Глава 5: Знак внимания

Наши дни. Площадь Гриммо — Это вообще-то звучит довольно рыцарски, Миона, — произнёс Гарри — уже чуть более трезвый, но по‑прежнему укутанный в плед. Он высвободил руку, чтобы почесать нос и поправить вечно перекошенные очки. — Очень. Прямо как в тех романах, что вечно читает тётя Петуния. Гермиона возмущённо фыркнула, взмахом палочки призывая себе ещё один плед. С тяжёлым вздохом она накинула его на себя и для надёжности пробормотала согреващее заклинание. — Ничего подобного! — Настаивала она, слегка приглушённым из‑за пледа голосом. — Это было бы рыцарством, если бы он действительно имел это в виду. Но нет! Малфой просто хотел показать, что я слабая! И похвастаться своими дорогими шмотками. Будто я не могу себе такого позволить. Джинни задумчиво хмыкнула. — Тогда почему ты приняла его плащ? Этот вопрос заставил Гермиону запнуться. Почему? — Потому что было холодно, — после паузы объяснила она. — И потом, я почти сразу вернула его. Ещё один скептический взгляд. — Но ты всё же приняла. — На секунду! — Процедила она сквозь стиснутые зубы. — А может, Миона права. Малфой мог хотеть унизить её перед Ноттом, — снова вставил Гарри — медленно, взвешивая слова. Гермиона выпрямилась. Он снова на её стороне! — Вот именно! — Энергично закивала она. — Я даже не подумала, что он мог просто издеваться надо мной перед Ноттом. Конечно же! Наконец‑то его опыт главы авроров пригодился! — Вы оба неисправимы, — Джинни покачала головой, потирая переносицу. — Нотт был там не как зритель. Он сопровождал Драко. На мгновение в комнате повисла тишина. Затем глаза Гермионы расширились, и она яростно замотала головой, словно пытаясь избавиться от смысла и веса слов Джинни. — Нет! — Она ткнула в Джинни пальцем, почти визжа. — Нет! Это не викторианский любовный роман, а Малфой не мистер Дарси! Он не… — она захлебнулась словами — …не сохнет по мне, пока я думаю, что он меня ненавидит! Я не Элизабет Беннет! — Кто такой мистер Дарси? — Поинтересовался Гарри. — Ох, не начинай, Гарри. Серьёзно, все должны знать, кто такой мистер Дарси, — Джинни бросила на Гермиону взгляд, но та была слишком поглощена своими переживаниями, чтобы обращать внимание. Пожав плечами, Джинни провела рукой по волосам. — В любом случае, Нотт был в роли сопровождающего. Вот почему он кашлянул, когда Малфой коснулся твоего плеча. Она не может говорить это всерьёз. — Ты драматизируешь, — с ноткой отчаяния в голосе возразила Гермиона. — Это просто плечо. У людей есть плечи. Плечи иногда… задевают. — Не задевают. Не в мире Малфоев. Не когда ты — это ты, а он — это он. Это была пауза, Гермиона. Момент, — она театрально прижала руку к груди. — Это практически заявление о намерениях в мире чистокровных. Гермиона открыла рот, чтобы возразить, но Гарри перебил её: — То есть ты хочешь сказать, что Малфой едва задевает её плечо, а Нотт бросается между ними, словно жертвенный агнец, чтобы защитить… честь Гермионы? Её репутацию? — В его голосе звенел сарказм, но Джинни, похоже, это ничуть не смутило. Вместо этого она ухмыльнулась: — Именно так. — Ты говоришь глупости, — заявила Гермиона. — И вообще, сопровождающий? Кто сейчас так делает? — Такие, как Малфои. В их кругах нельзя просто пойти и начать флиртовать с ведьмой, которая тебе интересна. Всё строится на приличиях и сохранении чистоты репутации всех вовлечённых лиц. — Джинни усмехнулась. — Нотт был там, чтобы всё не вышло из-под контроля. На случай, если кто-то забудет о манерах и сделает что-то непристойное. — Непристойное? — Щёки Гермионы вспыхнули. — Между мной и Малфоем ничего непристойного не происходило. Ничего! — Твоё определение «непристойного» и определение Малфоя — две разные вселенные. Его прикосновение к твоему плечу? В некоторых чистокровных семьях тебя бы тут же отправили замуж и в Уэльс, лишь бы избежать скандала. Гарри фыркнул: — Что дальше? Он возьмёт её за руку, и миссис Малфой упадёт в обморок, узрев столь вопиющее поведение? По крайней мере, отрезвляющее зелье делало своё дело. К лучшему или к худшему. — Миссис Малфой, похоже, не из тех, кто упадёт в обморок — скорее тут же начнёт планировать свадьбу, — заметила Джинни, медленно покачивая головой с лёгкой улыбкой на губах. — А вот мистер Малфой… почему‑то мне кажется, он как раз из тех, кому потребуется нюхательная соль, если он застанет волшебника, касающегося руки ведьмы. По какой‑то причине Гермиона обнаружила, что согласна с этой оценкой. Из старших Малфоев именно мистер Малфой казался… более чувствительной натурой. — Что такого интимного в прикосновении к чьей‑то руке? — Гарри обернулся к ней с нарочито недоверчивым выражением лица. — Это просто рука, Джин. — А это обычаи, которым уже несколько веков. Каждое взаимодействие имеет значение, когда ты ухаживаешь за кем‑то. Подать локоть. Отправить цветы. Или случайно коснуться руки или плеча. Это важно. — Парировала она с невозмутимым видом, словно обладала всей мудростью мира. — Джинни, ты говоришь так, будто я викторианская дебютантка, а Малфой — джентльмен, которому нужна жена, — Гермиона снова покачала головой. — Это не роман Джейн Остин, где Малфой пишет мне сонеты в свободное время и мечтает послушать, как я пою чувственным альтом вместо обычного сопрано. — Я бы не стала так уверенно отрицать часть про сонеты, — пробормотала Джинни себе под нос, но не дала ей времени на спор и тут же спросила: — Так что он сделал дальше? Гермиона на мгновение задумалась о том, чтобы решительно заявить: Малфой никогда не писал о ней любовных стихов — ни в этом мире, ни в каком‑либо другом. Ведь Малфой — рациональный волшебник XX (а теперь уже и XXI) века, и ему нет никакого дела до Гермионы Грейнджер. Но тут же поняла, что этот спор ей не выиграть. Уфф. — Хм, полагаю, следующим был подарок. Хотя приятным его не назовёшь. Это был укол — намек, что мне стоит больше заниматься самообразованием, — она возмущённо фыркнула, изо всех сил стараясь отогнать подступающие сомнения. Наверняка Джинни ошибается. Малфой же меня не добивался. Верно? Ну, конечно.

***

Конец марта — Хогвартс Гермиона потянула себя за воротник блузки, пытаясь справиться с липкостью, которая собиралась на затылке. Она взглянула на стеклянные панели, прищурившись от солнца, бьющего прямо в них. Хотя на дворе стоял конец марта, в теплице № 2 было словно в конце августа — температура перевалила за тридцать пять градусов. Утром, выбирая одежду, она учитывала шотландскую погоду — и теперь сожалела о шерстяных брюках и длинных рукавах. — Не припомню, чтобы, когда мы учились, тут было так жарко, — заметила она и, взмахнув палочкой, превратила шпильку для волос в веер. Невилл, шагавший в нескольких шагах впереди, усмехнулся. Рукава его были закатаны, а палочка торчала из волос — он заткнул её за ухо. — Это моя попытка скрестить китайскую огненную орхидею и вьетнамскую огненную орхидею. — Они обе относятся к семейству phalaenopsis flammae, и, соответственно… — он снова обвёл рукой теплицу, — нарушили весь климатический контур. — Так вот почему здесь словно у дракона в пасти, — Гермиона осторожно переступила через гнездо извивающихся серебристо‑зелёных усиков, выползших из низкого кашпо. Один потянулся к её лодыжке, но она успела отступить. Невилл охотно кивнул, совершенно не замечая её гримасы при виде капризной флоры. — Да. Они излучают тепло как защитный механизм. А лепестки выделяют феромон, стимулирующий рост близлежащей огненной флоры. К счастью, я убрал модифицированные Огнешляпки. Но эти… пока не могу их убрать. Вернее, не рискну. Они крайне капризны, если их выкапывать во время цветения. А так я хотя бы могу за ними наблюдать. — Наблюдать за ними? — Повторила Гермиона, глядя на пучок гибридных орхидей, распускающихся алыми и золотыми всполохами. Одна из них тихо прошипела, будто вода попала на раскалённую сковороду. — Невилл, они шипят. — Они так себя ведут, только если их слишком активно опыляют, — отмахнулся он. — Не волнуйся, огненные пчёлы усвоили урок. Она резко взглянула на него — в ней тут же проснулся министерский работник. — Огненные пчёлы? — Это часть моего проекта для сдачи ЖАБА по уходу за магическими существами. Скрещиваю их с осами-пепельницами. Не переживай, они стерильны. — Улыбка Невилла была подозрительно безобидной. — Ой, аккуратнее с этой штукой. Мы ещё не дали ей имя, но… — Но? — Гермиона настороженно посмотрела на мерцающий стебель с бутоном размером с квоффл слева от неё, старательно держась как можно дальше от растения, но так, чтобы не оказаться в зоне досягаемости того, что стояло на противоположной полке. — Но она… вспыльчивая. Это часть проекта для седьмых курсов по ЖАБА. Задание было «контролируемая опасность». — Он покачал головой, слегка побледнев. — И, Мерлин, они явно переборщили. — Объясни… что значит «контролируемая»? — Осторожно попросила она, совершенно не успокоенная его смущённым пожатием плеч. — Невилл, что значит «контролируемая»! — Не переживай. Хоть они технически разумны и стопроцентно плотоядны, мы не даём им заманивать заблудших первокурсников. Есть охранные чары, которые не позволяют им есть учеников. — Друг серьёзно кивнул, но это совсем не успокаивало. Совсем. Гермиона огляделась, задержав взгляд на довольно симпатичном тюльпане с длинными, толщиной с руку, корнями, выползавшими из горшка… Он только что дёрнулся в мою сторону? — Не