Глава 4: Безмолвная преданность джентльмена

Настоящее время — площадь Гриммо — Какие цветы он подарил? — спросила Джинни, покачивая в руке остатки вина в бокале, когда Гермиона закончила пересказывать невероятную дерзость, воплощённую в лице Драко Малфоя. — Думаю… в основном розовые розы, — ответила она. Гермиона хорошо ориентировалась в учебниках по травологии, но цветы якобы романтического толка? Это явно не входило в сферу её компетенций. — Сирень, незабудки… и что-то ещё… не помню. Джинни тихонько хмыкнула, отставила бокал и решительно поднялась на ноги. — Сиди на месте. Я сейчас вернусь, — она ткнула пальцем в сторону Гермионы с таким видом, явно намекающим, что если та сдвинется с места, последствия будут серьёзными. Впрочем, у Гермионы и в мыслях не было двигаться — ей было слишком уютно. Судя по тому, как Гарри ещё глубже зарылся в свой плед, он чувствовал то же самое. — Что ты будешь делать, если Джинни окажется права? — Поинтересовался он приглушённым из‑за плотной шерсти голосом. Гермиона бросила на него озадаченный взгляд. — О чём ты? — Ну, о том, что Малфой за тобой ухаживает, — пояснил Гарри. Гермиона фыркнула и покачала головой: — Она не права. Гарри посмотрел на неё с выражением одновременно скептическим и невероятно уютным. — Джинни всегда права, — он помолчал, словно пересмотрев свою позицию. — Ну, почти всегда. Ты чаще бываешь права. Но что, если — хотя бы раз — ты ошибаешься? Гермиона открыла рот, затем закрыла. — Твоё предположение устарело. Малфой не хочет… ухаживать за мной. Он меня ненавидит, — она надменно фыркнула. — Разве ты не был уверен, что на шестом курсе он что‑то затевает? И разве ты не оказался прав? Вот и я сейчас права. — Но тогда ты тоже ошибалась, — добавил Гарри, поправляя очки на переносице. — Тем больше причин не ошибаться сейчас, — решила Гермиона, и друг сдался, небрежно пожав плечами и просто сказав: «Ну, если ты так считаешь», — на что она по‑детски ответила: «Да, я так считаю». Между ними повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием огня в камине и размеренным дыханием Гарри. Скрип половиц возвестил о возвращении Джинни. Она появилась в дверях, эффектно размахивая одной рукой с толстой, изрядно потрёпанной книгой, а в другой держа ещё две. — Это, — торжественно провозгласила она, поднимая первую книгу так, словно это был меч Гриффиндора, — «Флориография: Язык цветов в обществе и их символика», классика волшебного мира. — Язык цветов, серьёзно? — Гермиона с лёгким скептицизмом оглядела невзрачную кожаную обложку, но сдержалась от дальнейших замечаний, когда Джинни приподняла бровь. — Ладно, продолжай. Джинни положила две другие книги на журнальный столик, плюхнулась обратно на место, которое покинула всего несколько минут назад, и начала листать пожелтевшие страницы «Флориографии». — Итак, розовые розы, фиолетовая сирень и незабудки. — Довольно мило, если не учитывать, что их прислал Малфой. — Гермиона наблюдала, как подруга, найдя нужную страницу, провела пальцем по колонке текста. — А, вот оно, — Джинни победно ткнула пальцем в бумагу. — Там ещё были камелии оттенка румянца и голубые гиацинты? Гарри моргнул: — Что такое ка‑ме… ка‑ра‑ме‑камелия? — Цветок. Очевидно, — автоматически ответила Гермиона, прежде чем снова сосредоточиться на Джинни. — Да, они тоже были. Какое это имеет значение? — Просто послушай. Розовые розы: восхищение и постепенное пробуждение любви. Фиолетовая сирень: первые порывы любви. Камелии: восхищение и тоска. Голубые гиацинты: доверие и нежная преданность. И, наконец, незабудки: нежность и искренность. — Карие глаза встретились с её взглядом, сияя торжеством, и она захлопнула книгу с решительным хлопком. — Это, моя дорогая Гермиона, букет, идеально соответствующий правилам ухаживания. Серьёзно, Малфой не мог бы выразиться яснее, даже если бы привязал любовное письмо к сове и заставил её уронить его тебе на колени, — заявила Джинни. Гермиона почувствовала, как к лицу приливает жар. — Это нелепо. И это действительно было нелепо. — Неужели? — Да, нелепо! Ты забыла про веточки мирта. Наверняка это какое‑то оскорбление, — возразила Гермиона, отчаянно пытаясь найти хоть что‑то, доказывающее: Малфой не влюб... Нет! Она даже думать об этом не могла. Упрямое выражение лица Джинни вызвало у Гермионы волну тревоги. Она беспомощно наблюдала, как подруга снова открыла книгу и принялась листать в поисках расшифровки. Спустя несколько секунд Джинни всё листала и листала, пока её брови внезапно не взлетели вверх. — Надо же, Малфой — смельчак, — на