Часть 18. Другая сторона медали

«Я не могу без тебя, я всё думаю о нас

Я не могу передать, что я чувствую сейчас

Снег заметёт следы, не расскажет никому

То, что с тобой были мы, и как я тебя люблю...»

15 октября 1979 год Девочки попрощались с Леной и, в компании Вершинина, вышли из квартиры и пошли вниз. Ника открыла дверь. Супер опустил малышку и вернулся к любимой. — Кость... — начала осторожно Царевна. — Завтра твой День рождения. Как ты хочешь отметить? Его лицо на мгновение омрачилось. Он отвернулся, провёл рукой по волосам. — Не знаю. Вообще не хочу никакого праздника. — Но... — Князева всё понимала. Вздохнула и коснулась его руки. — Может, хотя бы вдвоём? Я эклеры испеку. Та и подарочек тебе маленький приготовила. Костя посмотрел на неё. На такую родную и любимую девочку. — Только вдвоём, — тихо согласился он. — Без пацанов. Хорошо? — Договорились, — она встала на цыпочки и поцеловала его в уголок губ. Супер притянул её к себе, ответив чуть более страстно, чем планировала она. Потом отпустил, усмехнувшись. — Ладно, иди, а то ещё Принцессу кормить надо. И эклеры печь. — А ты куда? — спросила Царевна, заметив, что он застёгивает олимпийку. — На улицу. Пройдусь. Не волнуйся. Она кивнула. — Спокойной ночи, Кудряшка. — Спокойной, Ник. Девочка зашла в квартиру, закрывая за собой дверь. На лице сияла довольная улыбка. Князева не спеша сняла верхнюю одежду с туфельками и прошла в ванную. Открыла воду и начала мыть руки, как вдруг в дверь зазвонили и застучали. Она смутилась. «У мамы с папой есть ключи. Та и не закрывала я. Наверное, Костя что-то забыл». Выключив воду, девочка прошла к входной двери и взглянула в глазок. По ту сторону стояли два милиционера. Мужчина и женщина, совершенно ей не знакомые. Сердце пропустило болезненный удар. — Ник, а кто там пришел? — высунулась из-за угла Танечка. — Там милиция. Сейчас всё узнаем, — ручка со скрипом поползла вниз. Дверь распахнулась. — Добрый вечер. Что-то случилось? Их оценивающий взгляд проскользил по Нике. Мужчина хмыкнул и, не дожидаясь разрешения, прошел внутрь, чуть отпихивал Царевну назад. Как по команде, они достали корочки и начали размахивать перед изумрудными глазами. — Мы из ПДН. Юрий Владимирович Поляков и Александра Степанова Романова. Не будем ходить вокруг да около. Ваши родители погибли сегодня утром в автокатастрофе. В них въехала встречная машина. Так как у Вас нет больше родственников, мы обязаны изъять и определить в детский дом. Собирайтесь! Мир рухнул. Сердце сжали словно тисками. Слёзы. Горячие слёзы хлынули горячими потоками, скатываясь по щекам. Перед глазами всё поплыло. Девочка попятилась назад, встречаясь со стеной. «Мама, папа...нет... их объятия, шутки, нежность... это всё теперь будет только в воспоминаниях...» — Николь! — крикнула женщина и щелкнула пальцами около её носа. Князева перевела на неё мутные глаза. — У нас время поджимает. Давай! Тебе помимо себя нужно сестричку собрать. Еле заметно кивнув, Николь поплелась в свою комнату. За ней тихонько проследовала сестричка. Комната, до этого такая родная и наполненная теплом, теперь стала холодной и безжизненной. Их забирают из этого дома. Здесь больше не будет смеха. — Ник, а почему ты плачешь? — дёрнула за руку Таня Царевну. — Где мама с папой? Девочка присела и притянула её к себе, пытаясь успокоиться, только вот получалось не очень. — Солнышко, — начала она. На мгновение замолчала, подбирая нужные слова. — Наши родители всегда будут с нами. В наших душах, памяти и сердцах. Сейчас они... их нет. — Где они? — На небе, малыш... У них там всё хорошо. Не переживай. Теперь мы с тобой будем вместе... я тебя никогда не оставлю. Поняла? — шептала Царевна. — Они оставили нас? Бросили? — голосок задрожал. Старшей Князевой стало ещё больнее. — Нет, просто... теперь будем вместе с тобой, — девочка отстранилась и положила ладонь на грудь сестрички, где билось маленькое сердечко. — Мама с папой у нас здесь. Мы их никогда не забудем. А теперь, Танюш, иди собери свои вещи. Эти люди отвезут нас к другим деткам. Поняла меня? Малышка кивнула. Отстранилась и убежала к себе в комнату. Николь встала. Тело стало словно налитым свинцом. Она подошла к шкафу, достала большую дорожную сумку и начала складывать туда одежду с обувью, несколько книжек, фотографию мамы с папой. Оставив вещи в комнате, девочка прошла в детскую к сестре. Таня сложила одежду на кровать, а сейчас стояла и рассматривала игрушки. Царевна начала молча класть вещи ещё в одну сумочку. — Девочки, быстрее! — поторапливали милиционеры. Они переглянулись. Вздохнули. — Иди, солнышко. Я сейчас за своей схожу в комнату и поедем. Обувайся пока. — Ты точно не бросишь меня? — всхлипнула малышка, подбегая и вцепливаясь в её ногу. — Ни за что на свете, родная, — потрепала Ника по темным волосикам Танечку. — Я Косте напишу письмо и поедем. — Хорошо. Девочки разбежались. Царевна в свою комнату, а Принцесса в прихожую. Быстро найдя листок с ручкой, начала писать: «Костя, они...» Дверь резко открылась. В проеме стоял Юрий Владимирович. — Время, Князева! Пора! — недовольно закатил он глаза. В руку взял большие сумки. Подошел ближе и вцепился в запястье девочки. — Подождите. Пара минут. Мне нужно кое-что написать. А то нас будут искать. Ну или могу я подняться на этаж выше и всё рассказать? Пожалуйста! — взмолилась она. — Нет, идём! — дёрнул милиционер Нику. Пол листка осталось в её пальцах. Повел к выходу из квартиры. — И документы где Ваши? Берите. — Ну пожалуйста, — голос дрогнул. Внутри стало ещё больнее. «Смерть родителей... Костя с Валерой не будут знать где мы». — Здесь живут дорогие нам люди. Мы их любим. Не можем же просто так исчезнуть? Они будут волноваться. — Девчуль, — остановил мужчина её у сестрички с коллегой. — Мне крайне всё равно: кто и где будет по Вам волноваться. Мой рабочий день заканчивается через пол часа. За это время нам надо сдать Вас в детский дом. Усекла? Быстро одеваешься, берешь документы и едешь. — Но... — Без «но»! Глаза снова налились слезами. Царевна открыла ящик комода. Достала две папки с документами. Мама всегда так их хранила. Удобно. Накинула на себя лёгкую курточку и застегнув сапожки, подала ручку сестричке. «Костя, пожалуйста, появись сейчас. Найди нас. Сделай так, чтобы этот ад кончился...» Улица встретила их холодным ветром, завывающем в водосточных трубах. Под ногами лежала мокрая листва. Небо полностью заволокло тучами. Князева оглянулась по сторонам в надежде увидеть хоть кого-нибудь. Без разницы кто: одноклассники, Универсам, девочки, кто-то из взрослых. Но увы. Никого не было. Все уже разошли по домам. А главное... тот кому принадлежало девичье сердце, был не рядом. Мент открыл заднюю дверь и подтолкнул их внутрь. Мотор загудел. Машина тронулась с места с громким резким звуком. Она смотрела в окно, прижимая к себе малышку. Они уезжали от места, которое стало для всех по-настоящему родными. От места, где царила любовь и счастье. Где теперь не будет всего этого. Увы. Никогда. — Найди, прошу... — её шепот растворился в разговоре взрослых. А по лицу, которое несколько часов назад сияло в искренней улыбке, катились горькие слёзы. Казалось, что этот мир никогда не станет прежним. А, может, так оно и будет? ***** Интернат, оформление, расселение. Всё слилось в один клубок боли и тяжести. Уже на утро старшую Князеву вызвала к себе директриса. Вера Васильевна объявила ей, что нашла очень хорошую семью для неё и маленькой сестрички. Правда, они были не местные. Нужно было ехать в Воронеж. Николь пребывала в смешанных чувствах. «Хотя бы не будем голодать и нуждаться. Какая никакая любовь. Но... ведь это не заменит наших родителей...» На просьбу девочки о звонке, Плужник ответила отказом. Тогда мир почти рухнул. Костя. Её милый Костя точно не сможет их найти. Надежда оставалась только на новый дом, из которого можно будет с ним связаться. Евгения Николаевна и Борис Григорьевич Бодровы давно искали себе прилежных девчушек. Желательно сестричек. Старшую и младшую. У них были связи по всему Союзу и деньги. Они «забронировали» Князевых, как только директриса детского дома позвонила мужчине. За недолгое пребывание в этом учреждении произошел один непонятный нюанс. Утром 17-го октября двери их комнаты оказались закрыты на ключ со стороны коридора. Девочки пытались выйти, даже придумали план побега, но к обеду их открыли, ссылаясь на «ошибку», ведь здесь до них никто не жил. Только вот не знали красавицы, что в это время в детском доме находились Туркина и Вершинин, ища их. Директриса соврала Лене. Зачем ей отдавать Князевых в руки какой-то другой семьи, когда они уже «забронированы», как какие-то вещи Бодровыми. Тем более ей светила слишком уж заманчивая сумма от них. А эти? Какую выгоду они бы ей принесут? Никакую. 