бойся, Фиона сыта. Она поёт, когда голодна, так что ты сразу поймёшь, когда лучше держаться подальше. — Невилл наклонился и заговорщицки прошептал: — И кстати, у неё прекрасный альт. Немного пронзительный на высоких нотах, но мы работаем над этим. Она открыла рот, чтобы ответить — хотя и не представляла, что можно спросить о поющем плотоядном растении по имени Фиона, — но её прервал пронзительный крик, донёсшийся из‑за высоких полок справа, за которым последовал безошибочно узнаваемый треск огня. Невилл едва моргнул. — Это, должно быть, огненная крапива. — Он кивнул и продолжил вести Гермиону дальше по проходу. — Они ненавидят, когда их поливают слишком рано утром. Из-за стеллажей донеслась тихая ругань и характерное хлопанье — будто кто-то пытался погасить на себе пламя. — Нам… нам стоит проверить…? — О, нет. Маркус только что повторил заклинания для тушения огня, с ним всё будет в порядке. — Невилл слегка выпрямился и крикнул: — Верно, Маркус? — Ага! — Донёсся вопль его помощника из‑за полок, а затем снова раздался крик — огонь опять затрещал. — Невилл, это безумие, — выдохнула Гермиона, обходя шипящую луковицу в горшке, которая щёлкала челюстями у её лодыжки. — Это Хогвартс, Миона, — сказал он, и они остановились возле доски, испещрённой схемами и графиками полива. Пот катился по его вискам, но улыбка была сияющей — чистая гордость за свою теплицу. — Немного безумия тут скорее часть традиции, согласись? А поскольку Тёмные лорды больше не восстают, приходится довольствоваться плотоядными растениями. Его слова вызвали у неё тихий смешок. — Что ж, с этим не поспоришь, — согласилась она, заправляя выбившийся локон за ухо и не сводя глаз с лианы рядом: та подозрительно потягивалась, словно кошка после долгого сна. — Только проследи, чтобы никто из них не прицепился ко мне. Хотя должна признать: курс травологии на уровне ЖАБА был бы куда интереснее, если бы включал подобные проекты. Впрочем, учёба Гермионы прервалась из‑за бегства и войны, а сам Хогвартс погрузился в хаос. Преподаватели изо всех сил старались адаптировать программу, чтобы выпускники не отставали, а вернувшиеся могли без проблем влиться в процесс. В результате скучные проекты и горы сухой теории напрочь убили в Гермионе всякий интерес к травологии, превратив занятия в мучение. Несмотря на свою Превосходно, она больше не имела дел с растениями — разве что пыталась поддерживать жизнь в нескольких магловских комнатных цветах, в конце концов смирившись со своей нелюбовью к предмету. Невилл нацарапал последнюю заметку на доске и повернулся к ней с озорным блеском в глазах — явным признаком неподдельного воодушевления. — Если это кажется тебе интересным, то лучше стоит взглянуть на новое отделение травологии в библиотеке. Мы с профессором Спраут добились его создания незадолго до её ухода на пенсию, и вот наконец перестройка завершена. Оно почти втрое больше прежнего. Некоторые тексты… скажем так, мадам Пинс отказалась ставить их на полки без защитных чар. — Защитных чар? На книгах по травологии? — Гермиона приподняла брови, отрицать пробудившийся интерес было сложно. Когда Невилл предложил показать ей свои проекты перед тем, как спуститься в Хогсмид, чтобы встретиться с его невестой Ханной в Трёх Мётлах, она планировала лишь ненадолго заглянуть в библиотеку. А это — идеальная возможность. — Один экземпляр попытался укорениться в ковре читального зала, — нахмурился Невилл. — Но лучше ковёр, чем лицо ученика. Она удивлённо моргнула. — Невилл, ты уверен, что это не проклятые артефакты? Возможно, стоит разузнать, откуда взялись эти книги. — Но он лишь рассмеялся. — Никаких проклятий! Просто немного чересчур рьяной магии. Там целый раздел о региональных магических экосистемах — высокогорных, тропических, подземных грибах. Честно говоря, всё это куда углублённее того, что мы изучали. — Подземных грибах, говоришь? — Она сжала губы, пытаясь сдержать любопытство и непреодолимое желание немедленно нырнуть между рядов кожаных корешков и раствориться там хотя бы на пару часов. — Я знал, что это тебя зацепит, — сиял Невилл, сразу раскусив её намерения, и протянул ей локоть. — Пойдёмте, мисс Грейнджер. Покажу вам всё самое интересное. И обещаю: в библиотеке не будет поющих растений. Только книги — которые, возможно, слегка напевают. — Ладно, — она взяла его под руку, слегка покачав головой и с трудом сдерживая улыбку, и позволила вывести себя из теплицы подальше от хищных растений, мечтающих о послеобеденном перекусе. Они прошли мимо помощника Невилла — Маркуса, который окончил школу в прошлом году и теперь стремился получить звание мастера по травологии. Юноша уныло разглядывал подпалённые кончики своей чёлки. Бедняга. С облегчением вздохнув, она вышла из теплицы, оставив позади влажную жару. Освободив руку, Гермиона превратила веер обратно в заколку и вставила её в кудри. Вторая и третья теплицы примыкали к главному зданию рядом с пристройкой библиотеки, так что им не пришлось идти по улице до самого замка. Она молча наслаждалась ощущением знакомого пространства, улыбаясь двум студентам, встретившимся по пути. Те смотрели на неё со смесью восхищения и робости. Невилл позволил ей первой войти в библиотеку, с улыбкой наблюдая, как она благоговейно взялась за латунную ручку. Гермиона вспомнила, как покидала библиотеку в конце шестого курса, понимая, что не вернётся — и что шансы выжить в ближайшем будущем крайне невелики. Вспомнила, как бесцельно бродила по замку после битвы за Хогвартс. Сначала они искали выживших — с обеих сторон — и пытались опознать погибших. А потом ей просто нужно было ненадолго отстраниться от всего, и ноги сами привели её в библиотеку: двери были взорваны, всё в пыли. Кто‑то устроил там погром: бумаги валялись в беспорядке, остатки секции магловедения, уцелевшие при Кэрроу, были разорваны в клочья. И почему‑то Гермиона начала собирать книги, пытаясь как можно лучше восстановить полки — возвращала книги на место или откладывала сильно повреждённые, чтобы позже отдать мадам Пинс. Это помогло отогнать из мыслей безжизненные лица тех, кто был ей дорог, кого она любила и потеряла. Фред. Римус. Тонкс. И так много других, кто должен был выжить — но не выжил. Тогда библиотека снова стала тем, чем была всегда: её убежищем. Местом, что давало ей покой — с самого первого дня в Хогвартсе. Позже, вернувшись на восьмой курс, она снова нашла в ней утешение. Хотя библиотека всё ещё восстанавливалась — на полках зияли дыры, а следы битвы виднелись повсюду, — именно здесь Гермиона чувствовала себя комфортнее всего. Именно здесь она ощущала безопасность. Когда в конце восьмого курса она покидала Хогвартс — уже совсем другим человеком, нежели два года назад, — Гермиона вдруг задумалась о будущем. Положив руки на прохладные ручки дверей, она замерла, и в её сознании промелькнули образы: маленькая девочка с её кудрями и вздёрнутым носиком открывает двери библиотеки с тем же благоговением, с каким когда‑то это делала Гермиона. Только она не просто читала бы об этом в книгах. Она слышала бы рассказы от матери и отца, которые когда‑то тоже учились в Хогвартсе. Как ни странно, от этих мыслей на глаза навернулись слёзы. Гермиона до сих пор не понимала, почему. Возможно, потому, что именно в этот момент она оставила прошлое позади и смогла сосредоточиться на будущем. Светлом, обнадеживающем, безопасном будущем. А может, потому, что в её душе смешались печаль и облегчение от мысли, что её дочь — Гермиона была уверена, что у неё будет дочь — вырастет, зная о чудесах магии и чувствуя себя в этом мире как дома, а не будет странным аутсайдером, который из-за всплесков магии, вытворяет какие-то непонятные для сверстников вещи. Теперь она вернулась, и все следы битвы, которые ещё оставались тогда, полностью исчезли. Двери распахнулись, открыв знакомый просторный зал с тёплыми сияющими стеллажами и высокими потолками, который всё ещё казался родным. В другой жизни Гермиона могла бы представить, что вернулась в Хогвартс преподавать, в полной мере пользуясь тем, что библиотека всегда под рукой. Сегодня тут было так же тихо, как всегда в субботние деньки, когда студенты убегали в Хогсмид, оставив замок первокурсникам и второкурсникам, у которых в субботу тоже были дела поважнее, чем корпеть над книгами. Гермиона позволила себе лёгкую улыбку, следуя за Невиллом между высокими стеллажами и кивнув мадам Пинс. Та дружелюбно помахала ей и тепло улыбнулась, прежде чем снова сосредоточиться на толстом фолианте, зависшем в воздухе перед ней; она лениво взмахнула рукой, переворачивая страницу. Невилл провёл её мимо старых стеллажей по гербологии, которые она помнила со школьных времён. Тесный пыльный закуток у окон, который всегда был болезненно заброшен и привлекал очень немногих учеников. Теперь же его не было: вместо этого в стене появилась новая арка, ведущая в новый раздел по гербологии. Виноградные лозы, вырезанные в каменной раме, изящно обвивали края, зачарованные распускаться мягкими бутонами цвета слоновой кости всякий раз, когда кто‑то проходил под ними. — Они закончили строительство во время зимних каникул, — пояснил Невилл тихим голосом, проводя ладонью по богато украшенной дверной раме. — Пришлось проломить стену старой кладовой за крылом арифмантики. Оказалось, что ею никто не пользовался с… ну… примерно с тех пор, как мы родились. У