её губах заиграла весёлая усмешка. — Веточки мирта — символ вечной преданности и романтической связи. Вечной преданности! Бедняга годами томится по тебе. Рот Гермионы приоткрылся, но прежде, чем она успела вновь обрести дар речи, их прервали. — Джентльмен протестует, — лениво поднял руку Гарри. — С‑с‑совпадение… Джинни закатила глаза: — А леди дома настаивает. Малфой воспитан в высшем обществе; он знает все эти традиции наизусть. Не могло случиться так, чтобы он случайно прислал тебе такой букет. И Гермиона не просто приняла букет — она написала ему ответную записку. А это значит, что она не только одобряет его чувства, но и отвечает на них. — Нет! — Смех Гермионы прозвучал слишком пронзительно, чтобы выглядеть убедительно. Кожаное кресло тихонько скрипнуло, когда она поёрзала и подтянула ноги к груди. — Нет, нет! Я ничего не одобряла… Это не было… Он не мог… Я не отвечаю ни на что! И Малфой не думал, что я чувствую… привязанность к нему. Не говори глупостей! Ухмылка подруги стала шире, и даже Гарри теперь смотрел с сомнением. — Оу? Значит, он… скажем… не попытался накинуть на тебя свой плащ при первой же возможности? — …Это ничего не значит. — О, конечно, нет, — Джинни подалась вперёд, явно наслаждаясь моментом. — Я бы с удовольствием выслушала абсолютно логичное и неоспоримое объяснение, почему Драко Малфой из всех людей вдруг начал проявлять по отношению к тебе рыцарские жесты. Гермиона открыла рот, затем резко закрыла его. Гарри ещё глубже утонул в кресле с лёгкой, понимающей усмешкой: — Шах и мат. — Ты должен быть на моей стороне, Гарри! — простонала она. — Ага, но это ты написала Малфою, что влюблена в него, — парировал он, и Гермиону внезапно пронзила головная боль — она принялась растирать виски. Вечер складывался совсем не так, как она ожидала. — Я не знала, что ответ в простой вежливой форме заставит Малфоя подумать, будто я в него влюблена! И что я разделяю всё то, что он пытался выразить своими цветами! — Значит, ты признаёшь, что это был… как его… букет любви! Чёрт возьми, нет, не так… Ну, ты поняла — цветы любви! — Гарри повезло, что Гермиона слишком устала, чтобы встать: иначе она точно добилась бы того, что не удалось Волдеморту. Впрочем, ему скоро понадобится зелье от похмелья. — Нет, Малфой — зло! И вся эта история с плащом — тоже зло! — Умоляю, расскажи, как можно было неверно истолковать такой жест? Мне любопытно взглянуть, как работает твой блестящий ум, — протянула Джинни. Разрываясь между желанием нахмуриться или убедить своих друзей, что Малфой вовсе не ухаживает за ней, Гермиона решила проигнорировать замечание о том, что она что-то неправильно истолковала, и непреднамеренно призналась в любви.

***

Конец марта. Роскошный ресторан где‑то в Лондоне Тот, кто решил, что ужин из двенадцати блюд — необходимость, был либо обжорой, либо отчаянно пытался удержать гостей от преждевременного ухода. Гермиона наблюдала, как официанты уносят пустые тарелки — это был салат, если одинокий зелёный лист с укропной заправкой и тремя ломтиками редиса можно было так назвать, — и крутила в бокале остатки шампанского, притворяясь, что слушает монотонный голос главы Управления магического транспорта. Эдрику Уиттлу удавалось быть невыносимо скучным даже в самые оживлённые дни, а сейчас, когда ей некуда было сбежать, он и вовсе усыплял разум. Тем не менее она стиснула зубы и кивала, пока он без конца рассказывал о новых протоколах безопасности каминной сети. Что‑то о межведомственном взаимодействии и чём‑то таком, от чего ей хотелось прыгнуть головой вперёд в ближайший камин и никогда не возвращаться. Как только я выясню, кто отвечал за рассадку гостей, я точно скажу ему пару слов. Резких, отточенных, от которых даже самый закалённый аврор расплачется. О да, у Гермионы Грейнджер найдутся слова. Возможно, проклятия, определённо режущие. Она снова натянуто кивнула, когда Уиттл сделал короткую паузу, чтобы перевести дух, прежде чем продолжить свой монолог. Его лёгкие впечатляли. Откуда‑то дальше по столу раздался смех. Искренний, раскованный и почти оскорбительно человеческий. Гермиона слегка вытянула шею и мельком увидела Падму Патил и Тео Нотта, которые, судя по всему, вели весьма приятную беседу. Предатели. Тихо вздохнув, она позволила взгляду скользнуть вдоль стола. Гермиона отдала бы всё, чтобы сидеть ближе к главе Отдела тайн, но после того как в прошлый раз засыпала её бесконечными вопросами, Гермиона не исключала, что именно эта ведьма стояла за неудачной рассадкой гостей. Но — глава Отдела тайн