Глава 6: Молчаливое предпочтение

Наши дни. Площадь Гриммо — Так вот почему Невилл спрашивал про Малфоя… — задумчиво протянула Джинни, и глаза Гермионы тут же сузились. — Почему Невилл вообще спрашивал про Малфоя? И что именно он спросил? — поинтересовался Гарри, явно отвлекаясь на закуски на столе. Он смотрел на солёные крутоны так, как Волдеморт, вероятно, смотрел на маглорождённых, — словно само их существование его оскорбляло. Возможно, поэтому он и пробормотал что-то про заказ еды навынос как раз в тот момент, когда Гермиона была в самом разгаре рассказа, — и, разумеется, был полностью проигнорирован и ею, и Джинни. Хотя сейчас доставка звучала не так уж плохо. И если Гарри решит раскошелиться, Гермиона бы ничуть не постеснялась намекнуть, что и для неё можно заказать что-нибудь. — Ну… — Джинни накрутила прядь волос на палец. — Он сказал, что наткнулся на вас с Малфоем. Что вы… разговаривали. И спросил, не знаю ли я чего-нибудь. — Чего-нибудь? Я разговаривала с Малфоем. Раз-го-ва-ри-ва-ла. Потому что мы коллеги по работе, — нахмурилась Гермиона, пытаясь вспомнить их разговор и понять, как Невилл вообще мог увидеть в нём что-то большее. В какой-то момент ей начало казаться, что из всех знакомых только она одна сохраняет здравый смысл. — Ну да. Но, по словам Невилла, Малфой на него зыркал. — Малфой зыркает на Невилла с первого дня в Хогвартсе, — возразил Гарри, невольно — пусть и косвенно — встав на сторону Гермионы. — Я бы скорее насторожился, если бы он вдруг начал вести себя с ним мило. Взгляд Джинни стал острее, в нём мелькнуло что-то насмешливое. — Дорогой, я тебя люблю, но Невилл говорил о другом взгляде. Он… сказал, что Малфой его оценивал. Будто видел в нём… соперника. Гарри фыркнул. — Соперника? Малфой скорее сам пустит себе Аваду в лоб, чем всерьёз воспримет Невилла как соперника. Ты же знаешь Малфоев. — Соперника в романтическом плане. Любовного конкурента, если угодно, — невозмутимо продолжила Джинни, полностью игнорируя выражение ужаса на лице Гермионы. — Малфой не считает Невилла романтическим соперником, — отрезала она. — Гарри прав. Малфой всегда так на него смотрит, и поводом для беспокойства будет, если он вдруг станет с ним любезным. Или хотя бы просто вежливым. — Как скажешь, — пожала плечами Джинни. — Но Невилла воспитывала довольно традиционная бабушка. Я бы не удивилась, если он просто понял, что Малфой за тобой ухаживает. — Невилл не… — Гермиона осеклась и покачала головой. — Нет, это вообще не об этом. Мы говорили о том, что Малфой меня оскорбил. — Но ты же любишь книги, — мягко возразила Джинни, её бархатный тон плохо скрывал откровенное озорство в глазах. Гарри кивнул с видом человека, выносящего окончательный вердикт. — Ты любишь книги. Это все знают. Гермиона Грейнджер любит книги. Особенно редкие. Гермиона стиснула зубы. — Не в этом дело! Это было оскорбление. — Или он просто учёл, что ты любишь книги. — Гарри устроился поудобнее под пледом, явно довольный собой. Когда он вообще начал слушать Джинни, а не меня? Наверное, после свадьбы. — Это было оскорбление, — резко повторила она, скрестив руки на груди. Жест, впрочем, остался незамеченным под пледом. — Почему? — Гарри приподнял бровь. — Потому что он намекал на мою недостаточную образованность в травологии. Очевидно, каким-то образом он добрался до моих результатов СОВ и решил тонко посмеяться надо мной. Джинни, ничуть не смутившись, продолжила: — Думаешь? А что, если ты просто говоришь себе это, потому что так проще? Проще, чем допустить, что он мог сделать это потому, что ты ему нравишься. Потому что он хотел быть с тобой… милым. Гермиона открыла рот — и тут же закрыла его. Потом снова открыла. А затем нахмурилась. Её подруга довольно улыбнулась. — Вот именно. Гарри, наблюдавший за этой сценой с ленивым весельем человека, который не собирался вмешиваться, потянулся, заложив руки за голову. — Ладно, подведём итоги. Малфой — наш новый любимый перевоспитавшийся хорёк — устраивает бал в поддержку прав домовиков, дарит тебе самый идеальный букет для ухаживаний как по учебнику, накидывает на тебя плащ, как какой-нибудь трагически благородный герой романа, — и ты это принимаешь… — Ненадолго! — Тут же возразила Гермиона. — …а теперь ещё и преподносит тебе очень дорогой подарок, — продолжил Гарри. — Хамский подарок, — вставила Гермиона. — Продуманный подарок, — спокойно поправила Джинни. Гарри сделал вид, будто не слышал ни одну из них. — …и ты только сейчас начинаешь это осознавать? — Его брови поползли вверх. — Миона, как ты умудряешься быть самой умной ведьмой своего поколения — и при этом совсем не замечать очевидного? Гермиона фыркнула и плотнее закуталась в плед. — Это вы не замечаете. Джинни бросила на неё взгляд. Гарри бросил на неё точно такой же взгляд. — Я не… — Гермиона