Гермионы слегка перехватило дыхание, когда она вошла в новое помещение. Здесь было прохладнее, мягкое регулируемое освещение имитировало солнечный свет. Воздух слегка пах пергаментом и мятой, смешанными с каким‑то другим травяным ароматом. В центре комнаты стояли столы, по бокам — отполированные стеллажи, уходящие под потолок и забитые книгами всех форм и состояний. Некоторые слабо светились. Несколько книг периодически дребезжали от магии, словно им не терпелось быть немедленно прочитанными. Когда Невилл обернулся к Гермионе, в нём чувствовалась тихая гордость, от которой она тепло улыбнулась, радуясь счастью друга. — Это замечательно, Невилл, — прошептала она, позволяя пальцам скользнуть по кожаным корешкам. Здесь были все классические труды, которые она узнавала, например «Модели опыления в активной флоре», а также названия, с которыми она раньше не сталкивалась: «Сознание грибов: миф или мутация?» и «Разум корней: исследования чувствительности растений». Книги, которые она могла бы заказать при следующем визите в «Флориш и Блоттс». Когда Гермиона повернула голову, чтобы взглянуть на друга, он потирал затылок и смотрел на свои ботинки с тем же застенчивым видом, какой обычно появлялся, когда его хвалили в классе. Её улыбка смягчилась, а в груди расцвело тёплое чувство. Он всё такой же… Невилл. Гермиона радовалась за него — он нашёл своё призвание здесь. И она понимала, как нелегко ему было оставить работу аврора и как он чувствовал себя, будто разочаровал или не оправдал ожиданий своих родителей. Но Невилл не был бойцом — пусть даже и проявил себя с лучшей стороны. Он был тем, кто заботится. Тем, кто находит радость в том, чтобы посадить зёрнышко и усердно ухаживать за ним, испытывая тихую радость, наблюдая, как оно растёт с каждым днём. И таким образом он мог передавать свою страсть ученикам, которые разделяли его увлечение растениями. Поистине удивительно, как удачно всё сложилось для него. И для Ханны. Для Гарри и Джин с маленьким Джеймсом. Для Рона, который игнорировал всё более настойчивые требования Молли наконец-то задуматься о следующей миссис Рональд Уизли, а не о кратковременных увлечениях. Миссис Рональд Уизли, которой точно не станет Гермиона Грейнджер — даже если Молли пока этого не осознала. Если бы она знала, что провальные трёхмесячные отношения приведут к тому, что её будут вот уже семь лет подряд сажать за столом рядом с Роном всякий раз, когда они оба оказываются в Норе, или к тому, что остальные члены семьи Уизли вдруг выходят из комнаты, оставляя их наедине… то пресекла бы всё это на корню и увернулась от его губ в Тайной комнате так же ловко, как игроки в квиддич уклоняются от бладжера. Но увы. Но спустя время, и благодаря помощи целителя разума, с которым она по‑прежнему встречалась раз в месяц (точно так же, как и Гарри, у которого сеансы проходили еженедельно), — она полностью обрела покой и могла смотреть в будущее так же уверенно, как её друзья, и… — …понимаете, что строительство может потребовать доступа через верхний коридор чар, но я бы предпочёл, чтобы работы проводились во время летних каникул. Меньше хлопот. Студенты и рабочие — не лучшее сочетание. Гермиона замерла. Нет! Этого не может быть! — Таков план, мистер Малфой. Как я уже говорила, мы приняли меры, чтобы учесть как учебный график, так и протоколы защиты. Ваша щедрость уже выходит за рамки бюджета, который Совет мог бы обеспечить. — В ответе Макгонагалл звучали её обычные чёткие, спокойные интонации, приправленные сильным шотландским акцентом, но в её голосе отсутствовало то неодобрение, с которым следовало встречать любого Малфоя. Не было ни упрёков, ни резкости, ни скептицизма. Она звучала откровенно… довольной. — Я лишь рад, что могу помочь. Помочь, как же. Как будто кто‑то из Малфоев когда‑либо помогал кому‑то по доброте душевной. Они и пальцем не пошевелили бы без стимула, контракта, взятки или если бы на кону не стояла их собственная жизнь. Медленно выдохнув через нос, Гермиона мельком взглянула на полки, где Невилл увлечённо листал книгу, затем тихо вышла из новой пристройки секции травологии и направилась к главному залу. Она обогнула книжный шкаф — как раз вовремя, чтобы увидеть, как Макгонагалл и Малфой спускаются по последней ступеньке лестницы, ведущей на верхний этаж библиотеки. Рядом с ними парил чертёж. Планы строительства? Малфой повернулся к директрисе; его осанка, как всегда, была безупречной, волосы идеально уложены, а мантия сшита на заказ. В руках он держал пару тёмных перчаток — и по какой‑то причине это отозвалось в сердце Гермионы. Наверное, изжога. — Я поручил строителям убедиться, что восточная ниша выдержит нагрузку, — заметил Малфой, и Макгонагалл задумчиво кивнула. — Эти полки должны будут выдержать несколько тысяч томов. Некоторые из них зачарованы. — Мы добавили стабилизирующую руну к опорным колоннам — на всякий случай. — Она указала на угол плана, и Малфой, похоже, остался доволен ответом: он щёлкнул пальцами, и чертёж свернулся, а затем растворился в воздухе. — Отлично. В таком случае я… — Он обернулся и замер, когда его серебристые глаза встретились с её. Его взгляд скользнул по ней, и Гермиона невольно выпрямилась, внезапно почувствовав лёгкое волнение. Она не знала, почему именно — возможно, её щёки всё ещё пылают от жара теплицы? Или потому, что её кудри растрепались, блузка помялась, а Малфой, как всегда, выглядел безупречно? Ни один волосок не выбивался из причёски, ни единой ворсинки не было на его шерстяном костюме‑тройке, ни единой складки — на белоснежной рубашке. Она не могла вспомнить, когда в последний раз он выглядел неидеально собранным. Даже во время битвы за Хогвартс он представлял собой странное зрелище в костюме и при галстуке, тогда как остальные были в разношёрстной одежде, покрытые пылью и растрёпанные. — О, Гермиона! — Шотландский акцент Макгонагалл разорвал странное напряжение, повисшее в воздухе, и Гермиона наконец смогла оторвать взгляд от Малфоя. — Директор, — поздоровалась она с лёгкой извиняющейся улыбкой и подошла ближе. — Я не хотела вмешиваться. — Ох, глупости, дорогая, — рассмеялась её бывшая преподавательница, отмахиваясь от слов. — Мы с мистером Малфоем как раз закончили, не так ли? — Да, конечно, — кивнул Малфой, поправляя серебряную застёжку плаща у шеи. И сразу же её щёки вспыхнули, когда она вспомнила, как пальцы Малфоя скользнули по плечу и как приятно было укутаться в мягкую, тёплую ткань плаща. Это тот же плащ? Мерлин, что со мной не так? Это же Малфой! — Невилл упоминал, что вы сегодня заглянете, мисс Грейнджер. Полагаю, он показывал вам новую секцию травологии? — Спросила Макгонагалл, отвлекая её от Малфоя, губы которого внезапно сжались в тонкую линию. — Да, Невилл говорил о недавнем расширении, и я не смогла удержаться, чтобы не взглянуть. Я рада, что Хогвартс получил необходимое финансирование. Знаю, что образование не входит в число приоритетов министерства. Её по‑прежнему раздражало, что бюджет Хогвартса жёстко урезали. Финансовое управление утверждало, что это связано с тем, что Хогвартс получил щедрое финансирование после Битвы, и дальнейшие расходы неприемлемы, учитывая сумму, уже потраченную на школу за последние годы. — Если бы министерство интересовало финансирование Хогвартса так же, как совать нос в мою работу, мы бы расширили его много лет назад и наконец обзавелись ещё одной теплицей, — фыркнула директриса. — Только благодаря щедрым пожертвованиям мистера Малфоя мы смогли реконструировать библиотеку и теперь можем также расширить раздел магловедения. Гермиона резко повернула голову к Малфою, который, казалось, слегка напрягся. Раздел магловедения? — Это наименьшее, что моя семья может сделать после… — он замолчал, явно не желая ворошить прошлое. — Я лишь рад, что вы приняли моё предложение, директор. Приняла его предложение? Зная Макгонагалл, Малфой, должно быть, предложил сумму, достаточно высокую, чтобы она приняла бы её даже от самого Волдеморта. Значит, Малфои ещё не закончили попытки откупиться, чтобы вернуть расположение общества. Они уже завоевали большую его часть, включая министерство, и теперь нацелились на Хогвартс. Возможно, Малфой хочет откупиться, чтобы попасть в Попечительский совет? Чтобы потом дышать в затылок директрисе, когда отправит своё дьявольское отродье в школу? Гермиона вдруг задумалась: есть ли у Малфоя жена? Пресса объявляла его холостяком, но у неё было ощущение, что он не стал бы афишировать, если бы был женат или хотя бы состоял в серьёзных отношениях. Несмотря на все свои публичные появления, он очень тщательно скрывал личную жизнь. В груди снова возникло странное ощущение, словно лезвие пронзило сердце, а в животе появилось что‑то тяжёлое, напоминающее… разочарование? Точно изжога. Молоко, которое я добавила в кашу утром, могло оказаться несвежим… Но прежде, чем она успела проанализировать или попытаться распутать странный узел, засевший прямо в груди, одна из дверей библиотеки распахнулась, и появился Маркус — его кудри были подпалены, а мантия… дымилась. — Профессор Лонгботтом! Профессор Лонгбо… — окликнул он, раскрасневшись, но резко остановился, заметив их. — Директор! — Мистер Уотсон! Что за шум? — Нахмурилась Макгонагалл, сдвинув брови так, как Гермиона не видела со времён их передряг с Гарри и Роном. — А, э‑э, кажется, гибрид огненного