группировок имеет. Я не верю, что он мог полезть первый на них. Не так его воспитывал Паладин. — Давно он в Универсаме? — Да. С 12-ти. 6 лет, получается. С самого его основания. В суперах ходит. У него мать умерла, когда ему лет 10 было. Отец пил, сгорел в сентябре в своем же гараже. Бил его брата – Валерку и мачеху. Костян их защищал и постоянно в синяках ходил. Поэтому и пришился. Позже отец почти отстал от него, но все равно побои были. — Понял. Значит, поговорим с ним, как оклемается. Раз ты говоришь, что он нормальный. Тем более Трюм со своими – отбитые. — Его по ошибке к ним отправил Колобок? — вмешался в разговор Молот. — Ага. Дебил. Ведь чётко было ж сказано: «В 35-ю. К нам». — Сильно там Вершинину досталось? — закусил Кощеев внутреннюю сторону щеки. — Да. 5 раз продырявили. Под рёбра и в бока. Руку левую сломали. Ну и избиения. Кровищи много. Главное, чтоб спасли. ***** Двери операционной распахнулись с громким звуком, ударяясь о стены. Стекла в них задрожали. Жизненные силы ускользали от паренька. Как бы он не пытался бороться. Врачи сразу же начали пытаясь вытащить его с того света. «— Кудряшка? — послышался знакомый девичий голосок откуда-то из-за спины. Костя обернулся. Перед ним стояла Князева. На лице сияла широкая улыбка с легкими ямочками на щёчках. На ней было то же платьице, что и на Новый год. Вершинин сорвался с места и в несколько шагов оказался около неё. Руки обвились вокруг её лица. — Царевн, я нашел тебя, — голос задрожал. По щекам покатились горячие дорожки слез. Он наклонился к ней и захватил её губы в своими. Поцелуй был нежным и трепетным. В нём были вся его любовь и тоска, накопившиеся за три месяца. Она ответила. Ладони легли на его широкие плечи». — АСИСТОЛИЯ! СРОЧНО 2 КУБИКА АДРЕНАЛИНА И ДЕФИБРИЛЛЯТОР! — закричал хирург. Медсестра быстрым движение набрала препарат в шприц и подбежала к парню, запуская иглу в вену. Медленно ввела. Вторая женщина тут же поднесла аппарат. Разряд. Нет реакции. «— Кудряшка, милый, — отстранилась Ника и начала вытирать слезы с его лица. — Ты не нашел меня. Я сейчас очень далеко. Жива, почти здорова. Не волнуйся. И ты должен жить. — Я не хочу без тебя. Я не смогу защитить, обнять и поцеловать... — Нет, Костя! Ты не понял меня! Мы встретимся, но в будущем! — отпихнула от себя его девочка. Ладони сжались в кулаки. Голос сделался на несколько тонов выше. — А СЕЙЧАС ПРОСЫПАЙСЯ! ТЫ ДОЛЖЕН ЖИТЬ! Князева развернулась и побежала от него, начиная растворяться. — Ник... НИКОЛЬ! — закричал Вершинин. — НЕТ! НЕ УХОДИ!» — ПОВТОРЯЕМ! ТА ЖЕ ДОЗА И ДЕФИБРИЛЛЯТОР! Шприц. Игра. Разряд. Монотонный писк аппаратуры сменился тихим звуком. Пульс. Сердце заработало. Врач выдохнул. Вытащили. — Есть. Молодцы. Тамара, нужна кровь. Срочно. Первая положительна. Сейчас закончим с двумя прорезами и можно будет в палату под аппарат. Медсестра кивнула и быстрым шагом удалилась из операционной. — Пацан, ты должен выкарабкаться. Ты ж молодой ещё. Вся жизнь впереди, — бормотал себе под нос хирург, продолжая зашивать ножевые. ***** Город «В» Несколькими минутами ранее Холод проникал в щели старого дома. За окном кружилась метель, заметая следы на тротуарах. Малышка тихо прокралась на кухню. Губы сухие, в горле першит. Хочется пить. Она боялась шуметь, даже дышать громко, но вода была нужна. Приёмный отец сидел за столом, перед ним стояла бутылка. Запах перегара и чего-то кислого висел в воздухе. Он поднял голову, заметив её мутными глазами. — Ну что, малявка, как дела? — голос хриплый, растянутый. Таня сжала стакан в ладошках, почувствовала, как дрожат ручки. — Нормально... — прошептала она. — Нормально? — он усмехнулся, и что-то в этом звуке заставило её внутренне сжаться. — А оценки? Она знала, что лучше сказать неправду. Но в семь лет ещё не умеешь врать. — Тройку поставили... по русскому... Тишина. Потом резкий скрип стула. — ТРОЙКУ?! — мужчина вскочил. Бутылка грохнула о пол. — Ты, дрянь, обнаглела совсем? Князева, нет, теперь Бодрова Танечка, даже не успела отпрянуть. Толстая рука впилась в её ухо и дёрнула так, что в глазах потемнело. — Дядя Боря, нет! Я больше так не буду! — завопила она, но он уже тащил её по коридору, к комнате, где висел ремень. — НИКА! ПОМОГИ! Их комнатка была маленькой, с промерзшими углами, но хоть каким-то убежищем. Она сидела на кровати, кутаясь в старый плед, и читала книгу, которую успела схватить из дома перед тем, как их с Таней увезли сюда. Буквы расплывались перед глазами. Мысли были далеко, в прошлом, где