или нет, Гермиона пережила войну. Она найдёт способ отомстить. Её взгляд скользил дальше по длинному столу, протянувшемуся через весь этот величественный, исключительно уединённый зал невероятно дорогого ресторана, где неизменно проходили министерские ужины — к большому разочарованию Гермионы. Двенадцать блюд. И все крошечные — так что по дороге домой придётся заглянуть в закусочную и взять что‑нибудь жареное и сытное. Недовольство на лице Гермионы усилилось, когда она заметила слишком хорошо знакомое лицо среди сотрудников финансового отдела. Неужели действительно необходимо было приглашать и главу отдела, и председателя бюджетной комиссии? И Малфоя? Он даже не числился официальным участником. Гермиона проверяла. Дважды. В надежде найти повод выдворить его из министерства с помощью чего‑нибудь столь прозаичного, как налоговое мошенничество. Она быстро усвоила, что министерство готово закрывать глаза на вопросы сомнительной лояльности. Но никогда — никогда! — не стоит шутить с налоговой службой. Губы Гермионы сжались, когда она увидела, как Малфой непринуждённо беседует с мужчинами, которые едва удостаивали её вторым взглядом и редко относились к ней как к человеку, с которым стоит считаться всерьёз. А Малфой обвёл их вокруг пальца — судя по тому, как они слушали его на ежемесячных совещаниях и как прилипли к нему сейчас. Они внимали ему с восторгом, слегка склонив головы, нахмурив брови в попытке не отставать. Все они ловили каждое слово Драко Малфоя, словно он рассказывал героическую повесть, а не излагал, вероятно, проект реформы торговой политики или какой‑нибудь другой столь же сухой и скучный министерский вопрос. Внутри Гермионы закипала досада — не только из‑за того, как с ним обращались, но и из‑за того, как он держался. Уверенно, непринуждённо. Харизматичный — когда хотел. Наполненный обезоруживающим обаянием. Таким, что позволяло ему вести беседу длиной в двенадцать блюд, ни разу не теряя внимания аудитории. Она подозревала, что дело отчасти в том, что он несправедливо хорош собой — хотя никогда бы в этом не призналась. Гермионе не нравилось, что она вообще это заметила. Кроме того… Он взглянул на неё. Не случайно. Не мимолётно. Он смотрел прямо на неё. Намеренно. Словно почувствовал, что она наблюдает, и теперь поймал её взгляд. Гермиона ожидала увидеть одну из тех чарующих ухмылок. Тех, что стали ей слишком знакомы за школьные годы. Тех, что пробуждали желание повторить инцидент третьего курса — о котором никто из них никогда больше не упоминал, — и её пальцы свело от желания сжаться в кулак. Но вместо этого он улыбнулся. Тёплой, едва заметной улыбкой, от которой уголки его губ приподнялись так, словно он знал секрет, доступный лишь им двоим. У Гермионы перехватило дыхание. Вот оно. Нахлынуло внезапно и с обескураживающей силой. Воспоминание о цветах, которые он прислал на прошлой неделе. О тех самых, о которых ни один из них не упомянул, когда они случайно встретились в лифте и обменялись дежурными фразами. О цветах, которые она сперва подумывала вернуть. О цветах, которые в итоге оставила. И за которые поблагодарила его. О цветах, которые теперь стояли на комоде в её спальне, всё такие же свежие, как в день доставки. Щеки Гермионы вспыхнули. Она поспешно отвела взгляд, с преувеличенным интересом уставившись на набор столовых приборов перед собой. Ещё семь блюд. — …и поэтому я предложил создать подкомитет для изучения межведомственных дублирований в рамках инспекционной системы, — заключил Уиттл, явно наслаждаясь звуком собственного голоса. — Всё это крайне неэффективно, понимаете ли. — О да, — пробормотала Гермиона, — крайне. — И конечно, нестабильность зелёного пламени в старых каминах может показаться незначительной неопытному глазу, но… — И он снова пустился в рассуждения, а она отключилась, отвлечённая длинной вереницей официантов, которые вернулись, неся серебряные колпаки, скрывающие следующее блюдо. Рыба? «Пусть будет палтус», — мысленно взмолилась Гермиона Цирцее, Мерлину или кому‑то ещё, кто мог её услышать. Это была единственная рыба, которую она могла есть не морщась, так как вкус у нее был сравнительно мягкий. Ну, палтус и рыбные палочки, но здесь они явно не входили в меню. Она тихо поблагодарила официанта — и тут же замерла, когда тот снял серебряный колпак. Это был не палтус. И не рыбные палочки. Осьминог. Конечно. На её тарелке что‑то похожее на щупальце слегка шевельнулось. Гермиона на мгновение закрыла глаза, в надежде, что ей показалось — и когда она снова их откроет, всё будет