семени и мухоловки… э‑э… расцветает? Или перецветает? Если, конечно, внезапное воспламенение можно назвать цветением. — Он почесал щёку, оставив на ней полосы земли, частично скрыв свои заметные веснушки. — В любом случае, сомневаюсь, что сдерживающие чары смогут… сдержать это. — Ради Мерлина… — Макгонагалл сжала переносицу с тем спокойствием, которое могло появиться лишь у человека, пережившего шесть лет проказ Золотой троицы, год под тенью Волдеморта на школе и битву. — Невилл! Послышались торопливые шаги, и из‑за полок появился Невилл. — Профессор Лонгботтом, мухоловки горят! Сильно горят… — Повторил Маркус, и глаза его друга расширились, отчего Макгонагалл снова вздохнула. — Идём. У меня нет ни малейшего желания снова ругаться с финансовым отделом из-за сгоревшей теплицы! — Отрезала она, уже доставая палочку из широкого рукава. — Может, я… — предложила Гермиона, но Невилл быстро покачал головой. — Лучше не надо. — Он поморщился. — Ты хорошо разбиралась в травологии, но это… Я скоро вернусь. И вот они ушли, оставив Гермиону стоять с открытым ртом, словно она хотела что-то ещё добавить вслед. А рядом всё ещё был Малфой. Она резко сомкнула губы, щёлкнув зубами — звук громко раздался во внезапно воцарившейся неловкой тишине. Почему в библиотеке так пусто? Почему Невилл отказался от моей помощи? Почему Малфой просто… стоит здесь? Гермиона осмелилась взглянуть на него и поняла, что он наблюдает за ней. Почему он смотрит на неё? И почему её лицо снова горит? Может, это всё же остаточный жар из теплицы? — Не ожидал встретить тебя здесь, — неожиданно произнёс он, и в его глазах появился странный, настороженный блеск. — Я тоже, — быстро ответила Гермиона, хотя в её голосе не было прежней резкости. Он почему-то звучал почти… мягко. — Я не знала, что ты участвуешь в восстановлении и так близок с Макгонагалл. — Так было задумано. Не все… столь же снисходительны к моей семье, как она, и осторожность избавит Хогвартс от лишнего гнева многих родителей. Я попросил её не упоминать имя моей семьи в проектах, чтобы ими могли наслаждаться все, — объяснил Малфой, явно не беспокоясь о том, что негативное отношение окружения, возможно, всегда будет преследовать его, и ещё по крайней мере два поколения его потомков. — Это очень… заботливо, — тихо произнесла она. — Полагаю, Хогвартс должен поблагодарить тебя и за новое крыло травологии. Невилл в восторге, и я понимаю почему. — Я не знал, что ты так близка с Лонгботтомом. — Вот оно снова, это лёгкое недовольство, и морщина между его бровей. Возможно, давняя неприязнь к Невиллу, пережиток их детства. Как утомительно. — И что тебя интересует травология. Лично я нахожу эту тему довольно увлекательной. — Я — нет. — Слова вырвались прежде, чем она успела их остановить, и Малфой приподнял брови. — Прошу прощения, я полагал, что это был один из твоих предметов ЖАБА. Гермиона слегка пожала плечами. — Да, но я не нашла его особенно увлекательным, а программа оказалась скучной. Ничего по‑настоящему меня не зацепило. — Она осеклась, прежде чем случайно выдать Малфою, что это был её худший результат на ЖАБА. Разумеется, она всё равно получила «превосходно», но оценка оказалась ближе к «выше ожидаемого», чем ей хотелось бы. Это была тяжёлая работа — единственный предмет, где требовалось больше упорства, чем любопытства. — Я всегда думал, что тебе понравится его структурированность — классификация растений и их свойств. В конце концов, нумерология была одним из твоих любимых предметов. Откуда он это знает? Возможно, по той же причине, по которой я знаю, какой предмет был любимым у него… — Зелья, — внезапно осознала она. — Твоим любимым предметом было зельеварение, да? Его губы дрогнули в лёгкой улыбке. — Именно так. Но мне также нравилась нумерология, особенно её точность и универсальность. Макгонагалл недавно добавила подборку томов, исследующую возможность использования нумерологии в качестве надёжного способа предсказания будущего. — Правда? — Гермиона почувствовала пробуждающийся интерес, хотя и старалась сдержать своё воодушевление. — Хочешь посмотреть? — Предложил Малфой. И на мгновение Гермиона чуть не отказалась: она прекрасно знала библиотеку, спасибо большое. Но, поразмыслив, решила, что в последние недели Малфой был вполне терпимым, и, возможно, его общество не так уж и неприятно. По крайней мере, не полностью. — Да, — решила она, и он слегка склонил голову, жестом приглашая её пройти к винтовой лестнице, ведущей на верхние галереи библиотеки. Он был всего в нескольких шагах позади — достаточно близко, чтобы она не могла не замечать его присутствия. Лёгкая дрожь пробежала по спине, когда он зашагал слева от неё, словно это было самой естественной вещью на свете, слегка замедлившись, чтобы подстроиться под её темп — отчасти из‑за её невысокого роста, отчасти из‑за каблуков туфель. Как только они достигли отдела нумерологии, Гермиона заметила, что он действительно расширился. Хотя книги и стояли так, как она помнила, указатели были перемещены и свидетельствовали о значительном увеличении коллекции. Однако внимание Гермионы привлёк пустой письменный стол у окна. Она подошла ближе, проводя пальцем по потрёпанной спинке стула, затем по столешнице — к старому пятну чернил, которое было здесь ещё тогда, когда она впервые выбрала это место. Рядом — ещё одно, поменьше, всего лишь точка, не больше булавочной головки. Та, которую она добавила в конце восьмого года. Чтобы оставить после себя крошечный след. И вот они снова — мысли о маленькой девочке, которая очень походила на неё. Она сидела за этим же столом и водила пальцами по чернильному пятну, которое оставила её мама на последнем курсе. Оставит ли она когда‑нибудь такой же след? Будет ли постоянно оглядываться через плечо, боясь, что мадам Пинс поймает её на месте преступления? Будет ли она морщить вздёрнутый носик, размышляя, какой незаметный след оставить? Наматывать на палец кудряшку, а в серебристых глазах будет читаться задумчивость и… Мысли Гермионы резко оборвались. Серебристые глаза? Откуда это...? Всякий раз, когда она думала о своих будущих детях — в частности, о дочери, которая, как она была уверена, у неё обязательно будет, — в воображении проступали лишь черты её самой, но никогда — какого‑нибудь волшебника. Даже когда она была с Роном, не появлялось никаких намёков на рыжие волосы или его характерные веснушки. Только её кудри, её глаза, её черты. — Это было твоё место, да? — Внезапно рядом с ней оказался Малфой. Его голос звучал ровно, в нём слышалось лёгкое любопытство. Он смотрел в высокое окно, и его серебристые глаза скользили по знакомым окрестностям Хогвартса. — Я помню, ты часто здесь сидела. Серебристые глаза. Гермиона замерла, не отрывая взгляда от Малфоя. Сердце пропустило удар. Образ в её сознании изменился. Видение дочери преобразилось — и это было почти тревожно. Исчезла маленькая девочка, почти её копия с каштановыми кудряшками, тёплыми глазами и мягкими чертами лица. Вместо неё появилась другая девочка. Всё ещё несомненно её дочь, но уже не только её: черты, определявшие её внешность, слились с чертами мужчины. Волосы, прежде тёплого каштанового оттенка, как у неё, посветлели, превратившись в блондинистое облако кудрей. Нежные округлые черты сменились более резкими линиями. Сердце снова дрогнуло, когда осознание накрыло её, сдавило грудь, почти лишив возможности дышать. Маленькая девочка — всё такая же хрупкая, как птичка, с такими же ясными глазами, как у юной Гермионы, — унаследовала высокие аристократические скулы, из‑за которых у ведьм перехватывало дыхание, когда они косились на Малфоя. В ней читалась резкость его подбородка, всегда казавшаяся столь выразительной. А её глаза — эти серебристо‑серые глаза — несомненно принадлежали ему. И вдруг это видение девочки, водящей бледными пальцами по чернильному пятну на потрёпанном дереве, оставленному её мамой, стало таким осязаемым, каким никогда прежде. Прежние копии, похожие только на неё — растворились, перед этим новым, настойчивым, почти живым образом дочери. Ребёнок, в котором по‑прежнему было столько от неё — и столько же от Малфоя. Нет. У Гермионы перехватило дыхание. Она моргнула, пытаясь избавиться от всепоглощающего ощущения… возможно, противоположного дежавю, которое нахлынуло на неё. Она заставила себя отогнать видение, затуманивающее разум, пока оно наконец не растаяло, оставив лишь пустой стол. Пульс внезапно участился, в груди смешались паника и что‑то ещё, чему она не могла подобрать названия. Это не реально. Этого не может быть. И всё же часть её не сомневалась, что однажды эта девочка будет сидеть здесь. За этим самым столом, погрузившись в книги. Иначе и быть не могло. Её существование не казалось мимолетной мыслью — оно было словно высечено в камне. Неизменная точка в будущем, которая ещё должна была раскрыться, но в которой не было ни капли сомнения. — Грейнджер? — Голос Малфоя вырвал её из размышлений, и она вдруг обнаружила, что тот с любопытством смотрит на неё сверху вниз. — Ты в порядке? — Да. — Слово прозвучало чуть громче, чем следовало, и она инстинктивно сжалась, словно опасаясь, что мадам Пинс вдруг появится из‑за угла и либо отругает её, либо выгонит прочь. — Просто… погрузилась в прошлое. Какая жалкая ложь. — Хорошие воспоминания, надеюсь, — он вдруг прокашлялся и отвернулся, его