мама гладила её по волосам, а папа смеялся, глядя, как Таня пытается нарисовать кошку. Там, где был Костя, тот, до кого она не могла дозвониться вот уже месяц. И вдруг послышался тонкий, пронзительный крик. Ника вскочила. Сердце начало бешено колотиться. Таня. Дверь с грохотом распахнулась. Князева рванула в коридор. Время замедлилось: в конце тёмного прохода он, держащей маленькую, хрупкую малышку. Сестричка плакала и кричала. — НЕ ТРОГАЙ ЕЁ! — крик вырвался из груди прежде, чем она успела подумать. Она бросилась вперёд, налетая на него. Кулаки били куда попало, врезаясь в грудь, лицо, живот. Ногти впились в кожу, оставляя красные полосы. — Отпусти её! И никогда больше не трогай! Он зарычал, больше от злости, чем от боли, и резко отшвырнул Таню. Та упала на пол, всхлипывая, но тут же поднялась, дрожа. — Беги в комнату! — прошипела Вика, не отводя от него глаз. Девочка кивнула и рванула прочь. Удар. Его ладонь врезалась в щёку Николь с такой силой, что она отлетела к стене. Губа рассеклась. Во рту появился металлический привкус. — Маленькая стерва! — прохрипел он, хватая её за волосы. — Ты – тварь! — выплюнула она, царапая ему лицо. Борис заорал и ударил снова. И снова. Кулаки, ремень, пинки. Всё смешалось. Девочка падала, поднималась, хрипела. В очередной раз повалив её, он поднял тело, как тряпичную куклу, и швырнул на кровать. Пружины жалобно заскрипели. Князева, оглушённая, на мгновение потеряла дыхание. Её тело пронзила холодная дрожь — Не трогай меня! — её голос сорвался на хрип. Мужчина уже нависал над ней, прижимая своим весом. Руки скользнули к хрустальному сердечку, висящему на её шее. Он усмехнулся и быстрым движением сорвал его. — Нет! Отдай! Это моё! — пыталась вырваться, но щеку тут же обожгла большая ладонь, обкидывая голову назад. — Нихуя! — резко кинул на пол подвеску. Хрусталь разбился на мелкие осколки. Цепочка пролетела по линолеуму, закатываясь под стенку. Его пальцы впились в её запястья, придавливая к постели. Она дёргалась, пытаясь вырваться, но он был слишком сильным. — Молчи, шлюшка! — прошипел Бодров. Проспиртованное дыхание обожгло её нежную кожу. Его руки скользнули вниз, к подолу её платья. Ткань сползла, обнажая кожу, покрытую мурашками. — Нет... нет... — она мотала головой, но он уже приник к ней губами. Он кусал её плечо, шею, грудь, оставляя синеватые отметины, словно клеймил. Царевна извивалась, пыталась ударить его коленом, но он лишь сильнее вдавил её в матрас. — Ты мне ещё спасибо скажешь, — хрипло пробормотал он. Его пальцы ползли дальше, туда, куда не должна касаться чужая рука. Ника зажмурилась. Она билась под ним, царапала ему лицо, но он лишь хрипло смеялся и бил её. Раз, другой, третий. Кулак, врезался в ребра, живот, лицо. Тёплая кровь с губы потекла по подбородку. — Лежи, сука! — прошипел приемный отец, придавливая её коленом. Он схватил её за бедра и резко дёрнул к себе. Платье упало на пол. Штаны спустились с тихим шуршанием. Она закричала. Но голос разбился о стену. Он раздвинул её ноги, пальцы впились в кожу, оставляя синяки. — Нет, нет, пожалуйста... — девочка молила, но он Борис не слышал. Он вошёл в неё резко, грубо. Острая, разрывающая боль пронзила тело. Князева вскрикнула, но он тут же зажал ей рот ладонью. — Тихо! Тело не было готово. Оно сопротивлялось, сжималось, но он не останавливался. «Костя...», — пронеслась мысль в голове. Его тёплые руки. Его смех. Его слова: «Ты пока маленькая для этого. Я не хочу торопить...», «Я всего лишь хочу сделать тебе приятное, потому что люблю тебя». Только вот сейчас забрал её невинность не Вершинин, а грубый, пьяный тиран, которому на неё было плевать. Только рывки. Он двигался внутри неё, хрипло дыша ей в лицо. Каждый толчок отдавался в животе тупой болью. Она зажмурилась, пытаясь убежать в воспоминания. Костя. Его пальцы, заводящие аккуратно прядь за ухо. Губы на её шее. «Ты у меня такая красивая», — шептал он. Мужчина выскользнул из неё с хриплым стоном, и прежде чем Николь успела понять, что происходит, горячая, вязкая волна выплеснулась ей на живот. Она вздрогнула не от ощущения, а от осознания, что он все рассчитал. «Чтобы не залетела...» — мысль пронеслась с горькой иронией. Будто беременность была сейчас самым страшным, что могло случиться. Но Бодров не закончил. Его пальцы впились в её бедра, переворачивая, приподнимая на колени. Она больше не сопротивлялась. Тело стало чужим, бессильным. «Костя... пожалуйста, найди меня и спаси из этого кошмара...» Его