запнулась. — Это же Малфой. Он не… он бы никогда… И всё же… Она вспомнила, как он всегда держался на краю её разговоров, будто бы случайно вмешиваясь именно в тот момент, когда она собиралась уйти. Вспомнила, как его оскорбления со временем смягчились, превратившись из колких выпадов в сдержанные, почти дразнящие замечания. Как он смотрел на неё в последнее время — словно она была загадкой, которую ему искренне нравилось разгадывать. Мерлин… Нет! Нет. Она не позволит этим фантазиям, навеянным её друзьями, забраться ей в голову. По крайней мере, она не рассказала им про… видение с ребёнком — следствие недосыпа, усталости и общей раздражённости от Малфоя. Дочь, которую по какой-то причине она всё ещё видела во снах. Возможно, надвигающееся безумие — кто знает. Гермиона предпочла бы сойти с ума, чем признать что-то вроде прорицаний. — Ты хоть поблагодарила его за книгу? — Джинни потянула одеяло Гарри на себя, пытаясь просунуть ноги ему под бёдра. Он на мгновение поморщился — ступни были ледяными, — но затем сдвинулся, устроив их у себя на коленях, и начал мягко растирать. — Пфф. С какой стати мне благодарить его за такое. Я отправила ему книгу в ответ. Про магловские машины, — пробормотала Гермиона, внезапно ощущая себя немного глупо. Если бы Малфой не пытался задеть её, её подарок мог бы выйти слегка… грубым. Но откуда ей было знать? В тот момент она просто пыталась придумать способ вернуть жест и уколоть так же больно. Именно поэтому она и выбрала книгу по магловским технологиям. В конце концов, ни для кого не было секретом, что он — как и все чистокровные — был вынужден изучать магловедение, чтобы сдать ЖАБА, независимо от того, возвращался ли он в Хогвартс или нет. И уж наверняка он справился с магловедением не лучше, чем она с травологией, и теперь она могла напомнить ему о собственных провалах подробным трактатом об эволюции автомобилей за последнее столетие, и подчеркнуть с какой скоростью развиваются маглы. — Как ты узнала, что он увлекается магловскими машинами? — Поинтересовался Гарри, на мгновение замерев, но тут же продолжив массаж, когда Джинни предупредительно ткнула его пальцами ног. — Он что?! — Одновременно пискнула Гермиона вместе с другой ведьмой, и Гарри пожал плечами. — Ну да. Очевидно, — он пожал плечами ещё раз, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся. Как о восходе солнца или о привычке Хогвартса нанимать самых необычных преподавателей ЗОТИ. — У него их несколько. Очень крутых. Наверное, стоят больше половины Гринготтса. Он этим не хвастается, но и особо не скрывает. — И откуда ты вообще это знаешь? — С любопытством спросила Джинни, и Гарри пожал плечами в третий раз. — Артур упоминал. Слышал от старого коллеги. Малфою пришлось получать разрешения в Отделе по неправомерному использованию магловских артефактов, чтобы зачаровать машины. Какие-то чары, чтобы на них не влияли защитные контуры Малфой-Мэнора и других поместий. Или вообще магия. В общем, целая история. А ещё Перси пришлось подписывать бумаги, чтобы Малфой мог получить магловские документы, сдать на права и получить водительское удостоверение. Гермиона уставилась на него. Возможно, она ослышалась, потому что новость о том, что у Малфоя есть магловские машины, звучала так же нелепо, как новость о том, что он вступил в кружок вязания при доме престарелых и проводит воскресные дни, позволяя бабушкам над собой суетиться и закармливать карамельками. — Просто чтобы уточнить, — медленно произнесла она, — у Драко чёртового Малфоя есть магловские водительские права? — Ага. Уже пару лет как, — кивнул Гарри, и очки съехали ему на нос. Он быстро откинул голову, возвращая их на место. — Сдавал в Солсбери. Ходят слухи, что он чуть не завалил экзамен из-за парковки задним ходом и прошёл только потому, что использовал беспалочковую магию, но я в это не верю. Джинни расхохоталась. — Мерлинова борода, я бы заплатила, чтобы это увидеть. — Я тоже, — ухмыльнулся Гарри. — Артур был впечатлён. Сказал, что он даже пользуется поворотниками — чего не скажешь о половине Лондона. На его машины на год повесили обязательные отслеживающие чары, чтобы убедиться, что он ездит нормально и не допустит случайного нарушения Статута о секретности. Но он образцовый водитель. Гермиона растерянно моргнула. — Он… он соблюдает правила дорожного движения? Гарри неопределённо хмыкнул: — Малфой педантичен, когда ему это выгодно. По крайней мере, так говорят. Или он просто перехитрил чары. Или начал гонять как сумасшедший сразу после того, как их сняли. На мгновение в комнате повисла ошеломлённая тишина, которую нарушила Джинни. Она выглядела задумчивой — но в глазах мелькнул блеск, от которого у Гермионы неприятно ёкнуло внутри. — Знаешь… я, вообще-то, могу это представить, — протянула она. — Малфой за рулём. Кожаные