поза была напряжённой. — После всего, что произошло… мне ненавистна мысль, что мои поступки могли заставить тебя забыть о красоте Хогвартса и времени, проведённом здесь, во время… — Всё в порядке. Он не заставил. Так же, как не заставила Амбридж и даже сам Волдеморт. Гермиона была слишком упряма, чтобы позволить кому‑либо омрачить то время, когда она наконец почувствовала, что нашла своё место в мире и больше не была изгоем. После войны она стиснув зубы заставляла себя ходить к целителю разума неделя за неделей, принуждая себя изливать свои мысли в надежде, что станет легче. Это было трудно. Намного труднее, чем она ожидала. Но оно того стоило. Были, конечно, и плохие дни. Но они отделялись от хороших, и когда она вспоминала Хогвартс, в её памяти не оставалось ничего, кроме восхищения, благоговения и счастья. Малфой кивнул, и Гермионе почти показалось, что она увидела проблеск облегчения на его лице, но он уже развернулся на каблуках и уверенно направился к новой секции. — Лично я низкого мнения о прорицаниях, но считаю, что увлекательную литературу можно найти по любой теме. Даже по прорицаниям. Или травологии. — Я склонна согласиться. — Автоматически ответила Гермиона, всё ещё слишком потрясённая образом маленькой девочки, чтобы помнить, что разговаривает с Малфоем и что рядом с ним следует соблюдать определённую естественную осторожность. — С тех пор как я открыла для себя Эллиота Карлайла, моё мнение о травологии значительно улучшилось. В ущерб учебной программе Хогвартса. — Эллиот Карлайл? — Повторил Малфой. — Ботаник XIX века? — Да. Значит, он слышал о нём. Неудивительно: Гермиона подозревала, что в библиотеке Малфоев должно быть несколько изданий его работ, если она действительно столь обширна, как о ней ходили слухи. Её слегка раздражала мысль о том, что одна семья владеет таким количеством его книг — настолько, что они стали редкостью и их обменивают, словно они сделаны из золота. Она нашла две его работы в доме на Гриммо, и Гарри, не заинтересованный в них, лишь пожал плечами и позволил ей забрать тома, чтобы они заняли почётное место на её книжной полке. — Он… — А, вот ты где! И… Малфой? — Голос Невилла прервал Малфоя на полуслове, и Гермиона едва не вздрогнула от неожиданности. Она обернулась и увидела, что её друг смотрит на их бывшего школьного врага широко раскрытыми глазами, а затем переводит взгляд на неё. — Так что, теплица ещё цела или ты пришёл нас эвакуировать? — Она рассмеялась, внезапно осознав, насколько близко стоит к Малфою, и поспешно отошла на шаг в сторону Невилла, который медленно кивнул. — Да, теплица в порядке, то есть… — его взгляд по‑прежнему перескакивал с неё на другого волшебника, который сохранял невозмутимый вид, ничуть не намекавший на ту лёгкость, с которой он смотрел на неё всего несколько мгновений назад, или на то, что он умеет довольно мило улыбаться. — Отлично. А Маркус всё ещё жив? — Да, вполне жив, — Невилл нервно потянул себя за рукав, и Гермиона решила действовать быстро. — В таком случае нам пора идти. Не хотелось бы опоздать — в Хогсмиде и так будет полно народу, — она заставила свой голос звучать бодро, бросив взгляд на Малфоя. — Полагаю, я… увижу тебя в министерстве. К её удивлению, Малфой слегка кивнул, но не произнёс больше ни слова, пока Гермиона уводила Невилла к винтовой лестнице. По какой‑то причине ей казалось, будто Невилл застал её за чем‑то… неправильным. Например, за дружеским общением с Малфоем. О чём я только думала? — Я не знал, что ты дружишь с Малфоем, — произнёс Невилл, когда они спускались по лестнице; его голос почти заглушали звуки их шагов. — Я и не дружу. Мы просто общались как… коллеги, полагаю, — отмахнулась она, игнорируя его недоверчивое хмыканье. Она точно не дружила с Малфоем. Они лишь были вежливы друг с другом и разговаривали о книгах. В этом нет ничего предосудительного. Тем не менее она поспешила сменить тему и ещё быстрее — изгнать из головы все мысли о Малфое. А вместе с ним — образ безымянной маленькой девочки. Они с Невиллом шли в деревню, оставив замок позади, и Гермиону захлестнула волна ностальгии. Оживлённая атмосфера Хогсмида пробудила в ней тоску по студенческим годам — по тем временам, когда Волдеморт хотя бы ненадолго прекращал безуспешные попытки убить Гарри. Невилл потакал ей во всём, и даже не стал ворчать, когда она убедила его сделать небольшой крюк до станции, а затем затащила в «Сладкое королевство» и «Тома и свитки». В конце концов они зашли в «Три метлы», где воспользовались привилегией работников Хогвартса — помещением для преподавателей. Вскоре к ним подошла Ханна. Малфой вновь всплыл в мыслях Гермионы лишь тогда, когда она вернулась домой. На языке ещё ощущался сладкий привкус сливочного пива, и тут она заметила сову, сидящую за окном. — Ох, что ещё? — Пробормотала она, снимая пальто и направляясь к птице, чтобы открыть окно и впустить её внутрь. Как и в прошлый раз, к лапке совы было что‑то прикреплено. Только на сей раз это оказался не букет цветов, а небольшая посылка в форме книги, завёрнутая в простую, но изящную бумагу. Как только Гермиона развязала шнурок, сова кивнула головой и бесшумно взмахнула крыльями, растворившись в ночи. Покачав головой вслед птице, Гермиона закрыла окно и с любопытством разорвала обёртку. Она не удивилась, увидев в руках книгу, но, перевернув её, замерла, едва взглянув на обложку. Эллиот Карлайл. «Flora Magica. Символика растений и их использование в древних обрядах». И, судя по всему, это было первое издание. Бесценное первое издание. Гермиона пошатнулась и опустилась на стул возле небольшого обеденного стола. С медленным благоговением она раскрыла том — и снова замерла. На первой чистой странице что‑то было написано. Наклон чёрных букв был знаком, и ей не нужно было дочитывать до конца, чтобы понять, чей это почерк. «Пусть этот сад из чернил подарит тебе тихую радость и откроет истины, которые не выразить словами. Ведь что такое книга, если не сама магия? Со всеми чувствами, которые я едва смею высказать, Д. Л. М.» Во имя Мерлина… Она снова пробежала глазами по строкам, нахмурив брови и пытаясь уловить смысл. Ей казалось, будто она вот‑вот поймёт — словно ответ был прямо перед ней, — но в тот момент, когда она пыталась ухватиться за него, он ускользал. Возможно, она просто пыталась найти в этих словах скрытый смысл. Насколько она знала, Малфой мог просто попробовать себя в поэзии и забыть об этом, отправив ей книгу. Хотя он не казался тем, кто небрежно пишет в редких изданиях. Но другого рационального объяснения быть не могло. Ну, кто‑то мог бы счесть эти слова намёком на романтические чувства, подумала Гермиона. Но это была чистая нелепица. И всё же… Внезапно перед глазами снова возникли образы. Образы маленькой девочки. Светловолосой, с серебристыми глазами, невероятно реальной. Воспоминания о том, как она сидела за тем столом — именно за тем столом, — настолько отчётливо врезались в её сознание, что это выбивало из колеи. Это было больше, чем просто воображение. В отличие от любых фантазий или грёз, это ощущение имело под собой какую‑то реальную основу. Гермиона не верила в прорицание, ни в коем случае. Она отвергала идеи о видениях, снах или «прозрениях», списывая их на глупый романтизм, окутанный удушающим ароматом благовоний и украшенный парящими чайными чашками, в которых было… что‑то. Годы напролёт она закатывала глаза, слушая бредни Трелони, и твёрдо считала себя приверженцем логики и здравого смысла. И всё же… Это ничего не значит, просто мимолётно промелькнувшая мысль. Вероятно, всё из‑за того, что Малфой оказался терпимым и просто… стоял там в тот момент. Но эти мысли только усиливали ощущение иррациональности. Надёжная, аналитическая часть её разума сопротивлялась возникшему образу, пытаясь восстановить контроль над внезапным шёпотом сомнения, коснувшимся её мыслей. А что, если это не так? — Просто нелепо, — пробормотала Гермиона, внезапно разозлившись на саму себя за то, что позволила себе даже помыслить о… предвидении будущего ребёнка, которого она могла бы иметь с чёртовым Драко Малфоем! Решительно отбросив тлеющие сомнения, она выпрямилась на стуле. У неё вырвался беззвучный смешок. Неужели я… действительно вообразила, что увидела проблеск будущего? Будущего, в котором у меня есть дочь… и отец этой дочери — из всех возможных людей — он? Очевидно, ей просто нужно как следует выспаться. Да, именно так. Всё дело в совокупности факторов: недосып, борьба с Визенгамотом, незапланированная поездка в Хогвартс и, возможно, обезвоживание из‑за жары в теплице. Идеальная комбинация для сбоев в работе мозга и внезапных приступов безумия. Она не теряла связи с реальностью. Она просто устала. И, возможно, была сбита с толку тем, что Драко Малфой вдруг повёл себя как нормальный человек. Собравшись с духом, Гермиона встала и направилась в спальню — предварительно с особым благоговением положив труд Карлайла рядом с двумя другими томами, — чтобы приступить к вечерним ритуалам. После горячего душа и тщательной чистки зубов она вновь почувствовала себя собой и забралась в постель с твёрдым намерением больше не думать о Драко Малфое или прорицании. Просто нужно как следует выспаться. Вот и всё. И всё же, когда Гермиона погружалась в сон, образ её дочери тихо ждал в уголках её сновидений, а рядом с ней стоял улыбающийся отец.