образ всплыл перед глазами. Как он касался её, будто боялся сломать. Как его губы обжигали её кожу шепотами: «Ты прекрасна...» Но здесь, в этой комнате, не было ничего прекрасного. Он вошел в неё снова. Жёстче. Каждый толчок отдавался глухой болью где-то глубоко внутри. Она уткнулась лицом в подушку, чтобы заглушить стоны боли. «Это не я. Это не мое тело. Это не происходит по-настоящему...» Но происходило. Его руки обхватили её талию, пальцы впились в ребра, оставляя синяки. Дыхание было хриплым, прерывистым, как у зверя, загнавшего добычу. Что от неё осталось? От девочки, которая безумно любила Костю Вершинина. Просто тело. Разбитое. Грязное. Безмолвное. Мужчина откинулся назад. С губ сорвался хриплый стоном. Горячая волна выплеснулась ей на спину, стекая по позвоночнику. Она не шевельнулась. Не смогла. Пальцы впились в светлые волосы, резко запрокидывая голову назад. Боль пронзила кожу, но она даже не вскрикнула. — Если хоть слово кому-то – убью. Поняла? — его дыхание, пропитанное перегаром, обжигало щеку. Она кивнула. Слов не было. Еще один удар. Потом второй. Кулак врезался в ребра, в плечо, в лицо. Она приняла их молча, не сопротивляясь. Что толку? Он натянул штаны и ушел, хлопнув дверью. Тишина. Царевна медленно поднялась с кровати. Ноги дрожали, но держали. Руки подняли скомканное платье. Ткань прилипла к спине, но она не стала отдирать, натянула поверх. В коридоре было темно. Пол скрипел под босыми ногами. Дверь в их комнату приоткрыта. Таня уснула, свернувшись калачиком, сжав в кулачках края одеяла. Князева опустилась на свою кровать. Легла на спину, уставившись в потолок. Чувствовала, как внутри неё что-то сломалось. Не тело, нет, оно просто болело, а что-то глубже. Что-то, что раньше светилось. «Я грязная», — мысль ударила осколком в грудь. «Только Косте можно было касаться меня». А теперь... Теперь его руки, если они когда-нибудь снова коснутся её, почувствуют под пальцами не её кожу, а следы чужих ладоней и шрамы. Его губы, если они когда-нибудь прижмутся к её шее, уловят запах чужого пота, въевшегося в неё. «Он не захочет меня. Никто не захочет. Ему будет нельзя трогать меня». Она повернулась на бок, сжавшись в комок. В горле стоял ком, но плакать она не могла. Слёзы будто застыли где-то глубоко, превратившись в лёд. «Если бы ты знал... Если бы увидел меня сейчас...» Но он не увидит. Не должен. Николь, которую он любил, больше нет. Осталась только эта. Разбитая. Осквернённая. 19 января 1980 год Утро ворвалось в комнату бледным светом, высвечивая пылинки, танцующие в воздухе. Князева лежала, не шевелясь. За ночь она так и не смогла уснуть. Дверь распахнулась, с грохотом врезаясь в стену. Он стоял на пороге, заслоняя собой весь свет. От него пахло вчерашним перегаром и чем-то затхлым. — Собирай вещи. — Зачем?.. — девочка медленно поднялась, спустив ноги с кровати. Вопрос вырвался сам, прежде чем она успела подумать. — Обратно в детдом едешь, — усмехнулся Борис. Слова ударили, как ножом под ребро. Таня. Она резко подняла голову, глаза расширились. — А Таня? — Остается, — констатировал он. — Нет! — голос сорвался, став выше. — Пожалуйста, либо её со мной, либо я... останусь! Я буду хорошо себя вести, я... Удар. Его ладонь врезалась в щеку, отбрасывая голову назад. В ушах зазвенело, во рту снова почувствовался вкус крови. — Собирайся. Или поедешь как есть. Он повернулся и вышел, хлопнув дверью. Повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов. Испуганная Таня сидела на кровати с округлившимися глазами. — Ника... — молвила дрожащим голоском. Старшая сестра встала и опустилась перед ней на колени, взяла за руки. Поднесла холодные, маленькие ладошки к губам. — Ты... потерпишь немного, ладно? — шептала она, целуя пальчики. — Я тебя заберу. Обязательно заберу. Мы снова будем вместе. Я тебе обещаю. Малышка кивнула, но пухленькие губки всё равно дрожали. Князева поднялась, переоделась и начала механически складывала свои вещи в потрёпанную сумку. Одежда, обувь, книги, потёртая фотография родителей, которую она прятала под матрасом. Каждое движение отдавалось в теле глухой болью, но она не останавливалась. Дверь распахнулась с резким скрипом. — Давай быстрее, не тяни! — отец стоял на пороге. На его лице не было ни тени сожаления, только раздражение. Царевна кивнула, не поднимая глаз. Она не хотела, чтобы он видел слёзы, которые предательски жгли веки. Они вышли в коридор. — НИКА! — тонкий, разрывающий душу крик. Таня выбежала из комнаты, босая, в одном