перчатки, закатанные рукава. Винтажный «Астон Мартин»… тёмно-зелёный? Или угольно-серый. Солнцезащитные очки. Волосы треплет ветром, пока он едет… — Джинни! — Гермиона поперхнулась, яростно пытаясь прогнать образ Малфоя, занимающегося чем‑то подобным. — Я просто хочу сказать, — Джинни уже откровенно ухмылялась, — что вся эта аристократическая тихая роскошь ему очень идёт, если добавить красивый автомобиль и щепотку безрассудства. Гарри, ничуть не смущённый тем, что его жена рассуждает о другом мужчине, задумчиво кивнул. — Сердцеед. — Гарри! — возмутилась Гермиона, но ни он, ни Джинни не выглядели раскаивающимися. Хотя именно Джинни и была виновата в том, что образы Малфоя за рулём теперь никак было не прогнать из головы. Чёрт. Он был бы греховно привлекательным. Волосы, растрёпанные ветром, руки сжимают руль с едва заметным напряжением, невыносимая самодовольная полуулыбка. Гермиона прочистила горло, отчаянно пытаясь взять под контроль разбушевавшееся воображение. — Он наверняка водит одной рукой. И с этим своим вечным превосходством во взгляде. Джинни просияла. — Да кто-то уже всерьёз об этом думал! — Ничего подобного! — Вспыхнула Гермиона. — Я пошутила. — Но теперь-то ты точно подумала и представила, — с готовностью подхватил Гарри, и она в отчаянии всплеснула руками. — Гарри! Я пыталась проанализировать его зловещие мотивы. Ты должен был мне помочь! А вместо этого восхищаешься внешностью Малфоя! — Только потому, что ты упускаешь самое главное: это история любви, — невозмутимо ответил он, взъерошивая пятернёй волосы. — Так что, даже если тебе показалось, что ты его оскорбила… учитывая, насколько он на тебя запал, он, скорее всего, воспринял это как… то, что ты разделяешь его чувства. Он посмотрел на жену. — О, однозначно, — решительно кивнула Джинни. — Ты отправила ему подарок, который ему совершенно точно понравился. По всем правилам это выглядело как знак того, что ты оценила его старания и согласна продолжить ухаживания. — Если бы он за мной ухаживал. Чего он не делал! — сквозь стиснутые зубы возразила Гермиона, но ей самой вдруг стало ясно, что она убеждает скорее себя, чем друзей, которые лишь переглянулись. — Ну да, конечно, — протянула Джинни, даже не пытаясь скрыть скепсис. — И что было дальше? Что сделал Малфой? — Я уже не уверена, что хочу вам это рассказывать, — буркнула Гермиона, но затем с тяжёлым вздохом сдалась. — Ладно. Он пригласил меня на ужин, на вечеринку в Мэнор. Чтобы ткнуть меня носом в то, какой он важный. Джинни нахмурилась, её взгляд скользнул к двум нетронутым книгам на журнальном столике. — Ты уверена? Ты не заметила, как Малфой… садился рядом с тобой? На нескольких мероприятиях? Или всегда оказывался поблизости, если рассадка не предполагалась? — Нет, он… — голос Гермионы оборвался. Теперь, когда она прокрутила в голове некоторые моменты… то, как Малфой всегда оказывался рядом с ней на мероприятиях в Министерстве, то, как его взгляд следил за ней во время обсуждений, то, как он всегда умудрялся найти повод и вклиниться со своими замечаниями в её мысли — даже когда она вообще ничего не говорила… Ох. — …Чёрт. Теперь, когда ты об этом сказала…

***

Середина апреля — «Вэйврайдер» Корабль снова накренился — на этот раз вправо. Гермиона врезалась в обшитую деревом стену и едва не поскользнулась на узких ступеньках, которые вели из уборной обратно в пассажирский салон. Желудок скрутило, и на мгновение ей захотелось развернуться и броситься обратно в туалет. Но тут волна прошла, и мир снова встал на место. Она глубоко вдохнула — в нос ударил затхлый воздух, пропитанный запахом соли, старого дерева, чего‑то едва уловимо металлического и потрёпанной обивки. Желудок снова взбунтовался, поэтому она быстро выдохнула и решила дышать через рот — по крайней мере, в ближайшее время. С дрожащими коленями она оттолкнулась от стены и поспешила вдоль ряда узких скамеек, прикрученных к полу. Скамейки стояли по обе стороны от больших изогнутых окон, из которых в хороший день открывалась прекрасная панорама спокойного моря. Сегодня день был не из хороших. Вместо сверкающей голубой глади и тихой воды — высокие пенистые волны. И… Корабль снова накренился, и Гермиона поспешно опустилась на скамейку, которую ещё при посадке объявила своей. Она всё ещё надеялась, что путешествие окажется таким же спокойным и приятным, как то, что она совершила в июне прошлого года, когда осматривала это место, чтобы решить, подойдёт ли оно для создания природного заповедника. Тяжело дыша, она прижала вспотевший лоб к холодному стеклу и заставила себя медленно вдохнуть. Холод окна немного успокоил головокружение, но тут накатила очередная волна — и Гермиона стиснула зубы, борясь с тошнотой. Нет. Меня не вырвет. Возможно, стоило воспользоваться магловскими лекарствами. Но в день отплытия