***

Отрывок из книги Онории Уинтроп-Блэквелл «Сборник о сватовстве: этикет, поведение и искусство заключения брака».

Глава 19: Знак внимания — продуманное действие джентльмена

Успешно пройдя ранние этапы сватовства, где главными принципами были сдержанность и благопристойность, джентльмен переходит к так называемому Знаку внимания. Это момент, когда он может более прямо продемонстрировать глубину своего интереса. Этот жест должен возникнуть естественно — на основе предыдущих взаимодействий. Он отражает внимательность к её интересам и искреннее желание понять, какова она в душе. Будь то книга по теме, которая ей дорога, редкий цветок, которым она восхищалась, или памятная вещь, связанная с прошлой беседой, — такой жест служит знаком его заботы и преданности. Он ни в коем случае не должен выглядеть надуманным, ведь его сила — в тихой искренности. … Автор особо подчёркивает, что к такому жесту не следует прилагать длинное письмо… Если джентльмен не смог понять, что может порадовать или восхитить даму, завладевшую его сердцем, это можно считать явным признаком недостаточной преданности или невнимательности. Жених, который не знает, что у дамы на уме, пренебрегает своим долгом — понять её. Ведь истинная внимательность, в конце концов — это проявление высочайшей преданности. Когда жест внимания исполнен с заботой, он становится не просто подарком, а мостом. Его цель — соединить поверхностное восхищение ранних этапов ухаживаний с более глубокой, искренней связью. Это подарок, который говорит без слов и тем самым прокладывает путь к тому, чтобы сватовство расцвело — обрело глубину и взаимное уважение.

Отрывок из книги Элеоноры Фэйрчайлд «Пособие для джентльмена и леди: ухаживание, честь, элегантность»

Глава XIV: О признании и привязанности

Принятие леди подарка от джентльмена не должно быть легкомысленным и необдуманным. … Если кавалер преподносит подарок, не отражающий её вкусы или интересы, ей стоит благоразумно отказаться. Принять подарок, который не соответствует её натуре, означало бы не только ложно поощрить связь, которой на самом деле нет, но и показать, что она мало ценит саму себя. В случае неудачного выбора её отказ должен быть выражен с величайшей вежливостью — так, чтобы не обидеть, но при этом остудить пыл джентльмена, жаждущего её расположения. Однако если она желает продолжения ухаживаний, она может ненавязчиво направить джентльмена к пониманию своих предпочтений. Если кавалер искренен и действительно заинтересован в ней, доказав глубину своих чувств подарком, соответствующим её интересам, рукописное письмо с благодарностью считается не просто уместным, но и необходимым. … Следует отметить, что письмо должно быть изящным, написанным в тоне тёплой привязанности, но достаточно лаконичным, чтобы не поощрять дальнейшую переписку. Его ни в коем случае нельзя отправлять или получать ранее чем через два дня после получения подарка, но и не позднее чем через пять дней. Если подарок особенно пришёлся по душе или затронул близкие ей чувства, леди может ответить собственным подарком вместо письма. Однако она должна осознавать: это — знак её глубокой привязанности и состояния её сердца, не сравнимый ни с чем иным. Ей следует быть осторожной, чтобы не показаться слишком настойчивой, даже если её нрав склоняет к этому — ведь ведьма не преследует. Она лишь позволяет.

***

— Лонгботтом! Из всех людей! — В десятый раз повторил Драко. Блейз снисходительно кивнул, а Пэнси вздохнула и помахала бармену, или официанту, или любому, кто обратит на них внимание, чтобы заказать ещё порцию напитков. — Я даже не понимаю, что она в нём могла разглядеть, — бормотал он себе под нос, уныло подталкивая кончиком пальца зубочистку, лежавшую в его опустевшем стакане. — Лонгботтом! Из всех людей! — Должна признать, он довольно симпатичный. А вся эта история с мечом Гриффиндора сделала его популярным у девушек, — заметила Пэнси и пожала плечами, когда Блейз, нахмурившись, прошипел её имя. — Что-о-о? Это правда. Если бы я не интересовалась исключительно ведьмами, я бы не отказалась… ну, знаешь. — Выйти за него замуж? — Подсказал Драко, и ведьма небрежно пожала плечами. — Среди прочего, конечно. — Ответила Паркинсон и благодарно улыбнулась официанту, который подошёл, чтобы убрать пустые стаканы и поставить вместо них полные. — Не понимаю, почему ты вообще хандришь. Прошёл… всего день? Даже если Грейнджер захочет тебе ответить, по правилам она должна подождать как минимум два. — Но сегодня уже третий день. И она ничего мне не прислала. И я знаю, что ей понравилось, иначе она бы вернула подарок! Это было единственное, что не давало ему лежать всю ночь без сна, ворочаясь в постели и не в силах уснуть. Если бы она сочла подарок недостаточным, я бы сразу узнал. От этого, конечно, не легче, но… когда же она напишет письмо… и что в нём будет? Возможно, она всё ещё собирается с мыслями? Или как раз читает книгу? Да, он мог представить, как Грейнджер погружается в чтение. Но если она уже читает… Его щёки потеплели. Вернувшись домой из Хогвартса, он ощутил вновь обретённую решимость. Увидев, насколько она близка с Невиллом — чёрт бы его побрал! — он понял: ему нужно постараться как следует, если он хочет, чтобы Грейнджер была его и только его. Поэтому он провёл весь день, делая пометки в книге — так, чтобы ненавязчиво вновь выразить ей свои чувства, — а затем попробовал написать короткое послание, передающее всю глубину его привязанности. Оно получилось довольно прямолинейным, но, учитывая, что Грейнджер, как выяснилось, предпочитает прямоту — она ясно дала это понять в ответ на букет, — он подумал, что это может быть оценено по достоинству. Особенно после того, как она намеренно ушла с ужина на террасу без пальто, бросив на него многозначительный взгляд, чтобы у него появилась возможность накинуть на неё свой плащ. Ведь такая внимательная ведьма, как Гермиона Грейнджер, вряд ли бы просто забыла что-то надеть или наложить согревающее заклинание перед выходом на улицу. Но что, если это не так? — Прекрати хандрить, Драко. Ты портишь мне вечер. Грейнджер не влюблена в Лонгботтома! — Вздохнула Пэнси, уткнувшись в свой стакан. — Он не хандрит, он мрачно размышляет. Причём весьма театрально, если позволите заметить, — поправил Блейз, но их прервал запыхавшийся Тео, который рухнул на скамью рядом с Драко, всё ещё в рабочей одежде. — Ты заказал что-нибудь для меня? Прости, заседание затянулось. В любом случае — еда? Здесь есть еда? — Тео потянулся к меню на столе, но вдруг замер. — Чуть не забыл, это тебе. С нарочито драматичным жестом он достал из внутреннего кармана пиджака тонкий свёрток. Тот был упакован в скромную коричневую бумагу и перевязан тонкой тёмно‑красной лентой, столь же непритязательной. Он бросил подарок на колени Драко, словно тот мог вспыхнуть. — Мне? — Драко нахмурился, повертел свёрток в руках. Скорее всего, это книга. И хотя он любил книги, мысли о, казалось бы, обречённом на неудачу ухаживании не позволяли ему искренне обрадоваться внезапному подарку. — М-м. От Грейнджер. Мы столкнулись в Министерстве. Она что-то пробормотала о том, что это для тебя, а тебя не оказалось в кабинете, так что… — Тео без малейших угрызений совести забрал его стакан, но Драко этого почти не заметил. — ... решил сэкономить ей деньги на сову. Не тогда, когда его сердце вдруг остановилось. Или, вернее, сжалось. Он уставился на подарок, и мир вокруг растворился в небытии. Звон посуды, приглушённый гул разговоров, голос Паркинсон — всё исчезло. Остались лишь отголоски слов Тео и подарок. Грейнджер хотела найти меня в Министерстве! Она пришла увидеть меня. Лично. В мой кабинет. А я ушёл раньше. Из всех дней, когда я мог уйти пораньше, это оказался именно тот день, когда она постучала в мою дверь! Мерлин, как я мог быть настолько глуп? Подумать только, я бы мог провести минуту или две… наедине с ней… Его сердце дрогнуло. О, Мерлин! Возможно, хорошо, что она меня не застала. Разразился бы скандал… И всё же он жалел, что принял эгоистичное решение отправиться домой на час раньше. Она стучала в дверь? Ждала? Стояла в коридоре, нетерпеливо постукивая туфелькой по полированной плитке? С подарком, неловко прижатым к груди, а потом развернулась и ушла? Она расстроилась? Мысли вихрем кружились в голове. — О? Расскажи, она покраснела? — Пэнси наклонилась к столу, в её глазах вспыхнул интерес. — Представляю, как она вся смущается и заливается румянцем. Уверена, она выглядела ужасно мило — с этими розовыми щёчками и всем прочим. Тео ухмыльнулся: — Она немного растерялась, признаю. Но изо всех сил старалась вести себя так, будто это пустяк, когда я предложил сыграть роль почтовой совы. И да, Пэнс, румянец был. Пэнси усмехнулась: — Я так и знала. Жаль, что она не интересуется женщинами… Пэнси сказала что‑то ещё — или, может быть, это был Блейз, — Драко едва ли слышал. Медленно, с замиранием сердца он потянул за тонкий красный бант, развязал его и осторожно развернул подарок. Её подарок. Дыхание перехватило не из-за того, что это была книга, а из-за обложки. Чёрный кожаный переплёт, чёткое серебряное тиснение. «Иконы 20-го века: История инженерии, инноваций и автомобилей. Коллекционное издание». Не туристическая чепуха из сувенирной лавки, а вещь, выбранная