в порядке. Но нет, оно по‑прежнему было там. Розовое, скользкое, с загнутым кончиком. Оно больше не шевелилось, но от этого было чуть ли не хуже. Теперь оно просто лежало, самодовольное в своей студенистой неподвижности, словно провоцируя попробовать. Гермиона медленно, размеренно вдохнула через нос и поставила бокал с осторожностью, которая скрывала её попытку мысленно призвать разъярённого украинского железнобрюха силой воли. Рядом Уиттл продолжал говорить, энергично накалывая морское существо на своей тарелке, явно не подозревая, что она на грани того, чтобы в целях самообороны запустить морепродуктами через весь зал. Решив, что не сможет вынести это блюдо и что если будет смотреть на него дольше, то лишится всякой возможности даже подумать о следующем (предположительно, основное блюдо — курица или утка), Гермиона тихо извинилась и сослалась на желание «привести себя в порядок», чтобы сбежать с ужина. По крайней мере, Уиттл, похоже, не возражал. Он просто повернул голову, словно стрелка компаса, ищущая север, и выбрал следующей жертвой волшебника напротив. Тот бросил на Гермиону широко раскрытый, беспомощный и глубоко обиженный взгляд, когда она отодвинула стул и сняла с колен салфетку, положив её рядом с осьминогом, словно белый флаг капитуляции. Ей нужен был воздух. И хотя бы минута — подальше от всего, что имеет больше четырёх конечностей и одного сердца. Коридор за пределами приватной столовой был тёплым и тихим, приглушая звон посуды и разговоры из зала. Она быстро шла, её каблуки мягко стучали по толстому персидскому ковру, следуя за слабым свечением бра, пока не нашла дверь, ведущую на террасу. Как только она её открыла, её встретил мартовский вечер. Воздух был свежим и холодным, но Гермиона без колебаний вышла на террасу, ведущую в приватный сад ресторана. Летом здесь было полно заколдованных фонариков, журчал фонтан, а смех смягчался вином. Но сейчас здесь было пусто, если не считать идеально подстриженных кустов и ухоженных цветочных клумб. Она вздрогнула и обхватила себя руками, сожалея, что не взяла пальто. Тонкие бретели платья явно совершенно не подходили для марта. Тем не менее мысль о возвращении до того, как все следы моллюсков будут удалены из зала, делала холод куда более терпимым, поэтому она медленно подошла к левому краю террасы, проводя пальцами по каменному ограждению. Отсюда она могла разглядеть слабое мерцание чар, ограждающих сад от маглов, живущих в близлежащих зданиях. Некоторое время она просто дышала. Вдох. Выдох. Ни Уиттла, ни министерского жаргона, ни шевелящихся щупалец. Только свежий воздух. Она облокотилась на ограждение и подняла голову к небу. Слегка облачно. Небольшая россыпь звёзд. Сбоку за её спиной едва слышно скрипнула открывающаяся дверь. «Только не Уиттл», — подумала Гермиона, поворачиваясь ровно настолько, чтобы взглянуть на того, кто тоже решил выйти подышать свежим воздухом. Брови её приподнялись от удивления, когда она увидела не только Малфоя, но и Теодора Нотта. Впрочем, удивляться особо не стоило. Насколько Гермиона знала и могла судить, Нотт и Малфой были близкими друзьями. — Грейнджер, — Нотт склонил голову в её сторону, затем достал из кармана брюк нечто, напоминающее волшебные сигареты. Относительно новое изобретение, проникшее в волшебный мир, хотя куда приятнее магловского. Ни запаха дыма, ни вредных последствий — лишь доза никотина с добавками от привыкания. — Нотт, — вежливо ответила она и проследила, как он спустился по трём широким ступеням на газон. Вспыхнуло пламя, когда он зажёг сигарету… и, похоже, направился на прогулку по саду. Хм. Малфой не ушёл с Ноттом. Вместо этого он задержался у верхней ступени. Гермиона рассеянно отметила, что он предусмотрительно захватил плащ. Ну конечно, он бы так и поступил. Плащ был явно сделан на заказ — изысканный крой, безупречная посадка. Чёрная ткань идеально сочеталась с его строгим костюмом, создавая модный образ классического волшебника с современным уклоном. — Малфой. — Гермиона обхватила себя руками, спасаясь от лёгкого вечернего холода, и вежливо кивнула. — Грейнджер, — он ответил лёгким наклоном головы, приблизившись и сократив расстояние между ними тремя широкими шагами. Достаточно близко — хотя между ними оставалось ещё несколько шагов, — чтобы Гермиона уловила едва заметный аромат сандала. — Тебе не по вкусу морепродукты? — Вежливо поинтересовался Малфой, и она на мгновение прищурилась, пытаясь понять, в чём его замысел. Он пытается спровоцировать меня на критику меню, чтобы потом натравить на