18-го октября в обед за ними приехала новая семья. Приветливые, добрые, общительные и хорошо одетые. Они сразу на публику начали строить примерных семьянинов. Девочки расслабились. «Отлично. Хотя бы не уроды», — пронеслось в голове Николь. Только первое впечатление почти всегда обманчиво. Нельзя судить книгу по обложке. Как только Ника с Таней приехали в новый дом, им чётко дали понять, что здесь есть определенные правила, главными из которых были: никому не звонить и не перечить. За нарушение мелких последовали запреты – не давали еды или воды, а вот за большие провинности Борис брал ремень и с особой жестокостью избивал «дочурок». Евгения же не лезла в воспитание приемных детей. Она взяла и уехала к родителям, оставив их с «отцом». Они не оказались теми, кого им рисовали. Девочки попали в ад к неадекватному, пьющему тирану. 19 октября 1979 год Квартира встретила их привычным запахом перегара, табака и звуками выключенного радио на кухне. Борис сидел за стаканом водки, не обращая внимания на пришедших со школы девочек. Шанс. Первый подвернувшийся за месяц пребывания в этом ужасном доме. Не став медлить, Ника отправила малышку в комнату, а сама осталась в коридоре у стационарного телефона. В голове крутилась единственная мольба: «Пожалуйста, будь дома». Аккуратно сняв трубку, она набрала номер квартиры Туркиных. Взгляд скользил к кухне, сердце бешено стучало где-то в горле, а пальцы нервно теребили телефонный шнур. Она нарушала главное правило: не звонить. За это предполагалось сильное наказание. Гудки. Первый, второй, третий. Из кухни послышалось шевеление. — Алло? — прозвучал голос Кости. На губах невольно появилась тень улыбки. В квартире скрипнул стул. Шаги. — Вы тут? Говорите! В коридор вышла огромная фигура Бодрова. Лицо тут же исказила злоба. Глаза вспыхнули маниакальным огнем. Она застыла с трубкой в руках, боясь пошевелиться, а уж тем более что-то молвить. — Ах ты дрянь! Я же говорил не подходить к телефону! — подлетел мужчина к Князевой. Руки вцепились в хрупки плечи. Легким движением он отшвырнул девочку в стену. Царевна закричала. Волна боли, словно кипяток, ошпарила тельце Ники. — Я тебя убью! Маленькая шлюшка! Трубка с громким щелчком ударилась об аппарат. Он подошел к «дочери». Наклонился, подхватил её за грудки и прижал к стене. — СУЧКА! ЧТО Я ГОВОРИЛ?! ТЫ ОСЛУШАЛАСЬ МЕНЯ! И опять резкое движение. Теперь её легкое тельце было у него в руках. Она царапалась, билась, пытаясь вырваться. Но он был намного сильнее её. Мужчина нес Николь по квартире к ней в комнату. Дверь с грохотом врезалась в стену. Маленькая Танечка сидела, вжавшись в угол кровати. Взгляд перемещался с сестры на приемного отца. Борис кинул Князеву на кровать. Пружины жалобно заскрипели. Новая волна боли пронзила тело. Его руки потянулись к кожаному ремню. В несколько движений он оказался в его больших ладонях. — За свою провинность тебе положено наказание! Замахнулся. Пряжка с лязгом встретилась с ногами девочки. Удар, второй, третий. Он не разбирался куда бил. Было всё равно. Главное проучить непослушное дитя. Царевна пыталась принять свою участь молча, дабы не раззадоривать тирана. Но не получалось. С её пухлых губ срывались болезненные стоны. По щекам стекали горячие слёзы. Танечка закрыла глаза руками, в надежде убежать из этого кошмара в свои воспоминания. К родителям, счастливой сестричке, так мило обнимающейся с Пандой, и Валере, который говорил, что в будущем станет её мужем. Только вот реальность уже как два месяца была не такой радужной. А воспоминания теперь казались несбыточной мечтой, до которой не прикоснуться маленькими пальчиками. Когда болезненные стоны Князевой прекратились, Борис отпрянул от неё. Дыхание сбилось. Ему было всё равно в каком она состоянии. Повернувшись к малышке, мужчина расплылся в довольной ухмылке. — Если ты, мелочь, скажешь об этом кому-нибудь или решишь помочь своей сестричке, я Вас убью. Поняла? — рявкнул он. — Да... — всхлипнула Принцесса. Довольный Бодров вышел из спальни дочерей и отправился на кухню допивать остатки водки. Таня спрыгнула с кровати и подбежала к Николь. Забралась к ней. По щечкам текли слезки. Она прижалась к ней, голова сама легла на живот старшей сестры. Царевна была без сознания, но всё же прерывисто дышала. — Ник, пожалуйста, очнись... я боюсь. Я буду всегда тебя слушаться, помогать. Только открой глаза. Прошу тебя... — всхлипывала малышка. Князева пришла в себя только к вечеру. Тело горело. А душа то этого такая чистая и почти невредимая... пустила трещину. На коже проступили красно-фиолетовые синяки. На внутренней стороне левого предплечья появилась заметка от железной пряжки ремня. Девочка не ходила в школу две недели, пытаясь восстановиться после злобы Бодрова. Для всех она похвалила простуду, но на деле... 18 апреля 1981 год Почти три года – срок, за который можно научиться жить с болью и шрамами. Она, вроде бы, должна была отойти от всего того кошмара, который происходил с ней. Но увы. 18-е января 1980-го года убило в ней ту Николь, что была в далеком 1979-м. Её характер изменился. Она стала холоднее, где-то расчётливее, почти не улыбалась. Бесконечная любовь к Вершинину отошла на второй план. Пока она не добьется цели, об этом не могла даже и думать. Неизменной в её жизни осталась лишь борьба за единственную кровиночку, которая до сих пор находилась в лапах тирана. Николь стояла у окна в своей комнате в общежитии. Весенний дождь стучал по стеклу. Капли сползали вниз, рисуя на нём извилистые узоры. Ей исполнилось 18 лет. По паспорту считалась взрослой, по документам – самостоятельной. Но в душе всё ещё оставалась той самой девочкой, которую когда-то выбросили в снег посреди дороги. Воронежский государственный медицинский университет имени Н. Н. Бурденко. Специальность: хирургия. Она выбрала это не случайно. Мама. Её любимая мамочка была самым лучшим хирургом, что в Москве, что в Казани. Она будет такой же. Чтобы родители гордились. И мысль, которая крутилась в её голове постоянно: «Если я не смогла спасти себя, то хотя бы научусь спасать других». Но сильнее всех дум про учёбу и родителей стала она. Таня. Девочке уже девять. Два года в том доме. Побои, унижения, страх. Они виделись с ней несколько раз в неделю, когда малышка шла на занятия в музыкальную школу. Фортепиано. Сестра была на всех её концертах. Поддерживала, пыталась защитить. За что вновь приходила с синяками от Бориса Бодрова. Кабинет ПДН встретил её запахом пыли и резким ароматом духов «Красная Маска». Чиновница за столом всем видом показывала, что она – хозяйка положения. Холодный взгляд и тонко тонкие стрелки. Женщина даже не подняла головы, когда Князева начала говорить. — Я хочу оформить опекунство над сестрой. Бодрова Татьяна Владимировна. Там, где она сейчас, её бьют. Унижают. Я могу дать ей нормальную жизнь. Чиновница медленно дочитала бумагу, потом наконец посмотрела на неё. — У вас есть стабильный доход? — Я учусь. Получаю стипендию. Подрабатываю санитаркой в больнице, — закусила внутреннюю сторону щеки. — Стипендия... не зарплата. А санитарки у нас получают немного. Ты будешь находиться то не учебе, то на работе, — резко перешла она на «ты». — За девочкой когда следить будешь? А жильё? — Общежитие... но я могу... — не успела договорить Царевна, как была перебита. — Нет. Одно слово, звучащее как приговор. — Но Вы не понимаете, там... — Я всё понимаю! — Женщина откинулась на спинку кресла. — Но у нас нет оснований изымать ребёнка. Приёмный отец – человек уважаемый. У него связи. И, между прочим, он обеспечивает девочку. А ты... что ты можешь ей дать? М? Нищету? Обрывки своей одежды и голод? Николь почувствовала, как в груди закипает что-то тёмное. Она не понимала. Стелилась под этим тираном из-за его круглых сумм. — Он обеспечивает её синяками! — Доказательства есть? — усмехнулась