намеренно. Продуманно. Какое-то мгновение Драко мог лишь смотреть на неё. — Это… — голос Пэнси прозвучал ближе, и, подняв глаза, он увидел, как она и Блейз с любопытством наклонились над столом. — Книга про машины? — Закончил волшебник, моргнув с лёгким раздражением, будто заголовок его задел. Тео тем временем кивнул с самодовольной ухмылкой. — Она самая. Понятия не имею, как она догадалась, что наш Дрейк — фанат магловских автомобилей, но попала в яблочко. Умнейшая ведьма нашего поколения и всё такое. Драко ничего не ответил, лишь провёл большим пальцем по корешку. Как она узнала? Я не распространялся о своём увлечении магловскими машинами — разве что вскользь, в подходящих кругах, где могли оценить эстетику магловской инженерии и то, как их творения были своего рода магией. Как они восполняли отсутствие заклинаний скоростью и новаторством. — Мерлин, да она правда серьёзно настроена, — Пэнси цокнула языком. — Тысяча галлеонов, что через год они будут женаты. — Я в этот спор не полезу, — медленно покачал головой Блейз. — Я, конечно, не во всех ваших британских традициях разбираюсь, но даже мне ясно, что это знак. — Поздравляю, Дрейк. Ты уверенно движешься к тому, чтобы обзавестись женой, — усмехнулся Тео, допивая остатки его напитка. Драко лишь кивнул, всё ещё лишённый дара речи от той внимательности, что проявила Грейнджер. Он аккуратно открыл книгу — и снова задержал дыхание, увидев рукописную подпись. Я наткнулась на эту книгу и подумала, что она может прийтись тебе по вкусу. Считай это ответным жестом. Гермиона Дж. Грейнджер Улыбка появилась сама собой. Ответный жест. — У меня начинает складываться ощущение, что в этой истории ухаживает за тобой именно она, — пробормотал Блейз, будто подтверждая редкое магическое явление, ранее считавшееся невозможным. — Вполне могу представить Грейнджер в этой роли, — фыркнул Тео и снова поднёс стакан к губам. Драко ничего не ответил — он был заворожён выбором подарка. Он попытался представить её в магловском книжном магазине: как она останавливается у витрины, как её брови сходятся в неуловимо очаровательной манере, когда взгляд перескакивает от корешка к корешку. Взяла ли она эту книгу сразу, и сразу поняла, что она идеальна для него? Или сначала пролистала другие, признавая их неподходящими для тех чувств, которые хотела выразить? А может, она уже начала немного отчаиваться, подумывая пойти в другой магазин, когда наткнулась именно на эту. Колотилось ли у неё сердце, когда она несла книгу к кассе? Настаивала ли она на том, чтобы упаковать её сама, желая добавить что-то личное? Размышляла ли она о том, чтобы просто отправить подарок совой, прежде чем решить, что хочет вручить его лично? Надеялась ли она увидеть его реакцию, когда он развернёт подарок? Ждала ли этого момента? Щёки Драко вспыхнули от стыда. А он тем временем сомневался — в себе и в ней, жаловался на Невилла — словно его вообще могли предпочесть Малфою, — сетовал на собственную судьбу, пока она старалась, подбирая для него подходящий подарок. Он позволил себе усомниться в её чувствах, пока она искала его в Министерстве. Позорище. Непростительно — так оскорбить свою… возлюбленную. Я заглажу перед ней вину. Любой ценой, — решил Драко, безмолвно поклявшись себе больше никогда в ней не сомневаться. Как же ему хотелось доказать ей свою искренность каким-нибудь грандиозным жестом — но это стало бы непростительным нарушением этикета ухаживания. Нет. Всё должно быть сделано правильно. Когда их ухаживания подойдут к концу и до объявления помолвки, он признается в своём промахе. И тогда у него будет полная свобода выразить раскаяние так, чтобы у неё не осталось ни малейших сомнений в его искренности. И вот, несмотря на фрагмент жалкого самобичевания, искра непоколебимой уверенности вернулась. Его друзья были правы. Она ясно дала понять, что отвечает на его чувства. Всего шесть шагов — и она станет будущей миссис Малфой.

***

— Люциус! Если ты не перестанешь хмуриться, я забуду, как на самом деле выглядит твоё лицо! — Отчитала его Нарцисса. И, когда он оторвал взгляд от книги «Падение дома Гонтов», то увидел, как она смотрит на него поверх края этого проклятого альбома для набросков, который каким-то образом всегда оказывался у неё под рукой в самые неподходящие моменты. Он подозревал, что она уменьшает его и прячет в кармане, вшитом в платье, чтобы доставать ровно тогда, когда он меньше всего этого ожидает. Люциус поёрзал в кресле с высокой спинкой, поправляя очки, сползшие на кончик носа. — Возможно, я бы и не хмурился, если бы моя жена не имела привычки рисовать меня, когда я не готов, — возразил он, едва разомкнув губы, и проследил взглядом, как Нарцисса перехватывает угольный карандаш. — Я рисую тебя только тогда, когда ты об этом не знаешь. Иначе ты застываешь, как статуя. — Она коснулась карандашом губ. — В этом и заключается смысл позирования, дорогая. — Он шумно выдохнул, собираясь закрыть книгу и отложить её в сторону, но неодобрительное цоканье жены заставило его замереть. И пусть он и старался сохранять непринуждённость, лёгкой скованности в плечах ему избежать всё равно не удалось. — Вот в этом-то и проблема, мой дорогой. — Её голос прозвенел игривой трелью, пока карандаш скользил по странице. — Зачем мне набросок мужа, который выглядит так, будто собирается устроить допрос чайному подносу? Как ни старался Люциус сохранить невозмутимое выражение лица, он не смог сдержать лёгкого подрагивания губ — тени мимолётной улыбки. Напряжение между бровями ослабло, а шея вдруг перестала быть такой скованной. — Вот. — Серые глаза Нарциссы взглянули на него, всё с той же мягкостью, с какой она всегда на него смотрела. — Гораздо лучше. Люциус снова пошевелился, стараясь не двигаться лишний раз, чтобы не навлечь на себя её недовольство, но интерес к книге он потерял уже давно — слишком отвлекали мысли, вихрем проносившиеся в голове. Возможно, именно они и были причиной её недовольства его выражением лица. — Ты когда-нибудь устанешь меня рисовать? — Спросил он после паузы, вновь глядя на альбом. Больше половины страниц уже были заполнены, хотя начала она всего несколько месяцев назад. Это был лишь последний экземпляр в её коллекции, занимавшей всю верхнюю полку в его кабинете: чёрные кожаные корешки, аккуратно пронумерованные и укрытые защитными чарами. Некоторые из альбомов были заполнены зарисовками цветов и деревьев, деталями парка вокруг поместья и видами самого дома с разных ракурсов. Другие хранили воспоминания о её детстве или о медовом месяце, или о первых каникулах Драко. В нескольких были зарисовки сына — поспешные, сделанные тогда, когда он был совсем малышом и отчаянно пытался двигаться, словно нарочно мешая матери запечатлеть себя на бумаге. Но были и более поздние, детальные. Угольные наброски профиля за подготовкой к экзаменам в Хогвартсе. Этюды тушью Драко, летящего над тренировочным полем, которое Люциус построил, когда сын впервые заявил о желании стать ловцом Слизерина. На одном из листов — личном фаворите Люциуса — был незаконченный акварельный рисунок: Драко, спящий на кушетке в гостиной, с подбородком, прижатым к воротнику, и книгой, наполовину выскользнувшей из руки. Именно такие тихие, светлые мгновения Нарцисса стремилась удержать во времени — так, как не смогла бы ни одна фотография. Но больше всего в альбомах было Люциуса. Они следовали за их совместной жизнью, за годами, проведёнными рядом, — время читалось не только по длине его волос, но и, к его немалому раздражению, по морщинам вокруг глаз. Она ловила его в моменты, когда он не подозревал ни о карандаше, ни о кисти в её руке. Иногда это были полноценные портреты: он, прислонившийся к дверному проёму террасы ранним утром, ещё не одетый, линии карандаша останавливаются чуть выше изгиба его… впрочем, этот рисунок останется личным. Он в кабинете, при свечах, подчёркивающих серебро в волосах; или с сыном на руках. Но чаще это были фрагменты. Его лицо во сне, наполовину утонувшее в подушке, пряди волос, падающие на лоб, профиль, глаза — иногда цветные, поражающие выразительностью, когда смотрят с листа на любопытного созерцателя. В последнее время всё чаще — в оправе очков, которые ему пришлось приобрести, если он не хотел и дальше щуриться, разбирая корреспонденцию. Но чаще всего она рисовала его руки. Пройдёт всего несколько месяцев — и этот альбом тоже будет заполнен. Она передаст его мужу, чтобы тот аккуратно подписал его палочкой, наложил чары, защищающие от обветшания, и поставил на полку — так высоко, что даже ему придётся тянуться. Слишком высоко, чтобы его жена могла дотянуться до них сама. И под чарами, не позволяющими призвать альбомы магией. Последняя часть сделана намеренно. Он всё-таки слизеринец и находил особое удовольствие в том, как Нарцисса опирается на полки, поднимаясь на цыпочки, тянется к альбомам — и, не дотянувшись, опускается обратно на каблуки, после чего поворачивается к нему и просит о помощи. Иногда он поддразнивал её, делая вид, будто слишком занят, чтобы откликнуться на просьбу — хотя отказывать жене он был просто не способен, — особенно если она произносила это тихое, сладкое «пожалуйста», которое обычно так не любила использовать. В конце концов, Блэки не говорят «пожалуйста». Но чаще всего