ночном платьице, лицо мокрое от слёз. Малышка бросилась к сестре, обвила её руками, вцепилась так сильно, будто хотела навсегда впечататься в неё. — Не уезжай! Пожалуйста! — её голос дрожал. Всхлипывала. Старшая сестра прижалась к ней, вдыхая запах её волос. Детский, чистый, ещё не испорченный грязью этого дома. — Я вернусь за тобой, — прошептала она, целуя кровиночку в макушку. — Обещаю. Но Борис не стал ждать. — Хватит! — он резко рванул Таню за плечо, отшвырнув её в сторону. Девочка упала на пол, всхлипнув от боли и страха. — Таня! — Князева рванулась к ней, но мужчина грубо схватил её за руку. — Пошли! Дверь захлопнулась с оглушительным грохотом, отрезая от неё малышку, её протянутую руку, крик... Николь не сдержалась. Слёзы хлынули горьким, горячим потоком. Она шла по снегу, не чувствуя холода, не слыша слов приемного отца, не видя дороги. Только одно стучало в висках: «Я вернусь. Я спасу тебя». Дверь автомобиля захлопнулась с металлическим стуком. Мотор заурчал, машина дёрнулась. Через запотевшее стекло Князева видела, как этот проклятый, тёмный дом медленно уплывает назад. Танечка одна осталась там. Снежные улицы мелькали за окном. И вдруг скрежет тормозов. Машина резко остановилась посреди пустынной дороги около детского дома. Бодров вышел. Дверь со стороны пассажира распахнулась, впуская внутрь ледяной воздух. — Будет тебе прощальный подарок, – прохрипел он. В глазах была та же мутная жадность, что и прошлой ночью. Она не успела даже вскрикнуть. Грубые руки откинули её назад. Его вес вжал тельце в сиденье. — Нет! Мы же... я же уже... Но пальцы уже впились в тонкие колготки, стягивая вниз, обнажая бледную кожу, исчерченную синяками. Резкая боль пришла сразу. Он вошёл в неё без прелюдий, без жалости, будто хотел оставить внутри ещё один шрам. Машина покачивалась. Ника смотрела в потолок салона, где треснула старая обивка. И опять та же мысль: «Костя... ты бы не узнал меня теперь». Девочка с пустыми глазами, в которой умирало всё, что он когда-то любил. Он кончил быстро, с хриплым стоном, оставив на её бёдрах липкие следы. — Теперь вали, — бросил он, застёгивая ширинку. — Директриса уже ждёт тебя. И помни: одно слово и твоя ненаглядная сестричка на утро не проснется. Мужчина вышвырнул её вместе с сумкой в снег, как выкидывают использованную тряпку. Машина рванула с места, оставляя Князеву одну с телом, которое больше не чувствовало холода. Только боль и слёзы. Она надела колготки, поправила одежду. Главное не умереть и не сломаться окончательно, ведь там осталась малышка. 22 января 1980 год Казань Аппараты мерно пищали, когда он медленно открыл глаза, щерясь от резкого белого света. Тело болело. Дышать тяжело. В висках стучит. Повернув голову, попытался сфокусироваться. Небольшая комнатка с голубой плиткой на стенах. Окно с железной решеткой. Несколько передвижных столиков с какими-то пузырьками. Взгляд опустился на свою руку. Гипс. В сознании начали резко вспыхивать обрывки вечера. Камера. Зеки. Кулаки. Пол. Заточка. «Сломали суки», — проносился мысль, как тут же её сменяет другая. «Николь, моя маленькая девочка, ты – мой ангел. Если б не ты, я б так и остался лежать там. Найду...» — Здравствуйте, Константин, — доносится голос откуда-то справа. — Вы, наконец-то проснулись. Как чувствуете себя? Парень медленно поворачивает голову. Перед ним стоит невысокий мужчина в белом халате и очках, надвинутых на переносицу. — Плохо... — еле слышно говорит Вершинин хрипловатым голосом. Слова отдаются болью в рёбрах. — Понял. У Вас была остановка сердца. Вы без сознания пролежали три дня. Вытянули с того света, можно сказать. Пока будет плохо, но в течение недели боль пройдёт, — подошел он к кровати. Поднял одело и начал проверять свою работу. — Да. Швы заживают хорошо. И... с Вами хотят поговорить. Вы готовы на разговор? — Да, — на выдохе произносит он. Врач кивает, поправляет одеяло и уходит. «Три дня... остановка сердца. Поэтому ты сказала, что я должен жить...». — Ну здравствуй, Костя, — в палату входит уже совсем иной мужчина, без белого халата. Старше и важнее. Тело с руками в татуировках, недлинный волос и цепкие глаза. По нему сразу видно, что он – хозяин этого места. За ним уверенной походкой следует пацан лет 18-ти. Вершинин прищурился, не понимая, глюки или нет. «Кощеев...» Всё та же ухмылка, коротко стриженный, под машинку. На плече татуировка, которой до этого не было. — Здравствуйте, — выдавливает он из себя, пытаясь говорить спокойно. — Я – Дед. Очень