чиновница. — Давайте поедем к нему в дом. Там Таня. На её теле есть побои. Снимем. Вот Вам и будут основания! — не унималась Князева. — Мы никуда не поедем. Не собираемся травмировать девочку. А ты... Как там тебя? Николь, кажется, вали отсюда. Тебе никто здесь не поможет. Свободна. ***** Дождь усилился, когда девушка вышла на улицу. Она шла, не чувствуя воды, стекающей за воротник. По лицу бежали горячие дорожки. «Связи. Деньги. Ложь. Всё так же. Всё, как два года назад». Но теперь Царевна была не той беспомощной девочкой, которую можно выбросить в снег. Князева остановилась, подняла лицо к небу. Дождь смешался со слезами. «Хорошо. Если нельзя забрать Таню законно, значит, я... выкраду её. Он не найдет нас. Всё равно на учебу! Главное, чтобы она была жива и здорова». Пока она шла до места, небо перестало плакать. Она вытерла разводы от потёкшей туши, прикрыла глаза. Сегодня малышка должна была идти в музыкальную школу. Как раз будут лишние 4 часа, чтобы скрыться из этого проклятого Воронежа. Царевна стояла у чугунных ворот, кутаясь в пиджак. Смотрела на распахнутые двери школы. Внутри звенели детские голоса, смех, топот ног. Обычный шум, который напоминал ей о казанской жизни. А потом... — Ника! — тонкий, звонкий голосок, перекрывающий все остальные звуки. Танечка выбежала из школы, растрепанная, с портфелем, болтающимся на одной лямке. Её голубенькие, ещё не потухшие глазки заискрились, увидев сестру. — Ты пришла! Ты правда пришла! Что тебе сказали? Она бросилась к Князевой, обвила её руками, вцепилась так крепко, будто боялась, что родной человек исчезнет, если отпустит. — Конечно, пришла, — прижала её к себе. — Обещала же. Малышка отстранилась, уставилась на неё, изучая каждую черточку лица. — Я теперь с тобой буду жить? Да? Скажи: «да»! Я так устала находиться там. — Я пыталась, солнышко, — она опустилась перед ней на корточки, чтобы быть на одном уровне. — Я ходила в органы, просила... но мне отказали. — Почему? — голосок дрогнул. — Потому что у меня нет денег. Нет своего дома. Таня нахмурилась. — Но у нас же там... там плохо. Он бьет меня. А матери приемной на это всё равно. Она тоже стала поднимать руку. А ещё... — из глаз покатились слезки. — Дядя Боря иногда приходит ночью. Говорит, что если расскажу кому-то, то тебя убьёт. Мир вокруг на секунду перевернулся. Теперь решение сбежать чётко вырисовывалось в голове. Сегодня всё изменится. Её пальцы сжали Танины ладони. — Он больше не придёт. Я заберу тебя. Мы поедем в Казань к Косте и Валере. Они защитят нас. Сейчас пойдём ко мне в общежитие. Ты поешь быстренько, а я на вокзал сбегаю. Он там недалеко. Таня ещё сильнее расплакалась. Не было рыданий, просто слёзы текли по впавшим щечкам. Князева притянула её к себе, прижала к груди. — Всё будет хорошо. Обещаю. ***** Николь быстрым шагом шла к вокзалу, чтобы купить билет на автобус до Казани. Ещё с Москвы она помнила, что билеты не до конца продаются. Остаются несколько. Она бы договорилась с водителем и неофициально выкупила дополнительное место. Сестричка осталась в комнате общежития, закутанная в её старый свитер, с книжкой в руках. «Я скоро вернусь», — пообещала девушка тогда, целуя её в макушку. Но мир не мог позволить ей быть счастливой. Рёв мотора разорвал тишину. Серый запорожец резко вырулил перед ней, заблокировав путь. Дверь распахнулась, и оттуда вывалился Борис. Его лицо было искажено злобой, глаза горели мутным огнём водки и ярости. — ГДЕ ОНА?! — его голос прокатился по улице. Царевна замерла. В горле пересохло. — Она с мной. И так будет навсегда! Он зарычал. Первый удар. Кулак врезался в живот, вышибая воздух. Она согнулась, но не упала. Не успела. Второй удар последовал в лицо. Третий. Четвёртый. Кровь брызнула на асфальт. Князева рухнула на колени, мир поплыл перед глазами. — ТЫ ДУМАЛА, ЧТО ПРОСТО ТАК УЙДЕШЬ?! — он бил её ногой в бок, в спину, в голову. — ТЫ, МРАЗЬ, ПОСМЕЛА УКРАСТЬ МОЁ ИМУЩЕСТВО?! Земля под ней стала красной. Она не кричала. Не могла. Тело больше не слушалось, только бесконечная боль. — Я тебя убью... — его голос донёсся сквозь звон в ушах. — А потом заберу её обратно. Он достал из кармана нож. Наклонился и, усмехаясь, накрыл её губы большой ладонью. Замахнулся и несколько раз загнал лезвие под рёбра и в живот. Глаза расширились. Царевна закричала, но звук потонул в его руке. Отстранился. Последний удар. В висок. Сознание уплыло от Князевой. Тьма. Она лежала бездвижная, как сломанная кукла. Кровь растекалась вокруг, но её самой, казалось, уже не было. Где-то вдали хлопнула дверь машины. Заурчал мотор. Николь ещё дышала. Там её ждала Таня. Нельзя умирать, ведь эта малышка не справится без неё. ***** Общежитие встретило его запахами из кухни на втором этаже и хлоркой. Вахтёрша с вечным вязаньем в руках, даже не подняла глаз, когда он швырнул на стол несколько мятых купюр. — В какой комнате живёт Николь Князева? Я за девочкой, которая с ней пришла. Она попросила забрать. — Третий этаж. 34, — кивнула, больше ничего не говоря. Деньги исчезли в кармане халата. Бодров усмехнулся и быстрым шагом направился к заветному имуществу. Таня сидела на кровати и, обняв колени, смотрела в окно. Она ждала сестру. Дверь распахнулась, с грохотом ударившись о стену. Малышка вздрогнула. Перевела взгляд на звук. Глаза округлились. — Дядя Боря... — её голос сорвался на тонкий визг. Он вошёл, не обращая внимания на испуг «дочурки». Его дыхание было тяжёлым, пахло перегаром. — Вот ты где, мразь, — мужчина схватил её за руку, дёрнул так, что плечо хрустнуло. — Нет! Я не пойду! Николь сказала... Удар. Его ладонь врезалась в щёку, отбрасывая голову назад. — Сестричка тебя больше не увидит. Она больше никого и никогда не увидит. Я убил её, как и обещал. Всё! Ты осталась навсегда одна. Он тащил её по коридору, а она билась, царапалась, кусалась, как загнанный маленький зверёк. Слёзы снова катились по личику. — Ника! НИКА! Но старшей сестры не было. ***** Пожилой мужчина в потрёпанной курточке шёл не спеша по улице с авоськой, неся молоко с хлебом. Взгляд невольно скользнул на противоположный край дороги. Он застыл и ахнул, увидев её. — Боже ж мой... Прохожий бросился к ней, но не знал, куда прикоснуться. Всё тело было изуродовано, лицо в крови, одна рука неестественно вывернута. — Скорая! Вызывайте скорую! Кто-то побежал к телефону. Кто-то накрыл её курткой. А она лежала и не реагировала. Последние силы медленно ускользали от неё, как кровь, сочившаяся из ран. ***** Карета скорой мчалась по весенним улицам, сирена резала тишину. Врач сжал зубы. Такое даже он, повидавший многое, наблюдал редко. — Жива ещё... Темнота накрыла Николь тяжелым, безвоздушным покрывалом, унося в безвременье, где не было ни боли, ни страха, только тихий шепот забытых голосов: мамина колыбельная, папины рассказы, Танин смех, Костины обещания и слова любви... ***** Реанимационное отделение Областной Воронежской больницы номер 1 Яркий свет хирургических ламп. Резкий запах антисептика, крови и хлорки. — Давление 70 на 40! Холодные пальцы медсестры быстро перерезали остатки одежды. Тело Князевой предстало во всей своей ужасающей правде. Словно холст, на котором безумный художник кровавыми мазками изобразил чью-то ярость. — Ребра... вероятно трещины 5-7 слева. Тут же первое ножевое. Гематомы брюшной стенки и второе ножевое. Открытая рана височной области. Подозрение на внутреннее кровотечение, — покачал головой хирург. — Подготавливаем систему! Плазму срочно! Медсестра кивнула. Игла катетера вонзилась в вену. Врач лет пятидесяти подошел к столу, нахмурился, рассматривая рентгеновские снимки. — Гемоторакс слева. Нужен дренаж. Стальной инструмент скользнул между ребер, выпуская темную кровь, скопившуюся в плевральной полости. Царевна даже не дрогнула. Её тело было куклой в руках кукловодов в белых халатах. Молодой студент, Пашка, с третьего курса, знающий эту красивую девочку, ужаснулся, увидев такое, и отвернулся к стене. — Боже, кто мог так... Князева ж такая милая девушка... — Работай, — резко оборвал его главный. — Она ещё жива. А значит, будем бороться. Капельницы, перевязки, швы. Часы сливались в один бесконечный поток манипуляций. «— Кудряшка! — крикнула Царевна. Парень развернулся. В нескольких шагах от него, у подъезда, стояла его любимая девочка. Белое легкое платьице чуть выше