он не колебался ни секунды и сразу же выполнял её. Или призывал латунную лестницу, чтобы поддержать её, пока она поднималась за альбомом самостоятельно, удерживая ладонь на её талии, чтобы она не оступилась. Нарцисса получала от этого не меньшее удовольствие, чем он. Это был их маленький танец — пространство для крошечных жестов галантности, которые напоминали ей, как сильно он её обожает, и позволяли ему чувствовать себя нужным, что она охотно ему позволяла. Небольшой ритуал: она поворачивается к нему и говорит «Люциус, дорогой…» — и он уже на ногах. Они оба знали, что одного слова, краткого приказа, было бы достаточно, чтобы он полностью изменил устройство библиотечных полок и разместил книги так, чтобы ей было удобнее. И неважно, что латунная лестница всегда стояла наготове и была совершенно устойчивой, позволяя ей безопасно пользоваться ею без чьей-либо помощи. — Хм. Думаю, нет. — Решила Нарцисса, снова взглянув на него и мягко нахмурившись. — Если только ты не продолжишь хмуриться вот так! Он и не заметил, как напряжение вновь вернулось между бровями. — Что же так занимает твои мысли? — Она опустила карандаш и альбом, сосредоточив всё своё внимание на нём. Люциус на мгновение замялся, но он никогда ничего не скрывал от жены — и сомневался, что смог бы. Она была единственным человеком, кто видел его насквозь и умел предугадывать каждый его шаг. — Это касается мисс Грейнджер. — Наконец вздохнул он, и Нарцисса рассмеялась. — Дорогой, только не говори, что дело в связи мисс Грейнджер с мистером Лонгботтомом, — она укоризненно цокнула языком. — Тридцать лет в браке — а ты всё так же плохо разбираешься в природе ведьм. Ты ведь не думаешь всерьёз, что мисс Грейнджер им интересуется? Губы Люциуса сложились в недовольную линию. — Она сопровождала его в одно заведение в Хогсмиде. И сделала это на глазах у Драко — словно его чувства и внимание не имеют никакого значения, — произнёс он холодно, слишком хорошо помня, каким встревоженным был сын, рассказывая ему об этой встрече. — Едва ли это похоже на серьёзность или привязанность. — Хм, — задумчиво протянула Нарцисса и откинулась на кушетке, рассеянно играя угольным карандашом. — Я склонна не согласиться. По-моему, это говорит о ведьме, которая прекрасно понимает, что делает, и обеспечивает себе безраздельное внимание и любовь своего будущего мужа. — Ты думаешь, это было намеренно? — В его голосе прозвучало сомнение, и морщина на лбу углубилась. Нарцисса рассмеялась. — Разумеется, намеренно, — сказала она тем же тоном, каким когда-то напоминала маленькому Драко не тащить грязь на ковры. — Либо она и впрямь не придала этому значения — что вполне возможно, когда женщина воспринимает мужчину лишь как дорогого друга, особенно если у него есть невеста, как у мистера Лонгботтома. Либо она сделала это, чтобы напомнить Драко: он не единственный волшебник, который может ею заинтересоваться. — И зачем ей это? Будто Драко способен быть непостоянным в своих чувствах! — В голосе Люциуса послышались защитные нотки. Подумать только, кто-то осмелился усомниться в его сыне… — А откуда мисс Грейнджер это знать? — Мягко возразила Нарцисса. — Не одно ухаживание заканчивалось катастрофой, потому что сердце волшебника или ведьмы было неискренним. Женщине разумно действовать осторожно, чтобы не поставить своё будущее на карту ради того, что может оказаться всего лишь игрой, — она улыбнулась. — Как сказано у Аделаиды Селвин в книге «Спутник благородной леди: мастерство аристократической ведьмы» — напомню тебе, это краеугольный камень воспитания ведьмы доброго рода: ведьма с острым умом и осознанием собственной ценности не выпрашивает внимание благородного волшебника. Она позволяет своему смеху отозваться на слова другого — и тем самым напоминает тому, кто ухаживает за её сердцем, что её благосклонность никогда не обещание, а всегда приз. Люциус задумался. Разумеется, он знал эту книгу: каждую ведьму с ней тщательно знакомили в юности — так же, как каждый молодой волшебник, включая его самого и Драко, прилежно изучал труд лорда Квинтуса Фоули «Мантия дома: наставления для молодых о долге, манерах и приличиях». Но ни один волшебник не осмелился бы читать книги, предназначенные для прекрасного пола, следуя традиции, позволяющей ведьмам хранить свои тайны. Он поджал губы, обдумывая слова Нарциссы, и наконец решил: — Манипулятивная чепуха. — О, прошу, — Нарцисса рассмеялась, явно наслаждаясь моментом. — Тебя раздражает лишь то, что это работает. Какими бы вы с Драко ни считали себя хитрыми слизеринцами, вы всё равно волшебники. А волшебники бывают особенно очаровательны, когда им напоминают, что они не имеют притязаний на благосклонность леди, просто по праву рождения — её губы сложились в маленькую, таинственную улыбку. — Ты уж точно был таким. И остаёшься. Люциус моргнул, приподняв бровь, и внимательно посмотрел на жену, уловив озорной блеск в её глазах. Он попытался вспомнить их ухаживания, прикидывая, был ли хоть раз, чтобы она появлялась под руку с другим волшебником. Осознание тяжело улеглось в груди; его губы приоткрылись. — Ты… не могла. Гринграсс? Серьёзно? — Ещё как могла. И вполне намеренно, — самодовольно ответила Нарцисса. — Корнелиус Гринграсс сопровождал меня в оперу, если ты помнишь. «Титон и Аврора» Жана-Жозефа де Мондонвиля, кажется. Ты явился в отвратительном настроении. — Потому что Корнелиус Гринграсс — свинья и болван, — возразил Люциус. — Он не способен наслаждаться изящными искусствами и не раз засыпал на балете, мешая представлению своим бесконечным храпом! Его присутствие в опере было оскорблением для артистов и публики. — И всё же он красив, связан с нужными людьми и очень богат, — мягко поправила его жена. — В самый раз, чтобы заставить Малфоя задуматься, стоит ли отправлять третьим подарком всего лишь пару перчаток. — Это были не просто перчатки, а перчатки из кожи взрывопотама. На подкладке из самого мягкого меха, — возразил он. Их пришлось заказывать за три месяца вперёд, и они были в единственном экземпляре. — Да, дорогой. Они были восхитительны, — согласилась Нарцисса с лёгкой насмешкой. — Но всё же — перчатки. Так что, как только твоя мать сообщила моей матери о характере подарка, я ни секунды не колебалась: приняла руку Корнелиуса, когда он подал её мне в опере, и заняла место в ложе Гринграссов. — Я заменил подарок в тот же вечер, — пробормотал Люциус, вспоминая самодовольную улыбку Гринграсса, когда тот провёл Нарциссу через вестибюль и вверх по лестнице. Малфой был в одном мгновении от того, чтобы вызвать его на дуэль — прямо на глазах у всего высшего общества Британии. Вернувшись домой, он кипел от злости, сомневался в себе и в конце концов пришёл к выводу, что обязан доказать Нарциссе: ни один волшебник не сможет предложить ей того, что может он. И доказать это так, чтобы у неё не осталось ни малейших сомнений — он единственный, кто достоин её сердца. Он был полон решимости подтвердить свою безоговорочную преданность жестом, после которого мысли о других волшебниках померкли бы и утратили всякое значение. — Да, заменил. И намёк на соперничество пошёл тебе на пользу, — сказала Нарцисса. — Уже на следующее утро ты прислал мне бриллиантовое ожерелье своей прабабки — нетронутое больше века. К завтраку каждая ведьма в Англии знала, что ты — мой. И только мой. Это был подарок, выходящий далеко за рамки разумного — особенно для ведьмы, ещё не давшей обещания. Даже по меркам Малфоев — чрезмерный. И всё же он тогда не мог мыслить ясно. Люциус долго смотрел на жену, а Нарцисса удерживала его взгляд, излучая довольство. Осознание опустилось в него тяжело, как камень в Чёрное озеро. Он считал, что полностью контролировал их ухаживание, и всё же… — Ты обвела меня вокруг пальца, — наконец произнёс он, мягко покачав головой, глядя на торжествующий блеск в её глазах. — О, да. И ты отлично сыграл свою роль. Ты всегда был на высоте, когда имел правильную мотивацию, — Нарцисса вновь взяла карандаш. — И Драко во многом такой же, в чём мисс Грейнджер, несомненно, прекрасно отдаёт себе отчёт. Её внимание к мистеру Лонгботтому столь же романтично, как моё — к Корнелиусу. Ты по-прежнему недооцениваешь её, Люциус. Повисла короткая пауза. Обдумав её слова, он откинулся в кресле и тихо усмехнулся. — Мерлин, помоги нашему сыну. Нарцисса негромко рассмеялась. — В этом нет нужды, дорогой. Разве ты не слышал? Мисс Грейнджер не просто ответила ему письмом. Она пошла дальше — и сама сделала ему подарок. Так что беспокоиться не о чем, — она улыбнулась. — А теперь читай и перестань хмуриться. Эта коса тебе особенно к лицу, и я намерена закончить рисунок. Кто он такой, чтобы с этим спорить? Убедившись, что интерес мисс Грейнджер к Драко столь же искренен, как ему и представлялось, Люциус откинулся в кресле и вновь взялся за книгу, ощущая тяжесть косы, перекинутой через плечо — одно из творений Нарциссы. Как примечательно, что мисс Грейнджер изучила не только книги об ухаживании, но и сами основы воспитания их круга. Она и впрямь столь же любознательна и начитана, как утверждало общество. Поистине идеальная партия для Драко. Мне не следовало сомневаться в мнении Цисси о том, что мисс Грейнджер достаточно сведуща в магической культуре, чтобы понимать чувства Драко. Верно? Верно.