всё выглядело куда более радужно: они переместились портключом к валлийскому побережью, и её очаровали мягкая погода и общее обаяние маленького приморского городка с его живописной россыпью весёлых домиков и магазинчиков с сувенирами, которыми управляли приветливые местные жители, наслаждавшиеся размеренным темпом жизни вдали от шумных городов. На мгновение она даже позволила себе расслабиться — наблюдала за портом, где мерно покачивались лодки, а свежий, но ласковый ветер играл в волосах. И тогда она подумала, что вполне готова к путешествию. Давно она так не ошибалась! О, как ей хотелось сейчас сотворить простое заклинание от морской болезни — но экосистему нельзя было тревожить посторонней магией, так что оставалось лишь терпеть свою участь. Первые десять минут пути тоже были приятными. Она села у окна, достала планшет и стала проверять достигнутые успехи и состояние самой экосистемы. Но это было несколько часов назад. Как только береговая линия растворилась вдали, море внезапно изменилось. Светло‑серые облака сгустились и потемнели, плавное колыхание волн превратилось в упорный вал, а затем, без предупреждения, порыв ветра ударил в борт — и всё начало раскачиваться. Ветер выл, волны захлестывали… и Гермиона вдруг — слишком поздно — поняла, почему в брошюре о лодке особо выделяли курсивом «экскурсии только летом» жирными красными буквами на жёлтом фоне. Гермиона тихо застонала, когда очередная качка сотрясла салон. Почему она решила отправиться сама? Почему не позволила Дженкинсу или Хоутену заняться этим? Зачем покинула уютное кресло своего кабинета? «Потому что ты надеялась, что это поможет снова сосредоточиться и выйти из ступора. Ты дура, Гермиона Грейнджер», — мысленно отругала она себя и даже слегка кивнула, соглашаясь с собственными словами. Кроме того… эта экосистема была её детищем. В некотором смысле. Её последний практический проект. Месяцы борьбы за дополнительное финансирование, координация с Департаментом магической инфраструктуры, строительными бригадами и бесконечные споры о необходимости проекта. Она просиживала заседания комитетов и вела переговоры с полудюжиной прибрежных магических юрисдикций. И она хотела увидеть всё своими глазами — убедиться, что всё прошло именно так, как она задумала. Ведь это был её последний шанс увидеть, как воплощается в жизнь то, над чем она работала. Хотя официально об этом ещё не объявили, в коридорах министерства никакие секреты не держатся, и уже через три месяца ей предложат повышение — должность директора, когда нынешний руководитель уйдёт на пенсию. Эту позицию рассматривали для неё с тех самых пор, как впервые заговорили о его отставке. Это был шаг вверх по карьерной лестнице. Она полностью покинет Отдел по контролю за магическими существами и перейдёт в Департамент магического правопорядка. Новое подразделение, больше полномочий, больше влияния — и никакой работы «в полях». Предложение прозвучало ещё в прошлом месяце — вежливо вплетённое в беседу за чашкой чая, с негласным пониманием: если она хочет продвинуться дальше в политике, то должна сказать «да». Поэтому она передала свои проекты другим, чтобы сосредоточиться на продвижении оставшихся законопроектов, которые нужно было принять до её ухода. В первую очередь — закона об освобождении домовых эльфов. Черновик её новой попытки лежал сейчас в сумке, защищённый от непогоды чарами, чтобы она могла использовать каждую свободную минуту для работы над ним. Это путешествие — такое жалкое, тошнотворное, продуваемое всеми ветрами — стало её неофициальным прощанием с работой «в полях», с магическими существами и с тем, что так близко напоминало ей о своём призвании. В будущем её прогресс будет измеряться статистикой и цифрами, опросами и общественным резонансом. Её взгляд вернулся к большим окнам: по стеклу уже стекали капли дождя, напоминая ей то ли вены, то ли причудливо разрастающийся гриб. Вдалеке она разглядела слабое мерцание, казавшееся странным на фоне штормового неба, и тут же встрепенулась. Может, это купол, скрывающий заповедник от маглов? Она уже собиралась подняться, когда за её спиной скрипнула дверь пассажирского салона. Звук шагов по узким ступенькам, сопровождаемый лёгким шуршанием тонкой шерсти, безошибочно подсказал ей, кто это. С тихим, обречённым вздохом Гермиона закрыла глаза — но тут же поспешно открыла их снова, потому что от этого движения тошнота только усилилась. Нехотя она слегка повернула голову и увидела, как Драко Малфой входит в салон — будто корабль не раскачивался под ним влево и вправо. В отличие от неё, он, как всегда, выглядел собранным и раздражающе уравновешенным: ни один волосок не выбился из причёски, ни единой пылинки на пальто. Ему даже не нужно было опираться о стену — словно такое обыденное явление, как гравитация, к