организатора мероприятия? Вероятно. Но её неприязнь к рыбе не была секретом, а тот, кто с ним сговорился, уже числился в её списке врагов. — Я не особо люблю есть то, что ещё шевелится, — пробормотала она и слегка отпрянула, когда его губы чуть дрогнули в улыбке. — А, — он серьёзно кивнул. — Мне тоже показалось, что моё блюдо готово дать отпор. Его слова вырвали у неё короткий смешок, хотя она пыталась сдержаться. — Блюдо Нотта тоже шевелилось? Потому что нам, возможно, придётся поговорить с шеф‑поваром. — Нет, у Тео просто социальный резерв размером с чайную ложку, — серебристые глаза Малфоя скользнули в сторону сада, где кончик сигареты Нотта мягко светился в темноте, перемещаясь по обсаженным кустарником дорожкам. — Он сделает круг по саду и придёт в себя. Ну, и, конечно, вопрос приличий. Приличий? Это опять колкость о том, что я маглорождённая? Проверка — не прошла ли я всю эту историю с цветами наугад, ничего не понимая в чистокровном этикете? Гермиона понимающе кивнула. — Конечно, — отозвалась она. — Иначе было бы неприлично. Малфой кивнул один раз — медленно, сдержанно. В его лице мелькнуло что-то... Почти неуловимая тень одобрения, быть может? Если да, значит, она выдержала испытание, которое он, похоже, задумал устроить. Ха! Получай, Малфой! Восторженное тепло в груди слабо противостояло холоду вечернего воздуха, что пробирался сквозь тонкий шёлк платья и уже полз по ногам. Платье было красивое — чёрное, струившееся по фигуре, как жидкие чернила, — но до ужаса непрактичное. С губ сорвался дрожащий выдох, окрасив воздух бледным облачком. По спине пробежала мелкая дрожь. Не говоря ни слова, Малфой расстегнул застёжку на горле и легко сбросил с плеч плащ. Подкладка на миг поймала свет, вырвавшийся из зала, и блеснула тёмной изумрудной тканью — напоминанием о его принадлежности. Гермиона не удивилась. Такие вещи переносятся и во взрослую жизнь. Впрочем… — Пожалуйста, — тихо сказал Малфой, почти торжественно. — Позволь мне… Мысли моментально опустели, когда он шагнул ближе. В следующую секунду плащ уже ложился ей на плечи — тяжёлый, тёплый, пропитанный его запахом. Да, это был сандал — мягкий и сладковатый, смешанный с лёгким мятным ароматом, наверное, его лосьона после бритья, и ещё чем-то чуть землистым. Она ещё не знала, что этот запах останется на коже до конца ночи, слегка сбивая её дыхание — по причинам, в которые она не собиралась вникать. По привычке Гермиона открыла было рот, готовая возмутиться, сорвать с себя плащ и сказать Малфою, чтобы засунул его куда подальше, но тот уже осторожно расправлял складки и поправлял ткань, мимолётно коснувшись её обнажённого плеча. Она замерла. Со стороны сада донёсся выразительный кашель, и Малфой мгновенно отдёрнул руки, прочищая горло. Но Гермиона этого почти не заметила — слишком занимало её странное покалывание кожи в месте, где он её коснулся, и румянец, который как ей показалось, проступил на его высоких скулах. В тусклом свете трудно было разглядеть, но на мгновение ей показалось, будто он... покраснел? Нет. Но она была так уверена… Ох. Гермиона взглянула на плащ, окутавший её плечи; пальцы невольно сжались на тёмной ткани, достаточно длинной, чтобы собираться у её каблуков. Плащ оказался гораздо тяжелее, чем выглядел — он тут же приглушил резкий холод воздуха. Контраст был настолько ощутимым, что она осознала, насколько на самом деле замёрзла. Гермиона подняла через плечо взгляд на Малфоя, который смотрел на неё с непонятным выражением на лице. — Спасибо, — прошептала она, внезапно ощутив странное стеснение в груди, от которого стало ужасно трудно дышать. Малфой кивнул и прочистил горло, прежде чем встать рядом с ней — близко, но всё же между ними оставалось достаточно пространства, чтобы она не могла ощутить тепло его тела. Его руки снова нашли пристанище в карманах, плечи расслабились в каком‑то тихом спокойствии. Почти как если бы они не стояли на холоде. Возможно, он был менее чувствителен к перепадам температуры. Впрочем, шерстяной костюм‑тройка наверняка грел куда лучше, чем её шёлковое платье, которое легко можно было спутать с носовым платком. Они стояли так какое‑то время. Молча. Просто наблюдая за садом. Единственным признаком жизни было мерцание сигареты Нотта — словно блуждающий огонёк, заманивающий неосторожных путников сойти с тропы. Откуда‑то слева доносились приглушённые звуки музыки и звон бокалов из зала — далёкие и размытые. Здесь же всё казалось совершенно внеземным. Гермиона чуть поправила плащ на плечах — скорее, чтобы создать