хороший друг твоего старшого – Паладина, — взял железный стул, поставил к кровати и плюхнулся на него. Перекрестил руки на груди и закинул ногу на ногу. — Ну-к расскажи мне как дело было. А то все о тебе положительно отзываются, говорят: «Понятия знаешь», а здесь чалишь, а не в камере. Только честно. Как у Вас говорят... «Как пацан – пацанам». Во! — Хорошо. Я зашёл в камеру. Ко мне подошел Трюм и сказал, что он здесь главный, и я буду должен жить по их правилам. Я не понял и переспросил. К нам подошли ещё твое. Жало и Паук, кажется. Начали держать и бить. Первый поставил перед фактом, что дает три дня, по истечении которых, должен достать 15 рублей, ну я и сказал, что ничё им не должен. Они повалили меня на пол, руку сломали, пинали. А потом Жало достал из-под матраса... весло, вроде. Ну и пырнул меня. Пинали. Дальше не помню. — Ну понятно. Значит, мы были правы. Давно надо опустить этих петухов, — закачал головой. — Тебя должны были к нам посадить. Колобок у нас умственно отсталый. Перепутал. Ты давай это, выздоравливай и к нам. Будем ждать. Авторитет встал и протянул ладонь Вершинину. Костя с трудом поднял руку и крепко, на сколько это было возможно, пожал. — Я тут ещё побуду. Друг как-никак, — покосился на Деда Кощеев. Он кивнул и пошёл на выход из палаты. Парень улыбнулся и присел на тот же стул. — Костян, как бы это не звучало, но я рад тебя видеть. Живой и... почти невредимый. Хоть какая-то знакомая рожа. — Приятно слышать. Не думал, что встретимся здесь, — усмехнулся, но тут же скорчился от боли. — Ты эт, аккуратнее давай. Рассказывай, что там нового? Как Олечка? Николь? Наверное, расстроилась, что тебя посадили? За что закрыли? А то знаю только, что убил кого-то. — Оля нормально. Учится в меде. Под надзором Вовчика и Универсама. Джавда вокруг неё не вертелся. Скучает по тебе, — перевел взгляд в потолок супер. — Убийство по неосторожности. В Казахстане шел пьяный по улице и встретился с компанией. Они на меня начали гнать. Драка завязалась. Ну от моего удара один и не поднялся. — А что ты в Казахстане то забыл? — На мой День рождения Николь с Таней пропали. Я хотел ей предложение сделать. Позже выяснилось, что их родители погибли в автокатастрофе. Мы начали искать. 19-го ноября она позвонила, но я услышал лишь её крик. Побежал к Паладину, а он сказал, что похожую девочку видели в Казахстане. Первым поездом поехал туда. Но... не оказалось её там. Дальше ты знаешь. — Ничего себе... ну а милиция там, детдом?.. Что они говорят? — Нихуя они не говорят. «Не имеем право разглашать информацию». Я не смог её защитить, Костян. Он где-то там издевается над ней. А я здесь. Ничего не могу сделать! — прикрыл он глаза и поджал губы. — И пацанам всё равно на ситуацию. Да, она была подругой им, но никто не станет её искать. — А Дима? — смутился Кощеев. — В армии Сокол. Придёт только через год. Он начнет поиски. Знаю. Только вот понимаешь, а если за год с ней что-то случится... я ж не переживу. — Не нужно думать пессимистично. Она у тебя сильная. Справится. Людку переиграла и здесь выдержит, — улыбнулся парень. — Всё будет хорошо. Свяжется. Найдете. Ещё на свадьбах будем наших отплясывать и детей нянчить. — Надеюсь, — криво ухмыльнулся Вершинин. 26 февраля 1981 год За этот год многое поменялось в жизни. Костя стал другим. Жестче, острее, будто его душа закалилась в в тюремных стенах. На него смотрели косо: протеже казанского авторитета, та ещё и дружбу завел с тем, кто держал всю тюрьму. Ещё когда Вершинин чалил на койке в медпункте, Дед разобрался с Трюмом и его компанией. Быстро и по тихому. Просто избавился. Теперь их не было ни в камере, ни в тюрьме в целом. Парень обосновался в камере вместе с ним, Кощеевым и Молотом. У казанских пацанов были уж слишком схожие характеры, интересы и взгляды на жизнь. Авторитет даже усмехался, называя их братьями, разлученными при рождении. Даже дал им схожие клички. «Коща» и «Кащей». Одному больше из-за фамилии, горячего нрава и умения выходить сухим из воды, а другому, потому, что принимал каждый удар, отвечал и не боялся сказать свое слово. — Ты чё такой кислый? — подсел к другу Вершинин. — Оля перестала писать. Боюсь как бы что с ней не случилось. Не верю, что могла разлюбить. Обещала ж дождаться, — выдохнул он, подпирая голову руками. — Так давай позвоню в качалку. Вовку позову. Он расскажет чё и как, — похлопал по плечу Вершинин. Послышался звук проворачивающегося ключа в замке. Всё разом перевели взгляд на дверь. В проем появился