нему просто не было применимо. И, к её великому раздражению, цвет его лица был здоровым, а не пепельно‑серым или болезненно‑зелёным. Значит, он не провёл последние сорок пять минут, согнувшись над бортом. С ноткой тревоги Гермиона наблюдала, как он пересекает просторный салон — его шаги приглушал ужасно потрёпанный, некогда красный ковёр — и направляется прямо к ней, чтобы с непринуждённой лёгкостью опуститься на скамейку напротив, без малейшего признака дискомфорта. — Ты закончил допрос капитана? — спросила Гермиона, с горечью отметив, что голос звучит жалко, и почти вздрогнув, когда это вызвало у него лёгкий смешок. Он завязал разговор с капитаном в тот же момент, когда портключ доставил их к месту встречи, — и в два счёта обвёл вокруг пальца этого крепкого мужчину с проседью в бороде точно так же, как обводил вокруг пальца половину Министерства. Гермиона лишь наблюдала, как волшебник пригласил Малфоя на мостик, и покачала головой, увидев, что тот взялся за штурвал, прежде чем последовать за группой исследователей в пассажирский салон. Она надеялась, что капитан вмешается, если Малфой решит направить судно прямиком на скалы. На какое‑то время она почти убедила себя, что он решил держаться от неё подальше — возможно, обидевшись на книгу, которую она ему отправила, чтобы показать, что он не вправе насмехаться над её неумением обращаться с растениями, если сам, вероятно, даже не знает, где находится зажигание. Но нет, не тут‑то было. Впрочем, она слегка удивилась, увидев его ожидающим её и исследователей у кабинета, где выдавали портключи. Финансовый отдел всегда присылал кого‑нибудь, когда проект завершался, — чтобы проследить за цифрами и убедиться, что галеоны не были потрачены впустую. Но обычно этим занимался какой‑нибудь незадачливый стажёр. Может, на этот раз никого не нашлось под рукой, и Малфой вытянул короткую соломинку. — На данный момент, да, — он закинул ногу на ногу, откинувшись на жёсткой скамейке с тонкой обивкой. — Но это был не допрос — скорее невозможность избежать разговора. Он ужасный болтун. Даже не спросил, что я здесь делаю и должен ли находиться на судне, пока мы не оказались на полпути через залив. Видимо, я не выгляжу как чиновник из министерства — что бы это ни значило. Что ж, формально он им и не был. И Гермиона не могла винить капитана: даже самые высокопоставленные сотрудники министерства — включая самого министра — не одевались с такой элегантностью, как Малфой в свой обычный вторник. Если она думала, что тот смирится с унижением, сменив один из своих костюмов на джинсы и резиновые сапоги, то жестоко ошибалась. Невольно её взгляд скользнул по фигуре Малфоя. Он сменил свою обычную, сшитую на заказ мантию на тёмное шерстяное пальто с поднятым против ветра высоким воротником. Под ним, вместо хрустящей белой рубашки, виднелась серая водолазка с высоким горлом. Его тёмные шерстяные брюки теперь скрывались под металлическим столиком вместе с начищенными туфлями. У него был непринуждённый, раздражающе продуманный стиль — почти официальный, но не совсем, — словно сошедший с разворотов элитных модных журналов: чистые линии, сдержанные тона и аура достоинства, которая позволяла ему выглядеть собранным, даже когда корабль раскачивался под ним во все стороны. Это заставило Гермиону с неловкостью осознать, что сама она оделась ради удобства, а не стиля. Поношенный ярко‑жёлтый дождевик с избытком карманов и капюшоном, который норовил резко подняться, когда она меньше всего этого ожидала, всякий раз лишая её обзора. Не говоря уже о мешковатом джемпере с несколькими цветными полосками, которые со временем поблёкли: когда‑то она считала его милым, но теперь он казался ей откровенно неряшливым. А ещё — водонепроницаемые ботинки, явно предназначенные для того, чтобы пробираться по грязным полям, а не изящно расхаживать по туристическим лодкам. Да какая разница. Какое ей дело до того, что Малфой — из всех людей! — думает о её наряде? Не то чтобы исследователи одевались как‑то иначе. На самом деле именно Малфой выглядел белой вороной со всей этой… безупречной аккуратностью. — Но, кажется, я проникся новым интересом к магловским кораблям, — продолжил Малфой, глядя в высокое окно. Это был тонкий намёк на книгу, которую я ему отправила? Он пытается доказать, что магловские технологии не настолько сложны для его понимания? Если бы она могла сосредоточиться не только на бунтующем желудке, то, возможно, вслушалась бы в его слова внимательнее. Но вместо этого она просто кивнула. — Подозреваю, ты не так увлечена ими, как я, — заметил Малфой; его серебристые глаза задержались на её лице, и она внезапно с неловкостью осознала, что локоны прилипли к вспотевшему лицу, а кожа, вероятно, всё ещё носила слегка зеленоватый оттенок. Но это ведь неважно, верно? Это же