движение, чем от необходимости. Было тепло. Возможно, даже слишком тепло. Малфой не спешил заговорить, но она чувствовала, как он смотрит на неё сбоку. Почему он смотрит на меня? — Ты выглядела уставшей за ужином, — наконец произнёс он тихо, без осуждения. Гермиона фыркнула — звук вырвался почти как смех, прежде чем успел оформиться. — Я и была уставшей. Двенадцать блюд… это чересчур. Особенно если сидишь рядом с Уиттлом. — Совершенно согласен, — чопорно согласился Малфой. — Им следовало бы подавать письменные извинения вместо десерта. Она улыбнулась, но пальцы крепче сжали плащ. — А ты не выглядел таким несчастным. Казалось, тебе нравится. — Нет, он выглядел вполне довольным, верховодя за столом и планируя сократить бюджеты тех отделов, которые ему не нравились. Засранец. Но — вежливый засранец. — Я отлично умею притворяться, — просто сказал Малфой. Гермиона, не зная, что на это ответить, лишь негромко хмыкнула. В саду кончик сигареты Нотта вновь засветился — теперь ближе: он завершал прогулку и медленно заходил по дуге обратно к ним. Гермиона выпрямилась, оттолкнувшись от каменного ограждения. — Полагаю, всех моллюсков к этому моменту уже убрали, — решила она, расстегнула застёжку плаща и протянула его Малфою. Он перекинул плащ через руку. Холод тут же заставил Гермиону вздрогнуть, и она едва не поддалась порыву выхватить плащ обратно. — Ещё раз спасибо. За плащ. И за цветы. Зачем я добавила последнюю фразу? Чёртово воспитание! И чёртов Малфой — что пытается вынудить меня вести себя как неуклюжая маглорождённая обезьянка, какой он, вероятно, меня и представляет. Однако Малфой лишь склонил голову с лёгкой, почти скрытой улыбкой — Гермиона даже не стала пытаться её разгадать. Вместо этого она поспешила внутрь и со вздохом облегчения переступила порог, окунувшись в тепло ресторана. Не оглядываясь на Малфоя, она вернулась в зал — как раз вовремя, чтобы увидеть, как последний официант уносит тарелку с осьминогом.

***

Отрывок из книги Онории Уинтроп-Блэквелл «Сборник о сватовстве: этикет, поведение и искусство заключения брака»

Глава 16: Предложение заботы — безмолвная преданность джентльмена

Среди самых красноречивых знаков внимания со стороны джентльмена — тихое, невысказанное предложение собственного комфорта ради благополучия дамы. Накинуть свой плащ на её плечи, когда вечерний воздух становится прохладным — акт высочайшей галантности и почтительности. Это негласное признание того, что её комфорт важнее его собственного. По сути, это декларация без слов, сигнал тихой преданности, не требующий иного ответа, кроме принятия. Такое предложение никогда не должно быть навязанным и не должно сопровождаться излишней настойчивостью, дабы не показаться самонадеянным. Джентльмен, заметивший лёгкую дрожь дамы, должен действовать быстро, но ненавязчиво: накинуть плащ на её плечи прежде, чем у неё появится повод возразить. В свою очередь, утончённая дама не должна ни демонстрировать сопротивление, ни возвращать плащ слишком поспешно — это отвергло бы чувства с излишней резкостью. Напротив, жест следует принять с тем же тихим достоинством, с каким он был предложен. Этот простой, пусть и мимолетный акт несёт в себе большой вес. Он демонстрирует внимательность джентльмена‑волшебника, его способность заботиться и, превыше всего, его уважение. Ведь что такое ухаживания, если не мягкое уверение в том, что нужды дамы, сколь бы малы они ни были, всегда будут встречены с заботой?

Отрывок из книги Элеоноры Фэйрчайлд «Пособие для джентльмена и леди: ухаживание, честь, элегантность»

Глава X: О смелости джентльмена

В процессе ухаживания бывают моменты, когда джентльмен должен проявить смелость — особенно предлагая заботу. Акт накидывания своего плаща на плечи дамы — жест одновременно защиты и внимательности. Для джентльмена‑волшебника крайне важно не медлить, а предложить свой плащ естественно, не дожидаясь просьбы с её стороны. Этот жест демонстрирует его заботу и желание оградить её от дискомфорта, однако он должен оставаться учтивым, а не самонадеянным. Для дамы‑волшебницы ключевое — принять плащ с изяществом. Простого «спасибо», возможно, сопровождаемого мягкой улыбкой, вполне достаточно. Отказ от жеста может показаться неблагодарным, а излишне витиеватый ответ способен сделать момент неловким. Жест следует признать, но не преувеличивать его значение, сохраняя тихую элегантность и смысл поступка. В этом обмене оба демонстрируют взаимное уважение: джентльмен — стремление заботиться о ней, а дама — изящное принятие его внимания.