колен, светлые локоны, заколотые с одной стороны золотой невидимкой. Ноги сами понесли к ней. Он подбежал и подхватил её на руки. Начал кружить вокруг себя. Девочка вцепилась в его плечи, громко смеясь. — Уронишь, — сквозь хихиканье добавляла она. — Не уроню, — остановился Вершинин и, опустив её на землю, обхватил лицо ладонями. Подался вперёд и прикоснулся своими губами к её пухлым, бордовым. — Я так по тебе соскучился. Князева прижалась к его груди и прикрыла глаза. Руки сами собой легли на широкую спину паренька. — Я тоже. Костя, пожалуйста, спаси меня. Я не могу больше находиться в этом аду. Ничего не могу сделать. У него связи. Он сказал: «Если я пойду в милицию, Таня на утро не проснется». Я боюсь... если ты не найдешь меня, я не выдержу... Парень отстранился. Теперь на её милом личике были синяки. Вершинин проскользил взглядом по хрупкому телу. На фарфоровой коже виднелись кровоподтеки. Из изумрудных глаз стекали слёзы. Губы дрожали. — Скажи: где тебя искать? Я отправлю туда Диму. Не молчи. Пожалуйста, Царевн. — СПАСИ МЕНЯ, КОСТЯ! СПАСИ! СПАСИ! — закричала Князева, что есть мочи. — ОН МЕНЯ УБЬЕТ! Рядом, как из-под земли, появился пьяный Борис. Лицо перекошено яростью. Он с силой оттолкнул Вершинина. В руке появился большой нож. Не став медлить и минуты, он вонзил в неё огромное лезвие и прокрутил. Боль. Резкая, режущая, жгучая, словно огонь, охватила её. Царевна закричала». — Сердце! Брадикардия! Пульс резко падает. Адреналин! 1 мг внутривенно! В катетер медсестра ввела препарат. Все взгляды устремились в монитор. Начали молиться. Должна справиться. Аппарат пискнул и выдал неровную зеленую линию. За окном реанимации сгущались сумерки. Хирург наконец снял перчатки. — Вытащили. Но... — он взглянул на медсестру. — Кома может быть долгой или вообще вечной. — Бедная девочка... — женщина аккуратно вытерла кровь со лба Князевой. — Кто-то же должен за ней ухаживать... Но ей никто не мог помочь. За окном капал дождь, смывая кровь с асфальта между вокзалом и общежитием. Тихий звук аппарата ИВЛ, отсчитывающий её дыхание. 24 апреля 1981 год Сознание медленно вернулось к ней. Сначала было только смутное ощущение света за веками, жгучего и размытого. Потом послышались звуки: мерный писк аппаратуры, шаги за дверью. И наконец... боль. Она открыла глаза. Белая потрескавшаяся штукатурка на потолке. Полоска зимнего света на стене. Капельница, входящая в вену. «Я жива. Спасли...» Дверь открылась. Вошел всё тот же врач, который её и оперировал. Чуть согнувшийся, усталые глаза и седина на висках. Увидев её, замер. — Вы пришли в себя... — голос был мягким, но в глубине души жгли вопрос и недоумение. «Как она выжила?» Он подошел ближе, поправил подушку. — Как Вас зовут? — Ника... — губы еле шевелились. Было очень больно. Голос сорвался в хрип. Горло пересохло за неделю молчания. — Николь Князева... Врач налил воды в стакан, поднес к её губам. Жидкость обожгла не зажившие губы. — Что с Вами случилось? Она отвела взгляд. «Если скажу, Таню убьют». — Машина... сбила, — ложь вышла шепотом, но врач услышал. Его брови дрогнули. — Николь... — он сел на край кровати. — Такие травмы не от удара машины. У Вас два ножевых. Тем более Вы сама будущий врач. — Машина... — она сжала пальцы в кулак. Тишина. Мужчина вздохнул. — Хорошо. Молчите. Есть кто-то, кого нужно оповестить? Родственники? За Вами нужен уход. Вы в ближайшее время не сможете ничего сделать сами. «Таня...» — пронеслось в голове. Но она была у него. Тогда всплыла другая мысль. О том, кто, наверное, искал её. Кому принадлежало девичье сердце. — Костя... Костя Вершинин... Князева продиктовала номер. Она до сих пор помнила наизусть, хотя не видела его обладателя два года. Врач записал, кивнул. — Хорошо. Отдыхайте, — он ушел, оставив ее одну с болью, страхом и единственной мыслью: «Кудряшка... если ты ещё помнишь меня... пожалуйста...» Мужчина вышел в коридор, подошел к посту, где телефон стоял на столике. Он набрал номер медленно, цифра за цифрой, будто боялся ошибиться. Трубку подняли уже после второго гудка. — Алло? — звонкий голос мальчишки, лет одиннадцать, не больше. — Можно позвать Костю Вершинина? — смутился врач. Молчание, потом вздох. — Его нет. — А когда он будет? — Через три с половиной года... — голос мальчика дрогнул, стал тише. — Он в тюрьме. Уже год. Слова повисли в воздухе. Мужчина сжал трубку так, что костяшки побелели. — А кто-то ещё есть, кто мог бы помочь? — Нет. Мама на работе. Она занята, — тишина. Короткий гудок. Мальчик положил трубку. Врач остался стоять в коридоре, держа в руке мёртвый пластик. За спиной, в палате, лежала избитая, преданная, оставшаяся совсем одна девушка. А впереди только пустота. Он медленно вернулся к ней. Она взглянула на него. Глаза, ещё не до конца проснувшиеся, уже искали ответ. — Костя приедет? — Его нет в городе... — вздохнул мужчина. — Есть... ещё один номер, — прошептала она, прикрыв глаза. Врач наклонился ближе, чтобы расслышать. Она назвала цифры. Качалка. Место, где должен быть Дима, пришедший с армии, или хотя бы Паладин. — Спросите... Дмитрия Соколова. Объясните... всё. Он приедет. Коридор больницы снова поглотил врача. Телефонный аппарат, тускло поблескивающий под слабым светом лампы, казался теперь последней нитью, связывающей Князеву с миром, который ещё мог её спасти. Мужчина набрал номер. Гудки. Раз. Два. Три. — Алло? — мужской голос послышался на другом конце трубки. — Добрый день. Позовите пожалуйста к телефону Соколова Дмитрия. Это срочно! — Ну хорошо. Подождите несколько минут. Тишина на другом конце казалась слишком длительной. Ему даже показалось, что никто не подойдет. Но потом шаги. — Соколов слушает. — Добрый день, Дмитрий, — выдохнул он. — Подскажите, Вам знакома Князева Николь Владимировна? — Д-да, — голос дрогнул. — Вы нашли её? Где? — Ну... она сама нашлась. Если можно так сказать. Эта девушка 18 апреля вечером поступила к нам в больницу с множественными ушибами и двумя ножевыми. Сотрясением и кровопотерей. Сегодня, спустя неделю, вышла из комы. Без Вашей помощи она не сможет восстановиться. Приезжайте быстрее в первую Воронежскую областную больницу. В регистратуре предупредите, что к родственнице. Назовите имя. Вас впустят. Только халат не забудьте. И сменную одежду. — Я приеду в течение суток. Спасибо, что позвонили. Трубку бросили. Когда врач вернулся в палату, Царевна лежала, уставившись в потолок. Она не задала вопросов. Ей не нужно было спрашивать. Она знала: Сокол ехал. 25 апреля 1981 год Больничный коридор был погружен в синеватый полумрак, лишь слабый свет ночных ламп дрожал на стенах. Быстрые шаги парня гулко раздавались в тишине. Он ворвался в ординаторскую, дверь хлопнула о стену. Врач поднял голову от бумаг. — Вы, так понимаю, Дмитрий. Высокий, широкоплечий, в чёрном дорогом костюме, от него веяло табаком и дорогим одеколоном. На лице ярко выделялись скулы и тёмные глаза, в которых сейчас горело пламя. — Да. Здравствуйте. Где она? — голос низкий, сдавленный. Мужчина встал, медленно, давая себе секунду, чтобы собраться. — Ваша подруга... в очень плохом состоянии. Множественные переломы, ножевые ранения, внутренние кровоизлияния... — Жива? — Да. Но... — Нет никаких «но», — перебил Дима. — Мы сделаем всё, что нужно. Вытащим её. Мне всё равно сколько это будет стоить. Найдём любые лекарства. А сейчас, ведите меня к ней. ***** Палата располагалась в конце коридора. Сокол шёл, сжимая кулаки. Каждый шаг давался ему тяжело. Внутри кипела ярость на того, кто это сделал с ней. Дверь открылась. И он увидел любимую. Ту, которую провожал с кино, танцевал на дискотеке. Обнимал и даже поцеловал в розовую пухлую щеку после присяги. А теперь... теперь она лежала, прикованная к капельницам, лицо в синяках, голова перевязана, губы пересохшие, с трещинами. Она открыла глаза. Перевела взгляд на вошедших. — Димка... — прошептала едва слышно. Он подошёл, опустился на колени у кровати, осторожно взял её руку и прикоснулся своими губами. — Николька, милая, я здесь. Наконец ты нашлась. Врач улыбнулся и вышел из палаты, оставляя их наедине. — Дим... А Костя... Он больше не любит меня? У него другие отношения? Поэтому не приехал? Да? — голос дрогнул. Стало больно. — Вершинин любит тебя до сих пор больше жизни. Искал, всё время искал. Пока не попал в тюрьму... — В смысле? — округлила девушка глаза. — Как в тюрьму?.. За что? — После того, как ты позвонила ему 19-го ноября, он побежал в качалку. Паладин сказал ему, что похожую девочку видели в Казахстане. Там поиски оказались безрезультатными. Он напился и шёл по улице. А на него наехала компашка. Драка завязалась. Костя нечаянно слишком сильно ударил. И убил одного... — Соколов медленно поднялся. Подошел к соседней кровати, сбросив пиджак, взял стул и поставил около неё. — Его посадили на 5 лет 17-го января прошлого года. — Он там из-за меня... но ведь я правда, правда не могла связаться с ним. Сначала ПДН не разрешили подняться к нему и написать письмо, в детском доме, а потом... — она прикрыла глаза, губы сжались. — Нас забрал в семью Бодров Борис. Бил, унижал. 