Малфой. — С чего ты взял? — произнесла Гермиона и с облегчением заметила, что волны, похоже, успокоились, а море снова стало более гладким. Может, самое худшее уже позади? Она провела тыльной стороной ладони по лбу, пытаясь вернуть себе хоть каплю достоинства, теперь, когда корабль перестал так сильно раскачиваться. — А я‑то думала, что мётлы — худший вид транспорта, — пробормотала она себе под нос и удивилась, когда это снова вызвало у Малфоя смешок. — Только не говори мне, что небольшая непогода способна сломить Гермиону Грейнджер, — тон Малфоя балансировал где‑то между насмешкой и… искренней заботой? По крайней мере, так послышалось Гермионе. Она немного растерялась от того, как его губы произнесли её имя. Это сбивало с толку. — Ну, я никогда не претендовала на звание мореходки, — фыркнула она и поджала губы, разглядывая, с какой непринуждённостью он прислонился к скамейке, словно готовясь к беседе. — Я думала, тебя тоже укачает. Уилтшир не особо известен своими пляжами. Или побережьем в принципе. — Да, так и есть. Но мои родители очень любят юг Франции, а иногда и Италию. Мы проводили там большую часть летних каникул, и мама обожала ужинать на борту кораблей. Отец не в восторге от самой идеи находиться на деревяшке, которая может затонуть в любой момент, но даже он не может устоять перед соблазном арендовать самую помпезную яхту, чтобы смотреть свысока на маленькие судёнышки и следить, чтобы те не вздумали встать слишком близко на якорь. Всё это время он держится за свою палочку — на случай, если мы вдруг начнём тонуть, чтобы мгновенно аппарировать нас домой, — спокойно произнёс он, и Гермиона замерла. Она моргнула, почти раздражённая, от внезапного рассказа о его детстве, которое он так повседневно ей преподнёс. Почему‑то казалось неправильным представлять его где‑то помимо Мэнора, а мысль о том, что родители возили его на каникулы… как‑то слишком их «очеловечивала». Но почему бы и нет? Если не считать связей с тёмными лордами, они ведь были семьёй. Детство Малфоя, скорее всего, включало множество заграничных каникул, особняки, принадлежавшие их роду, и всё такое прочее. — Однажды он арендовал чудовище под названием «Императрица». Оно было настолько огромным, что не могло нормально пришвартоваться, так что нам приходилось пользоваться маленькой лодкой, чтобы добраться до берега, — его голос понизился, словно он делился с ней секретом. — Переоценённая посудина. Отец ненавидел её. Всё время провёл, вцепившись в борт, будто его везли на казнь. Это был наш последний морской отпуск, чему мама была только рада — она уже устала притворяться, что не понимает, будто Люциус не получает никакого удовольствия. Абсурдность этой картины внезапно вызвала у неё смех, и его лицо… смягчилось. Улыбка на его губах обезоруживала — Гермиона никак не ожидала этого. И почему‑то она не знала, как на это реагировать, отчего между ними повисла странная тишина. — Мне сложно поверить, что ты никогда раньше не была на лодке, — наконец произнёс Малфой, и Гермиона закусила нижнюю губу, размышляя, стоит ли отвечать. Стоит ли рассказывать ему о своём детстве. — Была, — наконец сказала она, слегка вздёрнув подбородок — на случай, если он вдруг решит задеть её магловское происхождение. — Мы ездили семьёй в Италию, в Грецию. Однажды были на Мальте. Обычно мы присоединялись к экскурсиям и ныряли с маской и трубкой. Его улыбка чуть расширилась, и она прищурилась. — Что? — нос защипало от настороженности, однако она тут же исчезла, когда он мягко покачал головой. — Ничего. Просто не представлял тебя любительницей плавания с маской. Ты всегда предпочитала чтение даже просмотру квиддича, не говоря уже об участии. Я думал, это распространяется и на другие виды спорта. — Ну… — Гермиона расслабила плечи, откинувшись на неудобной скамейке. — Возможно, иногда я предпочитала оставаться на лодке с книгой. Особенно после той поездки, когда ей в лицо набилось водорослей, а в рот — половина Средиземного моря. Родители думали, что это отличный шанс вытащить Гермиону из книг в реальный мир, но никто не предупредил, что трубка плохо работает, когда забита водорослями. Её щёки вспыхнули при воспоминании о том, как она запаниковала и пнула отца в лицо ластой, из‑за чего он ходил с заметным синяком на челюсти до конца отпуска. Мама разражалась смехом каждый раз, когда смотрела на него, что немного утешало двенадцатилетнюю Гермиону. Пытаясь скрыть внезапно покрасневшее лицо от Малфоя, Гермиона снова посмотрела в окно — и её сердце подскочило, когда она выпрямилась на сиденье. Мягко светящийся купол, который она заметила всего несколько минут назад, теперь был настолько близко, что ей пришлось запрокинуть голову, чтобы проследить его до вершины. Он оказался гораздо больше, чем выглядел на бумаге, и она мысленно отметила, что