небезызвестный надзиратель, знатно отхвативший год назад от Деда. — Опа, Колобок. Вспомнишь солнце – вот и луч. Чё пришел? — Вершинин, на выход. К тебе пришли, — Костя смутился. Он никого ждал. Лена писала, что точно не приедет в этом месяце. Парень усмехнулся. Покачал головой и встал. Подошел к стене. Наручники холодно сжали запястья. Он шёл по коридору, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле. «А вдруг там она? Чё я ей скажу?» Но чудес не бывает. Дверь открылась с тихими лязгом. За столом сидел... Дима. Высокий, подтянутый, в армейской форме, которая теперь сидела на нём как влитая. — Сокол... — Вершинин замер. Дима вскочил, стукнув стул об пол, и за долю секунды был уже рядом, обхватив друга в объятиях так, что у того хрустнули рёбра. — Ты что, блять, натворил? — прошептал он в ему в ухо, голос дрожал от ярости и боли. Костя не отвечал. Просто стоял, впитывая это тепло. Первое за год человеческое тепло. Потом они отстранились друг от друга и прошли к столу. Сели. — Что вообще произошло? Почему я прихожу в качалку, а мне с порога Паладин: «Костя в тюрьме. Езжай к нему». Где Николь? Ни в школе нет, ни дома. — Я убил человека. Не специально. Они первые полезли на меня. А где Царевна... не знаю, — опустил он глаза, прикусывая нижнюю губу. — В смысле не знаешь? — округлили Соколов глаза. — Её родители погибли. Потом их с Таней забрали. Я начал поиски. Приехал в Казахстан, но её и там не оказалось. Потом пьяная драка и тюрьма. Если в общих чертах. Дим, пожалуйста, возобнови поиски. У тебя ж связей куча. Она тогда позвонила мне, но ничего не сказала. Не успела. Я услышал только её крик и удар. Мужской грубый голос, говорящий: «Я тебя убью!». Прошу. На тебя одна надежда. Сокол почесал затылок. Глубоко вдохнул и перевел взгляд на друга. — Блять... Блять! Так и знал, что произошла какая-то хрень, когда перестал от Вас письма получать. Сука! — ударил кулаком он по столу. — Пока ты тут... я найду её. Обещаю. Костя закрыл глаза. Впервые за год он почувствовал, что не один. — И ещё... Ты не знаешь как там Оля Васильева? А то я в одной камере с Кощеевым сижу. Она перестала ему писать. А он волнуется. — Не знаю. Не видел. Но я и в городе был только два дня. Как узнаю – сообщу. — Спасибо, брат, — улыбнулся Вершинин. 21 марта 1981 год Холодный свет тюремной лампы падал на стол в комнате для свиданий. На нём стояли контейнеры с домашней едой. Лена сидела напротив, её пальцы нервно перебирали край серой водолазки. Костя ел медленно, словно боялся пропустить хоть один вкус, хоть один намёк на нормальную жизнь за этими стенами. — Сынок, — голос Туркиной дрогнул. — Я познакомилась с одним очень хорошим человеком. Он поднял глаза, перестал жевать. — Мы сыграли свадьбу... Ложка в его руке замерла. Она не писала этого в письмах. Боялась. Боялась, что он не поймёт. Будет ругаться и, даже выгонит из квартиры. — И я беременна. Костя резко кашлянул, чуть не подавившись. На секунду в камере повисла тишина. Потом встал, обошёл стол и крепко обнял её. — Я рад за тебя, мам, — прошептал он дрожащим голосом. — Правда. Ты достойна счастья. Вершинин сел обратно и продолжил есть. — А ты как? — спросила Лена. Её глаза изучали его лицо, шрамы, потухший взгляд. — Всё нормально, — он пожал плечами. Но она не отступала. И тогда Кащей всё ей рассказал. Про Диму, который приезжал и заверил, что возобновит поиски, покушения, заточки, входившие в его тело, как по маслу. Про остановку сердца и койку в медпункте, где он лежал, глядя в потолок и думая о том, что, может, так даже легче – умереть, чем ждать ещё пять лет и не надеяться, что встретится с семьей и Царевной. Лена вдруг тихо заплакала. Слёзы катились по её щекам, оставляя мокрые дорожки. Костя взял её руку в свои и бережно поцеловал. — Всё хорошо, — сказал он. — Я справлюсь. Осталось-то всего ничего. 