18-го января прошлого года он... изнасиловал меня и отправил обратно в детский дом... Глаза парня округлились. Сокол сжал до боли челюсти. — Что он сделал? — процедил сквозь зубы. — Да. Ты не ослышался. 3 раза. Потом выбросил в снег, как использованную вещь. Ножевые сейчас и это всё тоже его работа. А всё потому, что я захотела забрать Таню. Не смогла защитить её. Я теперь грязная, Дим. Пойму, если не захочешь помогать... — по щекам покатились слёзы. — Мне так больно. Наверное, лучше бы я вообще не просыпалась... — Николька, мне всё равно какая ты. Сама же знаешь как к тебе отношусь, — его лицо смягчилось. Он встал и аккуратно, чтобы не сделать ей больно, стер слезинки. — Слушай меня. Ты будешь жить. Я сделаю всё, чтобы поправилась. Не важна цена, время. А насчёт Тани, поеду и поговорю с ним. Скажи где живёт этот Борис. Завтра же сестричка твоя будет с тобой. — Ты убьешь его? Да? — открыла глаза и посмотрела на Диму она. — Он опасный. У него полно связей. Просто так не отдаст Таню. — Тебя не должно волновать, что я сделаю с ним. Поверь, у меня связей тоже немало. Если я сказал: завтра сестричка будет с тобой, значит так тому и быть. Поняла? Царевна кивнула. — Дим, и ещё одна просьба. Не говори Косте... пожалуйста. — Что? — Сокол усмехнулся и наклонился ближе. — Ник, ты вообще в своем уме? Он искал тебя! Два месяца! Чуть с ума не сошел, когда Вы с Таней пропали. Мы весть Союз на уши поставили, чтобы только Князевых найти. И ты хочешь, чтобы я молчал? Сегодня должен был к нему с отчетом приехать. У него будут вопросы. Парень резко встал и подошел к окну. — Дим, пожалуйста... — прошептала Николь. — Ты же знаешь какой он. Сбежит из колонии, чтобы наказать этого ублюдка. Убьет. Его же могут за это расстрелять. Костя не должен знать, что случилось со мной. Не должен видеть меня такую. — Он имеет право знать! Ты не понимаешь! Он умрет там без этой надежды. — А я умру, если он полезет сюда и его поймают снова! — её пальцы вцепились в простыню. — Ты думаешь, они просто так отпустят Таню! Там связи, деньги... Нам нужен план. А не его геройская смерть. Сокол прошелся по палате. Мысли путались. Там, в тюрьме, сидел лучший друг, грезивший надеждой, что он приедет к нему с хорошими вестями. Но здесь, в паре метров, лежала та, кого он сам любил всем сердцем, кому не мог отказать. Парень понимал, что Князева права. Вершинин бы полез и убил эту мразь, а потом... расстрел. Не такая должна быть у него судьба. Не такая. — Черт... — он ударил кулаком об подоконник. Потом обернулся. — Ладно. — Спасибо, — прикрыла, облегченно, веки. — Но когда всё закончится... — Когда всё закончится, — она открыла глаза. — Я сама ему всё расскажу. — Говори адрес этого мудака. Поеду решать с ним вопрос. — Моисеева 25. 45-я квартира. Прошу, аккуратнее. Я не хочу тебя потерять... Дима подошел к кровати. Наклонился. Его теплые губы коснулись её лба в поцелуе. — Хорошо. Я скоро приду. Ты поспи пока, солнышко. Тебе отдыхать нужно, — еле слышно прошептал он. Парень взял свой пиджак и вышел, не оглядываясь. Его шаги быстро затихли в больничном коридоре. Холодный ночной воздух обжёг лёгкие. Белая волга Сокола рванула с места. Он ехал, сжимая руль так, что кожа на костяшках побелела. В глазах стоял один образ: избитое тело любимой. Пятиэтажка приёмного отца была тёмной, лишь в одном окне тускло светился огонёк. Сырой подъезд, в котором пахло чем-то затхлым. Обшарпанные стены. И не сказать, что тут жил человек со связями. Сокол поднялся по ступеням, не забыв с собой револьвер. Он занес руку и уверенно постучал. Спустя несколько минут дверь со скрипом отворилась. На пороге стоял Борис. Лицо красное, глаза мутные от водки. От него тянуло перегаром и чем-то табачным. — Чё надо? — хриплый, пропитанный хмелем голос. — Надо поговорить, — Дима улыбнулся. — У меня к Вам деловое предложение. Мужчина усмехнулся, оценивающе оглядел парня, но пропустил внутрь. Квартира была грязной, воздух спёртый и тяжёлый. Он прошёл на кухню, грузно опустился на стул. — Ну, говори... Дима не сел. Подошёл к нему вплотную. И без лишних слов, резким движением, кулак со всей силы врезался в челюсть Бодрова. Тот опрокинулся вместе со стулом, захрипел, не успев понять что происходит. Но Сокол не дал ему опомниться. Удар. Третий, четвертый, пятый. Жестоко, методично, без единого крика. Только глухой стук кости о кость, хриплое дыхание и тихие стоны. Когда тот уже не мог подняться и просто лежал на линолеуме, заливаясь кровью из носа, Дима опустился на корточки. — Ты так же избивал хрупкую Николь. Нравится ощущать всё на своей шкуре? А теперь послушай меня внимательно, мразь. Он достал из-за пояса чёрный, матовый револьвер. Холодный ствол упёрся в потный лоб мужчины. Тот замер, глаза расширились от ужаса. — Если ты не откажешься от опеки над Князевой Татьяной, я завтра же пристрелю тебя прямо здесь. Если ты хоть пальцем тронешь её или Нику, лично отвезу тебя в Казанскую тюрьму. Там сидит её жених. Авторитет. Он тебя забьёт насмерть. Медленно. Болезненно. Понял? — Сокол надавил стволом сильнее. — Завтра в 10-11 утра будь готов. Пусть Таня вещи соберёт. Поедем в органы опеки. Подпишешь всё, что потребуется. Он поднялся, не убирая оружия. Смотрел сверху, как тот человек, ещё недавно всесильный тиран, ползает в его ногах, давясь собственной кровью. — Понял? — голос Димы был тихим и спокойным. Тот лишь хрипло выдохнул, кивая, не в силах сказать слово. Парень развернулся и пошёл к выходу. На пороге он обернулся. — И приведи себя в порядок. Встречаться с людьми пойдёшь. Дверь закрылась. Внутри, в квартире остался лежать человек, понявший, что его безнаказанности пришёл конец. ***** В палате было тихо, лишь мерный писк аппаратуры нарушал тишину. Дверь открылась беззвучно. В проеме возникла высокая, знакомая фигура. Дима вошел, сбросив на вешалку пиджак. Его лицо было серьезным, но в глазах теплилась искра облегчения. Он подошел к кровати. Ника лежала, прикованная к капельницам, но её глаза, хотя и запавшие от боли, проследили за ним. Уголки её губ дрогнули. Она попыталась подняться, но тут же резкая боль пронзила ребра. С губ сорвался громкий стон. — Тише, не двигайся, — он наклонился, и его губы снова коснулись её лба. От него пахло порохом, табаком и одеколоном с древесными нотками. Он присел на край кровати, стараясь не задеть её. Матрас слегка прогнулся под его весом. — Ну как ты? — его взгляд скользнул по её перевязанной голове, синякам на теле. — Нормально, — прошептала она хрипло. Дима покачал головой, легкая улыбка тронула его губы. — Врешь. — Да... — Князева вздохнула. Это опять причинило боль. — Вру. Ты был у него? Что сказал этот тиран? — Мы поговорили, но лучше бы убил. Завтра поедем с ним в органы опеки. Он подпишет отказную. Ты будешь опекуном Тани. — Борис не подпишет, — Царевна покачала головой и снова заплакала. — Ни за что. Дима наклонился чуть ближе. Глаза стали холодными. — Подпишет. Иначе отправится в Казанскую тюрьму. К Косте. И оттуда, поверь, он не выйдет живым. Вершинин лично за этим проследит, — вздохнул. — И ещё... есть маленький нюанс. Чтобы тебе точно отдали Танюшку, ты должна быть замужем. Я утром заберу твой паспорт и съезжу в ЗАГС. Там нас распишут. На время. Пока ты не выздоровеешь и получишь сестру, я буду твоим мужем. Потом сразу разведемся. Согласна? Его слова повисли в воздухе. Они были не угрозами или просьбами. А обещанием. Законное право сильного защитить своих. Николь смотрела на него, и постепенно страх в её глазах стал уступать место слабой, едва зарождающейся надежде. Она медленно, осторожно кивнула. — Хорошо. Одно слово, но в нем была вся её вера в него. Дима нежно снова коснулся её щеки. — Отдыхай, солнышко. Завтра всё начнется сначала. Но уже по-нашему. 