нужно изучить принципы работы защитных чар и оберегов, которые здесь использовались. Магия такого масштаба… вызывала восхищение. Корабль мягко качнулся, когда двигатель замедлился, и она почувствовала, как меняется темп — они начали медленно приближаться к месту назначения. Учёные, которые до этого оживлённо переговаривались слева от неё, встали и начали собирать сумки, направляясь к лестнице, ведущей на палубу. — Полагаю, это наш знак, — Малфой поднялся со скамейки и подождал, пока она соберёт свою сумку, жестом предложив ей идти первой. Волоски на затылке внезапно встали дыбом — она вдруг остро ощутила его присутствие за спиной. Почему приглушённый шорох его начищенных туфель по выцветшему ковру вдруг стал таким… громким? Гермиона тихонько покачала головой, следуя за учёными и хватаясь за металлический поручень, чтобы подняться по узкой лестнице. Как только дверь на палубу открылась, шум ветра и волн стал громче, а когда они выбрались из недр судна, их окутал холодный воздух, пропитанный резким запахом соли и чего‑то… органического. Она вскрикнула, когда внезапный порыв ветра едва не сбил её с ног, и прокляла свой злосчастный дождевик, когда капюшон тут же взлетел и накрыл ей лицо. Фыркнув, Гермиона снова откинула его назад и затянула хвост потуже, сердито глядя на облака над головой, которые теперь начали расходиться. Возможно, она всё‑таки не будет скучать по «практическим» аспектам своей работы. Ох, да кого она обманывает? Будет. Её сердце снова подскочило, когда она шагнула вперёд, ботинки заскрипели по мокрой палубе, и она подошла к поручню. Вот оно. Вблизи купол оказался… захватывающим дух. Он возвышался из воды, словно затопленный замок или руины затерянной цивилизации. Смесь заклинаний и оберегов, удерживавших всё это вместе, пульсировала мягким, ритмичным свечением — почти как сердцебиение. Её пальцы сжались вокруг холодного металлического поручня, помогая удержаться на ногах, пока её захлестнуло всепоглощающее чувство восхищения. — Больше, чем ты ожидала? — спокойный голос Малфоя раздался прямо за её спиной, и Гермиона вздрогнула. Она даже не услышала, как он подошёл. — Да, — она оглянулась на него через плечо, слегка поражённая искренним выражением его лица. — Намного больше. Одно дело видеть это на чертежах, но… — её голос затих, когда судно прошло сквозь светящийся барьер. Магия защекотала кожу, реагируя на обереги самого корабля. Без них проникнуть в заповедник было бы невозможно — мера безопасности, чтобы помешать браконьерам охотиться на местных существ. — На нём чары расширения, да? Чтобы существа не понимали, что находятся внутри замкнутого пространства, — спросил волшебник за её спиной. — Хм? — она обернулась, собираясь ответить, но слова застряли в горле. Малфой запрокинул голову, внимательно разглядывая теперь едва видимый им купол, небрежно засунув одну руку в карман пальто. В этот момент, пробившийся сквозь облака солнечный свет коснулся его профиля. Чёткая линия подбородка, изгиб скул, трепет ресниц, когда он слегка прищурился, глядя в небо. Он выглядел… почти нежным, когда свет лёг на переносицу и прочертил едва заметную золотистую линию вдоль изящного изгиба губ. Её взгляд невольно приковали его губы — то, как дрогнул уголок рта, будто он сдерживал улыбку; то, как слегка приоткрылись губы, вдыхая морской воздух; то, как мелькнули идеальные, жемчужно‑белые зубы. Он выглядел… совсем не похожим на того мальчика — а теперь мужчину, — которого она знала больше десяти лет. Ну, «знала»… Гермиона не могла отделаться от мысли, что на самом деле почти ничего не знает о Малфое, хотя он так долго — пусть и не по её воле — занимал значительное место в её жизни. Любопытство, теплившееся в груди, не было для неё в новинку. Только на этот раз оно касалось не его воспитания, мира, в котором он вырос, тайн Слизерина или мотивов, определявших его поступки. На этот раз оно было направлено на него самого — на тот скрытый от неё внутренний мир, отблески которого она, казалось, всё чаще замечала в последние месяцы. — У меня что‑то на лице? — серебристые глаза встретились с её взглядом, когда он слегка наклонил голову, и её обожгло стыдом: её поймали на том, что она разглядывала его! — Нет, я просто думала, — она отмахнулась от его слов, стараясь выглядеть так, будто сама мысль о том, что она могла за ним наблюдать, абсолютно нелепа. — И да, там есть чары, которые не дают обитателям осознать, что они внутри конструкции. Для них это ощущается… бесконечным. Малфой хмыкнул, снова переводя взгляд на купол. — Ты когда‑нибудь задумывалась, знают ли они? — Знают что? — Гермиона нахмурилась. — Что они внутри, — он указал на купол. — Что там, за пределами их досягаемости, существует целый другой мир. Её дыхание невольно сбилось, а в горле встал ком. Она задавала себе