18 апреля 1981 год Вчера Нике исполнилось 18 лет. Ещё тогда он распланировал, что сегодня они должны были пойти и подать заявление в ЗАГС. Она бы точно согласилась, ведь любила его. «— Кудряшка! — крикнула Царевна. Парень развернулся. В нескольких шагах от него, у подъезда, стояла его любимая девочка. Белое легкое платьице чуть выше колен, светлые локоны, заколотые с одной стороны золотой невидимкой. Ноги сами понесли к ней. Он подбежал и подхватил её на руки. Начал кружить вокруг себя. Девочка вцепилась в его плечи, громко смеясь. — Уронишь, — сквозь хихиканье добавляла она. — Не уроню, — остановился Вершинин и, опустив её на землю, обхватил лицо ладонями. Подался вперёд и прикоснулся своими губами к её пухлым, бордовым. — Я так по тебе соскучился. Князева прижалась к его груди и прикрыла глаза. Руки сами собой легли на широкую спину паренька. — Я тоже. Костя, пожалуйста, спаси меня. Я не могу больше находиться в этом аду. Ничего не могу сделать. У него связи. Он сказал: «Если я пойду в милицию, Таня на утро не проснется». Я боюсь... если ты не найдешь меня, я не выдержу... Кащей отстранился. Теперь на милом личике были синяки. Вершинин проскользил взглядом по хрупкому телу. На фарфоровой коже виднелись кровоподтеки. Из изумрудных глаз стекали слёзы. Губы дрожали. Внутри всё сжалось. Она была такая израненная. — Скажи: где тебя искать? Я отправлю туда Диму. Не молчи. Пожалуйста, Царевн. — СПАСИ МЕНЯ, КОСТЯ! СПАСИ! СПАСИ! — закричала Князева, что есть мочи». Глаза распахнулись. Он резко поднялся на кровати. Дыхание сбилось. Перед глазами всё ещё стояла она. Пальцы вцепились в коричневые кудри, больно оттягивая. «Как тебя спасти? Дай хоть какой-нибудь знак...» 25 апреля 1981 год За эти три месяца в Универсаме многое изменилось. Группировка начала разрастаться с приходом Сокола. Он тщательно отбирал парней, пробивая их семьи через Снегурского. Не хотелось, чтобы в их кругах завелась крыса. Он, вместе с Адидасом, занял место старшого. Рубин ушел из группировки, хоть иногда и появлялся в знакомом подвале. Дима продолжал поиски. Он подключил всех своих знакомых, с которыми служил. Князеву Николь Владимировну теперь искали, буквально, в каждом городе Союза. Тишину каморки разрезал громкий телефонный звонок. Суворов встала с диванчика и подошел к тумбе. Снял трубку: — Алло. — Добрый день. Позовите пожалуйста к телефону Соколова Дмитрия. Это срочно! — раздался мужской голос. — Ну хорошо. Подождите несколько минут, — Вова положил трубку и уверенным шагом направился на выход из качалки. Яркое солнце ударило в глаза, как только он поднялся наверх. На коробке толпились пацаны, что-то оживленно доказывающие своему старшому. Адидас засвистел, привлекая к себе внимание. Дима обернулся и смутился. — Сокол! — крикнул Суворов, приближаясь. — Тебя там какой-то мужик к телефону. Говорит: «Срочно!» Дима кивнул и, попросив закончить сборы, побежал в качалку. Сердце бешено колотилось где-то в горле. «Неужели нашли? Пожалуйста! Сделай, чтобы так и было!» — молился про себя. Подвал встретил его спертым воздухом, запахом пота и металла. Он влетел в каморку, тут же бросаясь к стационарному телефону. — Соколов слушает. — Добрый день, Дмитрий, — голос, совершенно ему незнакомый. Парень нахмурился, не понимая кто с ним может говорить. — Подскажите, Вам знакома Князева Николь Владимировна? — Д-да, — голос дрогнул. «Боже! Кем бы ты, мужик, не был, скажи где она». — Вы нашли её? Где? — Ну... она сама нашлась. Если можно так сказать. Эта девушка 18 апреля вечером поступила к нам в больницу с множественными ушибами и двумя ножевыми. Сотрясением и кровопотерей. Сегодня, спустя неделю, вышла из комы. Без Вашей помощи она не сможет восстановиться. Приезжайте быстрее в первую Воронежскую областную больницу. В регистратуре предупредите, что к родственнице. Назовите имя. Вас впустят. Только халат не забудьте. И сменную одежду. Внутри всё оборвалось. Сердце сжали, словно тисками. Николька. Его милая, хрупкая и любимая девочка сейчас там. Одна. Её кто-то избил, поранил. Она была в коме... — Я приеду в течение суток. Спасибо, что позвонили. Сокол повесил трубку и подошел к сейфу. Прокрутил код, достал оттуда пачку хрустящих кровных бумажек и револьвер. Ему она расскажет кто с ней так поступил. Он найдет каждого. Убьет. Чтобы больше не смел трогать Царевну. 21 июня 1981 год Спустя 4 месяца Костя снова сидел в комнате для свиданий. За это время от друга не было ни единой весточки. Он должен бы приехать 26-го апреля, но увы. Вершинин звонил в качалку пару раз, но скорлупа говорила: «Сокол уехал 2 месяца назад. Больше не приезжал». Парень перебирал все возможные варианты: проблемы с семьей, милиция, авария. «Вдруг и с ним что-то случилось? Не хватало ещё и лучшего друга потерять». Дима вошёл, и сразу стало ясно: что-то не так. Он был напряжён, глаза холодные, пальцы сжимались в кулаки и разжимались. — Ты где блять пропадал? Должен был приехать ещё в апреле, но тебя как ветром сдуло. Куда ты уезжал? — спросил Кащей, откинувшись на спинку стула. — Ты её нашёл, да? — Дела были. Нет, — Универсамовский старшой вздохнул, провёл рукой по лицу. Он избегал