26 апреля 1981 год Утро ворвалось в палату бледным, размытым светом из коридора. Дверь скрипнула. В комнату вошла медсестра. В руках несла стерильный лоток. — Николь, кровь возьмем, — сказала она мягко. Женщина разбудила Князеву, а заодно и Диму, который дремал, склонившись на стуле у кровати. Процедура прошла быстро и молча. Медсестра ушла, а следом за ней появился врач. Его осмотр был тщательным, пальцы осторожно проверили повязки, слушали дыхание. — Стабильно. Держится, — заключил он, делая пометки в истории болезни. Парень встал. — Нужны лекарства? Деньги? — Всё есть, — мужчина кивнул и улыбнулся. — Главное – покой. Врач ушел, и в палате снова остались они вдвоем. Дима потянулся, костяшки его пальцев были сбиты после вчерашнего визита. Он начал собираться. Надел пиджак, поправил воротник. Царевна следила за ним. Глаза были полны тревоги. — Аккуратно... — прошептала она. Он обернулся. Его взгляд смягчился. Подошел, наклонился. Его губы снова коснулись её лба. — Всё будет хорошо, солнышко, — Сокол взял со столика её паспорт. — Жди меня. ***** ЗАГС встретил его запахом старых бумаг и воска. Он поднялся по лестнице. Постучал в дверь кабинета. — Войдите. Женщина за столом, в очках на цепочке, подняла на него усталый взгляд. — Здравствуйте. Возможно ли поставить штамп о браке? — спросил Дима без предисловий. — В порядке очереди, — она вздохнула, откладывая ручку. — И с невестой. Ждать три месяца. — А так? — парень молча протянул ей плотный конверт и два паспорта. Женщина помедлила. Её взгляд скользнул по его лицу, сбитым костяшкам, задержался на сумке, из которой выглядывал уголок пачки с деньгами. Она вздохнула глубже, взяла конверт и паспорта. — Подождите 10 минут, — поднялась и вышла из кабинета. Дима сел на стул у стены. Минуты тянулись словно вечность. Она вернулась ровно через сказанное время. В её руках были те же паспорта, но теперь в них красовался свежий штамп. — Держите. Удачной совместной жизни. — Приятно сотрудничать с хорошими людьми, — Сокол взял документы, кивнул. ***** Квартира приёмного отца. Дверь открылась почти сразу. Мужчина стоял на пороге. Бледный, собранный, трезвый. За его спиной робко выглядывала Таня, сжимая в руках сумку с вещами. — Поехали, — бросил Дима, не удостаивая его взглядом. Малышка испуганно посмотрела на него, потом на приёмного отца. Сокол подошел к ней, опустился на корточки. — Не бойся, — он легко поднял её на руки. Девочка прижалась к его груди, дрожа. — Ты теперь будешь в безопасности. Казанский спаситель развернулся и понес её к машине, не оглядываясь на того, кто шел и молча смотрел им вслед. ***** Здание органов опеки встретило их полумраком и запахом старой бумаги, пыли и чая. Дима шёл впереди, его шаги были твёрдыми и уверенными, а за ним, опустив голову, брел Борис Григорьевич. Таня робко жалась к Соколу, её маленькая рука доверчиво лежала в его большой ладони. Они постучали в знакомую дверь. — Войдите! Чиновница за столом, та самая, которая отказала Николь, подняла глаза и тут же узнала мужчину. На её лице промелькнула ехидная улыбка. — Борис Григорьевич? Что-то случилось? Они подошли к столу. Мужчина вздохнул, глядя в пол. — Я хочу отказаться от опеки над Татьяной Владимировной Бодровой, — выдавил, наконец, не поднимая глаз. Женщина откинулась на спинку стула, брови поползли вверх. — Почему? Мы, может, можем чем-то помочь? — Так... лучше будет, — пробормотал он. Чиновница покачала головой, взгляд стал холоднее. — Тогда девочку определят в интернат. Вы понимаете это? Тут в разговор мягко, но решительно вмешался Дима. — Нет. Сразу оформляем опеку на меня и мою жену. Женщина уставилась на него, потом на Бориса Григорьевича. — Это... не по правилам. Нужны проверки, согласования... — Делай так, — тихо, но чётко произнёс Бодров. Она вздохнула, посмотрела на документы, которые Соколов уже протягивал ей. Молча взяла паспорта, пролистала их, увидела свежий штамп о браке. Ещё раз вздохнула, глубже. — В течение недели всё будет готово. Приходите в понедельник. ***** На улице ветер ударил в лицо, словно хлестнул по щекам. Было прохладно. Не то что в Казани. Борис Григорьевич попытался быстро закурить, но руки дрожали. Дима мягко перехватил его у выхода, отведя в сторону. Он наклонился к самому его уху. — Если я узнаю, что ты хоть на километр приблизишься к Тане или Нике – убью. Даже не повезу тебя к её жениху. Понял? Тот лишь кивнул, не в силах вымолвить и слова. В глазах был испуг. Такой же, как и тогда у девочек перед ним. Только на этот раз он был не в лучшем положении. ***** В машине Таня, наконец, осмелела. — А куда мы едем? Что вообще происходит? Кто ты такой? Дима посмотрел на неё в зеркало заднего вида. Его взгляд смягчился. — Я – Дима. Друг Кости и Ники. Теперь ты будешь жить с ней. На неё оформят опеку над тобой. Только она пока в больнице. Мы сейчас к ней съездим. Вы повидаетесь, а потом, на время её выздоровления, ты поживёшь со мной. Я сниму тут жильё. Мы будем к ней приезжать. Лицо малышки озарилось такой радостью и надеждой, что, казалось, салон автомобиля стал светлее. ***** Палата Ники. Дверь приоткрылась. — Проходи, — пропустил её Соколов. Князева лежала, повернув голову к окну, но услышав шаги, обернулась. Её глаза, уставшие от боли, расширились. — Танечка... — вырвалось у неё шёпотом, и слёзы покатились по щекам сами собой. Сестричка подбежала к кровати, осторожно, чтобы не задеть сестру, обняла. — Ника, что случилось? Это он сделал? — Да... — прошептала она. — Он больше Вас не тронет, — твёрдо сказал Дима, подходя ближе. — Опекунство будет оформлено в течение недели. Как только ты выздоровеешь, мы... разведёмся. Таня останется с тобой. А пока я сниму жильё и поживу с ней. Вика смотрела на него, на сестру, а слёзы текли всё сильнее, но это были слёзы облегчения. Она слабо улыбнулась другу. — Спасибо, Дим... Если бы не ты... Он подошёл и осторожно, чтобы не задеть капельницу, взял её руку в свои. — Ты же знаешь, как я к тебе отношусь. Готов ради тебя на всё. В его глазах горела не просто преданность друга. Горела тихая давняя безответная любовь. Царевна знала это. Она молча сжала его пальцы в ответ. Этого было достаточно. За окном засветило солнце, освещая оживленный город и начиная скользить по лицам собравшихся в палате, словно давая им всем возможность начать всё с чистого листа. 20 июня 1981 год Дни тянулись, сплетаясь в однородную пелену заботы и тихого ожидания. Дима стал неотъемлемой частью больничного ритма. Шаги в коридоре, низкий голос, разговаривающий с врачами. Он снял небольшую квартиру недалеко от Никиного университета. Жил там с Таней, словно и правда отец: утренние сборы в школу, совместные походы за продуктами, вечера у кровати сестры, где они читали вслух или просто молчали, слушая её прерывистое дыхание. Соколов, с его связями и упрямством, добрался до деканата Меда. За солидное вознаграждение сессия Князевой была закрыта на пятёрки. Повышенная стипендия сохранилась. Ей ничего не пришлось сдавать. Всё решили конверты и уверенный взгляд парня, который не терпел возражений. Солнечные лучи заливали улицы тёплым светом. Воздух пах летом, цветущими липами и... свободой. Впервые за два года. Дима помог Царевне собрать её не хилые пожитки. Он осторожно вёл её под руку, чувствуя, как она слегка опирается на него. Они приехали на квартиру. Дверь открылась. И Таня, не в силах сдержать нетерпения, бросилась навстречу. — Николь! — зазвенел её голосок. — Я так рада! Со мной всё хорошо! Дима за мной смотрел! Девушка обняла сестру слишком крепко, будто боялась, что её снова заберут. Князева прижала её к себе, вдыхая знакомый запах детских волос и чувствуя, как что-то тёплое и живое наконец сдвигается внутри её холодной души. Они прошли на кухню. Соколов с малышкой приготовили обед. Куриный бульон, котлеты, картофельное пюре и компот. Ели, болтали о пустяках. Дима рассказывал забавные истории о жизни в Казани, Таня взахлёб делилась новостями из школьного лагеря. Ника просто молчала, слушала, и впервые за долгие месяцы на её лице появилось нечто, отдалённо напоминающее робкую, но настоящую улыбку. Вечер опустился