***

Драко смотрел, как Гермиона исчезает за дверями террасы, заставляя себя не отрывать взгляд от её уложенных в локоны волос. Было почти невозможно устоять перед желанием скользнуть взглядом по изящной линии её шеи или вниз — к открытой спине её платья цвета полуночи, подчёркивавшего плавный изгиб бёдер. Но он был волшебником с безупречными манерами и никогда не позволил бы себе пялиться на женские прелести, словно какой‑нибудь… простолюдин. Эхо её шагов едва затихло, когда он тихо выдохнул — дыхание вышло неровным. Её отсутствие рядом тут же оставило пустоту, и он жаждал ещё одного мгновения с ней — пусть даже проведённого в молчании. Он взглянул на свой плащ, вдыхая оставшийся на нём аромат ванили. Ваниль. Гермиона Грейнджер пахла ванилью. «Ей это подходит», — решил он и быстро наложил на плащ сохраняющее заклинание, чтобы, вернувшись домой, уткнуться лицом в ткань и позволить себе на миг представить, как держит её в объятиях. — Твоя тоска была бы куда более трогательной, если бы я не оставался вечно одиноким, — заметил Тео, появившись из‑за кустов внизу: сигарета зажата между двумя пальцами, галстук ослаблен. — Ты уже год не сводишь глаз с Трейси. Мы все только и ждём, когда ты наконец пересилишь себя и попросишь у её родителей разрешения, — парировал Драко, игнорируя мрачный взгляд друга. Похоже, Тео всё ещё не готов признать, что принимает вид влюблённого щенка всякий раз, когда Трейси оказывается в комнате. — Не понимаю, о чём ты, — Тео протянул Драко остаток сигареты; тот взял её, тихо пробормотав «спасибо». Он редко позволял себе слабости — разве что изредка выпить, неспешно смакуя напиток в компании друзей или за чтением книги у камина. Порой он позволял себе немного поиграть в карты — когда было настроение. Ничего безрассудного: просто чтобы не отставать от всё более изощрённых покерных вечеров Тео, где ставки всегда касались скорее гордости, чем галеонов — деньги никого из них не волновали. Но сигареты? Только если предложат. Поскольку в их кругу друзей никто не курил, такое случалось редко. Драко медленно затянулся, позволив дымному облачку вырваться изо рта, прежде чем вернуть сигарету Тео. Тот уже взгромоздился на широкое ограждение террассы и запрокинул голову, разглядывая усыпанное звёздами небо. Его зелёные глаза скользнули в сторону Драко с игривым блеском. — Значит, Грейнджер позволила тебе накинуть ей на плечи плащ, — заметил он. Сердце Драко ёкнуло, а потом застучало о рёбра. Она позволила мне накинуть плащ. — Да, — Драко прикусил губу, сдерживая улыбку, рвавшуюся наружу. Действительно позволила. И даже поблагодарила. Прочистив горло, он тоже взобрался на ограждение и уселся рядом с другом. — Хм, — Тео приподнял бровь с ленивым обвинением. — Ты коснулся её плеча. Драко тут же покраснел. — Это вышло нечаянно. И правда нечаянно. Он никогда бы не осмелился просто… коснуться плеча ведьмы. Особенно её обнажённого плеча. Подобные интимные прикосновения совершенно недопустимы для неженатой пары в разгар сватовства. Да и между мужем и женой такое дозволено лишь дома, вдали от публики. — И мало того, ты коснулся её обнажённого плеча, — Тео щёлкнул языком. — Обнажённого, Драко. На публике. На террасе. Во время официального ужина. Ты совсем потерял рассудок или последние остатки воспитания? Сгорая от стыда, Драко тихо застонал, опустив голову и уперев локти в колени. — Это вышло нечаянно, Тео. Плащ соскользнул… нет, она двинулась! — Соскользнул? — В сомнительном протяжном тоне друга явственно читалось недоверие. Но это правда была случайность. — Да, соскользнул. Я бы не… ты же знаешь, я бы никогда… — Он оборвал себя ещё одним страдальческим стоном, снова выхватил у Тео сигарету и затянулся — лишь бы не выпалить какую‑нибудь глупость. Но это была случайность. Правда. — Я знаю, — смягчился Тео, поднимая руку, чтобы остановить его. — Но это не должно повториться. Как твой сопровождающий, я обязан напомнить, что внешние проявления имеют значение. Подобное прикосновение вызовет пересуды. Драко резко выдохнул через нос, сжимая плащ на коленях. На кончиках пальцев всё ещё было фантомное ощущение прикосновения к её коже — это сводило с ума. Меньше всего ему было нужно, чтобы Тео оказался прав, но было невозможно отрицать: он переступил черту, пусть и нечаянно. — Я не хочу ей навредить. Я приложу записку с извинениями к книге, которую отправлю через несколько дней, — тихо произнёс Драко, почти про себя. Да, искренняя и краткая записка: он просит прощения за то, что позволил себе лишнее и вовсе не собирался переходить границы. — Хорошо, — строгость на лице Тео сменилась насмешливым выражением. — Но не забивай свою хорошенькую головку этим слишком сильно — она явно была не против. — Тео! — Возмутился Драко, краснея под безудержным хохотом друга. — А что? Так и было. Ты бы видел, как Грейнджер на тебя смотрела. Я