шоколадных глаз напротив. Вершинин поднялся со стула и подошел вплотную к другу. — Два месяца? Какие дела? — Мелочи. Не бери в голову. — Димулик, — сложил руки на груди, всматриваясь в карие глаза. — Я тебя знаю как облупленного. Хули ты мне порожняк какой-то гонишь? Я ж вижу, что брешишь. Чё произошло? — Я не нашел её, — соврал. Он дал ей слово, что будет молчать. Потому что Вершинин не должен был знать этого. Пока. Совесть грызла, но он молчал. — Паладина убили. — А ЕСЛИ БЛЯТЬ ЭТОТ ТИРАН УБИЛ ЦАРЕВНУ?! — воздух словно вырвали из лёгких. Застыл. — Что? Погоди. Что с ним? КАК?! — Его застрелили. Два выстрела в грудь. А насчёт Ники... найдем. Слово пацана даю, — слушая друга, Костя опустил руки и сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. — Группировкой теперь руковожу я. И Вова. Тишина. — Блять, всё разваливается, сука! — прошептал Вершинин. Он смотрел в стену, но видел другое. Паладин. Его седые виски, тяжёлый взгляд. Тот, кто заменил ему отца. Теперь его не было. Как и Николь. Как и его свободы. Искалеченную Царевну из своего сна. Помнил её мольбы. Парень кивнул. Он больше не верил в обещания. Вновь убедился в одном: в тот день, когда выйдет отсюда, сам найдёт её. Или умрёт, пытаясь. — Он написал завещание, по которому его квартира переходит тебе. — Понял. Скажи, а с Васильевой чё там? Не видел? — Нет. Она почти из дома не выходит. Только на пары и обратно. — Хорошо. Я надеюсь, что ты больше не пропадешь. Вернувшись в камеру, Вершинин рассказал всё, что узнал. Про смерть Паладина, Олю и безрезультатные поиски своей любимой. Дед покачал головой и закурил самокрутку, вспоминая времена, которые проводил на первой ходке с другом. Витька Крупских был отличным человеком. Всегда помогал и выручал. Был готов пожертвовать ради него жизнью. Впрочем, как и он. 9 ноября 1981 год Время здесь текло по-другому. Слишком медленно. Но письма матери стали для Кости тем самым светом, который пробивался сквозь решётки. Он сидел на своей койке, разворачивая очередной конверт. Из него выскользнула фотография: Лена с маленьким свёртком на руках. Анечка. Его маленькая сестричка. Рядом Валера, уже не тот озорной пацан, а серьёзный паренёк, который теперь называл себя «старшим братом». Кащей улыбнулся. Его руки, покрытые шрамами и чёрными наколками, осторожно провели по снимку, будто боялись стереть эти улыбки. Авторитет. Тюрьма меняла людей. Одних ломала, других закаляла. Вершинин стал другим. Его больше не называли «пацаном». Теперь к нему прислушивались. Его взгляд, жёсткий и холодный, заставлял даже матёрых зеков отводить глаза. Татуировки на его теле рассказывали историю боли, потерь и силы. Но внутри он всё ещё оставался тем самым парнем, который мечтал найти её. Следующие три года тянулись в едином темпе. Раз в месяц приезжал Дима и докладывал о продвижении поисков. Нет результатов. Только вот не знал Костя тайну друга. Не знал, что Дима жил пол года в Воронеже, помогая той, кого безответно любил. Не знал, что отсылает деньги и снимает для неё и маленькой Танечки хорошую квартиру недалеко от Государственного медицинского университет имени Н.Н. Бурденко. И был готов приехать к ним по первому звонку. Лена с Валерой писали письма, в которых рассказывали о своей жизни, школе, маленькой Анечке. Он задавался вопросом: как эта маленькая куколка примет его, ведь выросла без него? Был уверен, что мама с братом показывают ей его фотографии, но в живую то он стал другим. Вдруг испугается и не примет его? В январе 84-го произошла коронация. Теперь два казанских Константина стали Ворами в законе. Должны были придерживаться не только понятий улиц, но и блатных. В брак вступать только с разрешения криминальной верхушки, не сотрудничать с ментами, скидываться на общак и многое другое. Они официально вошли в их круг, став «Кощей» и «Кащеем». В апреле свой срок отбыл Кощеев. Теперь с он вышел на свободу, пообещав Вершинину, что будет помогать в поисках Князевой. Дед откинулся чуть позже. В мае. Сказав: «Держи в ежовых рукавицах «Казанку». Ты сильный и справишься со всем. Как выйдешь, маякни. Не забывай. Если какая-то помощь нужна будет, знай: всегда поможем». Последние пол года Костя провел в компании Молота. Авторитет парня... нет, уже мужчины, рос с каждым днём. Он стал жестоким, сильным и холодным. Не боялся опускать беспредельщиков и высказывать администрации свою позицию. Все его слушали и поклонялись. Здесь он был королем и правил, восседая на троне, словно Кащей Бессмертный.