на город, окрашивая небо в персиковые и сиреневые тона. Дима встал. — Мне пора, — он положил на стол плотный конверт. — Здесь деньги. Если что, звоните, — его взгляд встретился с Никиным. В нём было столько преданности, что у неё перехватило дыхание. — Я всегда на связи. Проводишь? — Конечно, — встала она из-за стола. Они прошли в коридор. Затем вышли из квартиры и спустились на первый этаж. Вечерний ветерок развивал её светлые, длинные локоны и колыхал лёгкую юбочку. Он развернулся к ней, поправил выбившуюся прядь. Его лицо озарила такая родная и нежная улыбка. — Николька, милая, звони просто так. А если какие-то проблемы, буду в течение нескольких часов, — протянул руки и заключил любимую в объятия. — Хорошо, дорогой, — положила руки на крепкую спину и прижалась к нему. Голос превратился в шепот. — Спасибо тебе. Если бы не ты, я не увидела Танечку. Не стала её опекуном. И вообще... не выкарабкалась бы из твоей заботы и внимания. Ты лучший. — Ну я же люблю тебя. Сама знаешь. Готов ради Вас с Таней на всё, — так же тихо сказал Сокол. Прикрыл глаза и поцеловал её в макушку. — Димочка, не говори Косте, что я нашлась. Умоляю тебя. Пожалуйста... — Почему? Всё же сейчас хорошо. У него будут вопросы. А а главные: почему я не появлялся у него 2 месяца, не звонил и не писал. Что мне говорить ему? — отстранился парень и вопросительно посмотрел в изумрудные глаза. — Он будет против, что мы находимся в Воронеже. Скажет: «Переезжайте в Казань». А Танечка только привыкла к новым одноклассникам. Та и вряд ли меня переведут в Казанский Медицинский. Пусть для него я так же буду не найдена, — потупила взгляд. Слова резали ножом по сердцу. Было самой больно. — Это разобьёт ему сердце, Ник. Он любит тебя больше жизни. Так... неправильно. — Знаю, — голос дрогнул. — Просто сделай так. Умоляю. Дима пождал губы, вздохнул, но всё-таки кивнул. Согласился. Не мог парень отказать любимой. — Ладно. Поехал я. Что-нибудь придумаю. Не влипай тут никуда, Николька, — его губы лёгким движением коснулись её лба. Он развернулся и пошёл к машине. — Аккуратнее, Димка. Волга заурчала и сдвинулась с места. Спустя несколько минут она растворилась в вечерних сумерках Воронежа. Царевна обняла себя за плечи и зашла в подъезд. Она пришла и уложила Таню спать. Заправила одеяло и погладила её по волосам. — Спи, солнышко. Я люблю тебя. — Я тоже тебя люблю, — прошептала сестричка, уже засыпая. Девушка постояла ещё мгновение, глядя на спящую малышку, потом вышла из комнаты и направилась в ванную. Она закрыла дверь, повернулась к зеркалу. Медленно стала снимать одежду. Сначала блузка, потом юбка, бельё. Ткань бесшумно падала на кафельный пол. Обнажённая Николь осталась стоять перед зеркалом. И увидела шрамы и отметины. Багровые, синеватые, белые. Полосы на руке, рёбрах, животе, бёдрах, спине. Синяки уже сошли, но память о них врезалась в плоть. Следы грубых пальцев, ударов ремня, ножевых, всего того ужаса, что подарил ей тот человек. Она провела пальцами по шраму на ребре. Он был шершавым и неживым. Потом по другим... подняла глаза на своё отражение. Лицо, которое всё ещё было красивым, даже не смотря на почти не видный шрамик на щеке, но в глазах которого поселилась вечная тень. Слёзы хлынули сами собой. Тихие, горькие, беззвучные. Они текли по её щекам, капали на грудь и стекали по телу. Она плакала не от боли, а от памяти. От потери. От несправедливости мира. От того, что её тело, которое должно было принадлежать любви, было навсегда изуродовано ненавистью. Она стояла так долго, пока слёзы не иссякли сами собой. Потом глубоко вздохнула, вытерла лицо, и, не глядя больше в зеркало, надела халат. За дверью спала Таня. За окном был тихий летний вечер. Жизнь продолжалась. Но что-то в ней было безвозвратно сломано. И Николь знала, что эти шрамы останутся с ней навсегда. Не только на коже, но и глубоко внутри, в её душе. 1986 год За эти несколько лет Князева научилась жить по-другому. Вся её забота и внимание были прикованы к 14-ти летней Тане. Она старалась не обделять сестру ни в чем. Девочка постоянно ходила чистенькая и опрятная. Помимо школы Принцесса посещала музыкальную школу, где научилась безупречно играть на фортепиано и гитаре. Царевна успешно закончила свое обучение в Медицинском университете. Теперь она официально работала в Воронежской первой Областной больнице. Врачей было не так уж и много, поэтому юного хирурга сразу же отправили работать по специальности. Ночные смены, операции... всё сливалось в единый ритм. Её рвение замечал абсолютно весь персонал. Удивляясь, как у неё хватает на это сил. Ответ был прост: Таня. Только чтобы у неё всё было хорошо. В особенности Князевой был заинтересован главный врач данной больницы. Ещё на практике на последнем курсе он заприметил светловолосую девушку с зелеными глазами. Звонки, справки... и вот перед ним уже лежала вся подноготная Князевой Николь Владимировны. «Отличница, комсомолка. Окончила школу с золотой медалью, а Мед с красным дипломом. Прекрасная характеристика. Родителей нет, в попечении осталась лишь младшая сестра. Отношений нет». И это было главное. Его внимание теперь уже наверняка закрепилось за этой статной девушкой. Премии, чай, кофе, маленькие подарочки. Только вот загвоздка: она лишь улыбалась и благодарила. Но взаимности не проявляла. Сердце принадлежало другому. Тому, кто уже как пол года вышел из Казанской тюрьмы, тому, кого до сих пор любила всей душой и... боялась. Нет. Не его гнева, а того, что не поймёт её. Не станет с ней ходить, и будет такая же судьба, как и у Саврасовой. С Соколом они развелись, как только Николь вышла на полноценную работу. Теперь они были, как и до этого, просто друзьями. 15 октября 1986 год Утреннюю тишину квартиры разрезал звонок телефона. Князева вытерла руки о полотенце, висящее на плече, и медленно поплелась к аппарату. Сняла трубку. — Алло. — Николька, приветик! — послышался знакомый голос на другом конце провода. — Как ты? Что нового? — Димка! Здравствуй, дорогой. Ничего нового. Больница, дом, Таня. Вот так и крутимся. Ты как? Что-то случилось? — улыбнулась она. — Всё у меня хорошо. Я к тебе по делу. Ты же помнишь какой завтра день? — Конечно помню... — Так вот, ты ж говорила, что у тебе главный отписал три выходных, — замолчал на несколько секунд. — Приезжай в Казань. Как раз подарок к его Дню рождения сделаешь. Ник, за эти несколько месяцев он извел себя. Ищет, но не находит. И ладно б никто не знал где искать тебя, но я ж знаю и в наглую ему вру. Ты ж тоже любишь его. — Дим, а если Костя не примет меня «такой»? Я уже не та девочка, которая была в 79-м. Ты же сам знаешь что делают с такими девушками... — Об этом будут знать только 3 человека. Я, ты и он. Ему всё равно на это. Ты не виновата в случившемся. Для него так и останешься той, кого он любит. — Это не лучшая идея. Тем более здесь Таня одна останется... — Ну и ладно! — выглянула она из-за косяка. — Я взрослая уже. Не смогу что ли побыть без тебя три дня? Еда есть. Готовить умею. Домой приду как надо. Звонить буду, — Царевна перевела на неё взгляд. — И нечего на меня смотреть! Езжай к Панде! И Валерке передавай от меня привет. — Вон послушай, что тебе сестра говорит. Я тебе даже за билет деньги отдам и с вокзала встречу. Поняла меня? Позвони как купишь его. — Ладно, — вздохнула она. — Пошла я тогда вещи собирать и эклеры готовить. — Умница. До встречи! — положил он трубку. Таня подбежала к ней и крепко обняла. — Ты самая лучшая сестра в мире. Достойна любви. Всё будет хорошо, я уверена. — Иди в школу, солнышко. А то опоздаешь, — поцеловала её в макушку. Бодрова отстранилась и начала поспешно одеваться. Следующие пол дня прошли в сборах и приготовлении подарка. Она хлопотала на кухне, крутилась у шкафа, перебирая свои вещи. Но мысли возвращались к Вершинину. «Как он отреагирует, когда узнает? Когда увидит шрамы...» По истечению пяти часов, всё было сделано. Эклеры упакованы и перевязаны синей лентой. Одежда аккуратно собрана в небольшую сумочку. Пришла Принцесса, сделала уроки и проводила её до вокзала. Они обнялись. Николь в очередной раз прочитала ей лекцию как надо вести себя без неё. Автобус отправился ровно в восемь вечера с Ж/Д вокзала Воронеж-1. В пол седьмого утра он должен был приехать в Казань и соединить разлученные 7 лет назад сердца.