думал, ты шутишь, когда рассказывал про её ответ на цветы, но ты прав: она по уши в тебя влюблена. Драко почувствовал, как жар приливает к ушам от безумного хихиканья Тео. — Тео, ради Салазара, — пробормотал он, раздражённый и в то же время странно довольный. Но Тео, будучи тем ещё проказником, разумеется, не собирался останавливаться. — Честно говоря, ты уже полностью её охмурил, а сам этого даже не осознаёшь, — продолжил волшебник с широкой ухмылкой. — Я готов был поспорить, что она поцелует тебя прямо здесь, на террасе. Поцелует его. Драко поспешно отвернулся, уверенный, что его лицо пылает. Наверняка Грейнджер даже не думала о том, чтобы меня целовать. Ведьмы не одобряют подобные вольности — и к тому же мы ещё не женаты. Но, возможно… судя по тому, что я видел в Хогвартсе, ведьмы, воспитанные не в моём кругу, часто позволяли своим возлюбленным подобные вольности. Может, Грейнджер думает, что я жду от неё того же — чтобы она ставила мои желания выше своего комфорта? Он не мог этого допустить. Нет, если что‑то подобное случится, я сразу дам ей понять, что не жду и не хочу, чтобы она угождала мне в ущерб себе. Тёплая рука похлопала его по плечу. — Если серьёзно, я рад за тебя, Драко. Грейнджер — замечательная ведьма, и вы прекрасно подходите друг другу. — Спасибо, — он позволил себе на миг насладиться словами Тео, а затем с хитрой улыбкой снова посмотрел на друга. — Знаешь, кто ещё замечательная ведьма? Трейси Дэвис. Тео замер на долю секунды — насмешливый блеск в глазах внезапно сменился почти обречённым выражением. Он резко втянул воздух носом и медленно выдохнул, убрав руку с плеча Драко и выпрямившись. — Да, она… «замечательная» — это слабо сказано. — Последовала заметная пауза, голос стал тише, и Драко приподнял бровь, наблюдая за этой переменой. Обычно непринуждённая манера Тео на миг дала трещину. — Она потрясающая. — Значит, ты подумывал о том, чтобы начать за ней ухаживать? — Спросил Драко, ожидая очередного отрицания. Но вместо этого получил медленный, неуверенный кивок. — Просто… они сохраняли нейтралитет во время войны, а моя семья… — Тео запнулся. Ни для кого не было секретом, что Нотты были так же близки к Волдеморту, как и Малфои: сначала как члены Рыцарей Вальпургии, а затем как часть его ближнего круга. — Я сомневаюсь, что её родители примут меня, когда я представлюсь в качестве жениха или хотя бы ухажёра. Драко помолчал. Он прекрасно понимал, о чём речь. В конце концов, он сам боролся с этими мыслями ночами напролёт, размышляя о возможности ухаживать за Грейнджер. И всё же она приняла его — несмотря на метку на его руке. Был короткий период, когда Волдеморт захотел пополнить ряды свежей кровью — в последние месяцы войны. Драко был только началом, первым из нового поколения Пожирателей, состоящего из детей самых преданных ему приспешников. Сыновья должны были получить метку и присягнуть на верность, прежде чем их женили на дочерях. Так счастливые семьи Пожирателей растили бы счастливых детей Пожирателей, с теми же убеждениями, как и у них самих. К счастью, до этого не дошло. — Тео, — Драко сделал паузу, заставляя себя не обращать внимания на бабочек в животе. — Думаю… ты слишком много об этом думаешь. Семья Дэвис известна своим прагматизмом. Ты глава рода Ноттов и обладаешь достаточными средствами, чтобы Трейси никогда ни в чём не нуждалась. Это — уже убедит их рассмотреть твою кандидатуру. А когда ты объяснишь им свои чувства, покажешь, как высоко ценишь и бережёшь Трейси, они одобрят твой выбор. Тео задумался, затем вздохнул: — Наверное, я мог бы попросить их разрешения в субботу. — Мог бы? — Драко ухмыльнулся, и его друг слегка улыбнулся. — Ладно, я попрошу их, — сдался Тео. Драко мысленно порадовался, что ему не пришлось беспокоиться о согласии родителей Грейнджер. Столкнуться со своими собственными уже было непростой задачей. Но он был уверен: родители Трейси одобрят Тео. В конце концов, они не могли не заметить, как их дочь бросает на него взгляды всякий раз, когда они оказываются в одной комнате. Он позволил себе лёгкую удовлетворённую улыбку, наблюдая, как Тео согласно кивает. Напряжение в воздухе рассеялось, и разговор перешёл к более лёгким темам. Пока они болтали, мысли Драко снова вернулись к более насущному вопросу — Грейнджер. И снова это тепло в груди и настойчивое трепетание в животе. Она приняла плащ. И поблагодарила. Даже зашла так далеко, что снова поблагодарила за цветы. Он не знал, что делать с такими смелыми проявлениями её чувств, и солгал бы, если бы сказал, что это его совершено не пугает. Но ему следовало ожидать, что такая прямолинейная ведьма, как Грейнджер, будет смелой в сердечных делах. Как бы пугающе это ни было — это также вдохновляло его. И он снова почувствовал это головокружительное ощущение победы. Ещё семь шагов — и она станет будущей миссис Малфой.