«Чтобы не чувствовать ничего, я притворюсь статуей гипсовой

Люди, прошу лишь одного –

похороните меня за плинтусом...»

16 октября 1986 год Казань Город встретил девушку прохладным ветром. Она вышла из автобуса. Огляделось. Здесь всё было почти так же, как и до этого. Только машин стало больше и людей. Все шли по своим делам. Князева не стала тревожить Сокола. Поймала такси и, сказав адрес соседнего дома, поехала к Косте. Мимо проносились знакомые улицы. Она поспешно сделала вывод, что ничего не изменилось. Наоборот. Появились девятиэтажные здания, магазины, которых раньше не было. Доехали быстро. Отдав нужную сумму, она вышла из машины. Глубоко вдохнула и пошла к их дому. Серые пятиэтажки, знакомые площадки, где они качались на качелях. Девушка подняла глаза и остолбенела. Её взгляд привлекли три фигуры, стоящие на другой стороне дороги. Маленькая девочка лет четырех, со светленькими хвостиками и в розовой курточке. Рядом брюнетка с длинным волосом, одетая в короткую юбку и яркую олимпийку. А рядом с ними... он. Всё те же тёмные кудряшки, выправка. Теперь Костя был не пареньком с качалки. Вершинин стал шире в плечах. И кажется, больше. Тюрьма закалила его, сделав мужчиной. Рядом стоящая Саврасова что-то оживленно говорила, размахивая руками. А затем... подошла к нему вплотную и слилась в поцелуе. Внутри всё сжалось. Казалось, что сердце сдавили тисками. Николь шагнула назад, скрываясь за углом. Прижалась спиной к холодной стене многоэтажки. Сглотнула. Губы задрожали. Она прикрыла глаза. По щеке покатилась слеза. — Почему ты, Дима, говорил, что он любит меня?.. Костя целуется с ней... у них дочь. Почему ты врал... Открыв глаза, она снова выглянула. На этот раз на другой стороне дороги никого не оказалось. «Раз у тебя такая жизнь, Вершинин, то просто заберу нужные вещи и не буду мешать. Живи тут со своей семьей. Меня ты больше не увидишь». Девушка вышла и побежала к себе домой. Тот же подъезд, третий этаж, 37-я квартира. Дверь хлопнула, отрезая её от внешнего мира. Не снимая обувь, она прошла в свою комнату. В гостиной всё было на своих местах. Диван, кресло, телевизор. Князева открыла дверь к себе. Комната, что царила воспоминаниями. Добрыми, любимыми. Правда, кровать почему-то была заправлена не так, как она это делала. Сложив пару книг и фотоальбом, прошла к шкафу с вещами родителей. Покопавшись, вынула нужные и положила в ещё одну сумку. Следующим местом была комната Тани. Царевна прошла к тайнику, убрала доску и вынула оттуда деньги с продажи московской квартиры. Ну и про медведя Валеркиного не забыла. Помнила как сестра с ним везде ходила. Вернувшись за сумкой, взгляд упал на коробочку эклеров. Опять стало больно. Девушка подошла к столу. Нашла два листика, конверт и ручку. Буквы расплывались перед глазами, но она всё равно писала. «Кудряшка, с Днём Рождения! Я очень рада, что ты нашел любовь всей своей жизни в лице Людочки. Рада, что у Вас родилась такая милая девочка. Прости, что исчезла и не появлялась. За всё прости и, если искал, больше не ищи. Царевна» Поцеловала и упаковала в конверт. Второй листик. «Подарок за цветком на лестничном пролёте между третьим и вторым этажом». Взяв бумажки с коробкой, Князева вышла из квартиры и поднялась на четвертый этаж. Аккуратно подоткнув в дверь записку, спустилась на названный пролет и спрятала бумажный пакет. В подъезде послышались шаги. Она поспешно проскользнула к себе в квартиру. Схватила сумки. Выключила свет в гостиной и подошла к глазку. По лестнице с этажа выше спускался высокий паренек. Подтянутый, олимпийка нараспашку. Серо-зеленые глаза и такие же тёмные завитки. «Валерка... как же ты вырос...» В руках он держал её записку. Поставив сумки, Царевна подошла к кухонному окну и стала за занавеской, чтобы её не было видно. Нужно было дождаться пока Туркин выйдет из подъезда, чтобы незаметно выскользнуть и пойти к Димке. Спустя несколько минут это и произошла. Николь сорвалась с места и в несколько шагов оказалась на лестничной клетке. Закрыла дверь и побежала вниз. Улицы проносились мимо неё. Прохожие оборачивались, не понимая куда несется эта угорелая. Она не обращала внимания на ветер, который жёг мокрые щеки. Ей было всё равно. Главное побыстрее добраться до лучшего друга. Подъезд, второй этаж. Настойчивый стук в дверь. И вот она распахнулась. Перед ней появился Соколов с голым торсом с кубиками и серых спортивных штанах. — Ник?.. — глаза округлились при виде растрепанной любимой. — Что... что случилось? Почему ты тут? Где Костя? — Меньше вопросов, Димка... отвези меня по-быстрому в Воронеж. Пожалуйста. Умоляю, — голос дрожал. — Ладно, сейчас быстро накину на верх что-нибудь и поедем. Только с тебя ответить на мои вопросы. Поняла? ***** Закинув вещи в багажник, парень сел на водительское сидение. Завел мотор. Белая волга сдвинулась с места. За окном проносился город, разбивший ей сердце. Она смотрела на людей, но видела лишь их. Как Саврасова прижалась к нему и поцеловала. Маленькую девочку, которая на это смотрела с интересом. — Ник, что случилось? — не отрываясь от дороги спросил он. — Почему ты плачешь? Где Костя? Неужели он не принял тебя? — Я шла домой и увидела как Вершинин целовался с Людой. Видела их дочь. Дим, он не любит меня. У него другая семья. Зачем я ему нужна? — повернула она к нему голову, не скрывая катившихся по щекам слёз. — В смысле? Как целовался? Какая дочь? — перевел недоуменный взгляд на неё Сокол. — В прямом. Ртом блять целовался! Как по-другому можно? С ними маленькая девочка была. Их дочь. — Ник, это не то, что ты подумала... — Не надо! — оборвала его Князева. — Не выгораживай его. Да, он – твой лучший друг и всё такое. Но я это видела своими глазами! Хватит! Пусть Костя теперь живёт своей жизнью, в я своей! — Но... — Без «но»! Просто отвези меня обратно в Воронеж. Как говорится: «Не жили богато, и него начинать!» А ему также говори, что не знаешь где я. Хорошо? — Хорошо... зря, Ник. Зря... В Воронеж они приехали к двум часам ночи. Тихо пройдя в квартиру, оставили сумки у двери. Николь постелила Соколову в гостиной на раскладушке, а сама легла на диване. Свернувшись калачиком, Царевна развернулась к стене и поплотнее укуталась в одеяло. Слез не осталось. Она прикрыла глаза. Сон не шел. В памяти всплывали обрывки воспоминаний. «Мячик на физкультуре в восьмом классе... уроки французского... шарф с шапкой и варежками из комиссионки... каток... Новый год... последний звонок... поцелуи и объятия... хрустальное сердечко...» Теперь не только оно было разбито. Этот жестокий мир доломал её. Живое сердце, бьющееся в её груди, рассыпалось на множество осколков, которые она не могла, та и не хотела собирать воедино.