этот вопрос столько раз, что уже не могла сосчитать. Ведь, по сути, они держали существ в неволе. Это была клетка. Пусть даже просторная. — Они не знают, — её голос звучал тихо. — Когда разрабатывали планы заповедника, я настаивала на том, чтобы учитывать уровень осознанности существ и их миграционные паттерны. У всех обитателей не хватит разума, чтобы почувствовать… беспокойство от чар расширения, и никто из них не склонен к миграции. Изначально планировали поселить здесь русалок, но, когда их спросили, хотят ли они жить здесь, они отказались. Это было правильным решением, несомненно, даже если она сожалела, что они не приняли предложение министерства. По крайней мере, здесь они были бы в безопасности — вдали от браконьеров, загрязнений и магловской техники. Но в глубине души она понимала: сама она тоже не приняла бы это предложение. Ценность свободы часто ускользает от тех, кто пользуется ею как привилегией. Её осознаёшь лишь перед лицом потери. Нет, она не смогла бы отдать свободу ради безопасности. — Понятно, — Малфой задержал взгляд на куполе ещё на мгновение, затем слегка кивнул самому себе. Но что‑то в его челюсти напряглось, и он вдруг показался… тише, чем прежде. Однако у Гермионы не было времени разбираться в Малфое: среди учёных внезапно поднялась суета. Одни доставали бинокли, другие делали заметки на принесённых планшетах. Она быстро перевела взгляд туда, куда они указывали, и прищурилась, пытаясь разглядеть, на что они смотрят. Вдалеке тёмные силуэты прорезали поверхность воды — один, затем ещё один, и ещё. Мощные тела выгибались в волнах, а их ржание разносил ветер. Солнечные лучи играли на перламутровой чешуе, рассыпая по морю мерцающие блики. Гиппокампы. Целый табун. У Гермионы перехватило дыхание — она перегнулась через поручень, широко раскрыв глаза и не моргая. До этого были сообщения о паре гиппокампов, круживших у внешних границ заповедника, но ничего подобного. Они, должно быть, мигрировали сюда — гораздо раньше, чем надеялись даже самые оптимистичные члены её команды. — Мой бинокль… Где же я его оставила? Гермиона уже собралась вернуться к стойке с оборудованием, где хранились запасные бинокли, но Малфой остановил её. — Подожди, — его голос звучал тихо и совсем рядом. Настолько близко, что она едва не вздрогнула, повернув голову и обнаружив, что он тоже стоит у поручня. Но он смотрел не влево, где табун приковывал внимание учёных. Его взгляд был устремлён куда‑то вправо; он слегка наклонил голову, нахмурив брови. —Посмотри. Она нахмурилась, проследив за его взглядом к небольшой группе скал. Вода там была чуть мельче, а чуть дальше выступал естественный песчаный пляж. Сначала она не видела ничего, кроме ряби мягких волн, пока… Там. Чуть правее. Гораздо ближе к судну, чем она ожидала. Тёмный, изящный силуэт прорезал поверхность. Перламутрово‑серая чешуя, мерцающая, словно лунный свет на воде, и грива из плавников глубокого синего оттенка с пурпурным отливом. Гиппокамп двигался медленно, просто плывя по течению, и на мгновение она испугалась, что он ранен и ему нужна помощь. Но затем она заметила меньшую фигуру, следующую за существом. Жеребёнок. — Ох, — Гермиона затаила дыхание, перегнувшись вперёд, насколько могла. Её сердце сжалось, когда мать с детёнышем подплыли ближе к судну — теперь она могла разглядеть его тонкие ноги и маленькие плавнички, неловко дёргавшиеся, пока он пытался справиться с непредсказуемым течением. — Ему не больше дня или двух, — тихо пробормотал Малфой. — И сезон ещё ранний, так что, если повезёт, это лишь первый из многих жеребят. Даже если бы она хотела что‑то сказать, это было невозможно. В горле стоял ком, а глаза жгло — она пыталась сморгнуть это ощущение. Её последний практический проект. И он оказался успешным во всех смыслах этого слова. Внезапно на неё обрушилась волна всепоглощающего страха, и сомнения. Как она сможет отказаться от всего этого? Как сможет оставить это кому‑то менее решительному, менее упрямому, менее преданному делу защиты тех, кто не имеет голоса? Нет. Покинув Отдел по контролю за магическими существами и поднявшись по карьерной лестнице, она в конечном итоге добьётся положения, в котором сможет сделать для всех гораздо больше. Надолго. Она сможет изменить основы Волшебного мира и превратить его в лучшую версию самого себя. Но всё же… Больше не будет ни кораблей, ни морской болезни… ни моментов, когда мама‑гиппокамп подплывает к судну со своим жеребёнком. Они приближались — течение мягко несло их вперёд. Не раздумывая, Гермиона опустилась на колени. Она почти не замечала холодного грубого металла, впивающегося в кожу, или брызг воды, пропитавшей джинсы, — она перегнулась ещё ниже, чтобы разглядеть существ получше. Жеребёнок ненадолго скрылся под водой, его тонкие ноги неловко задёргались, но кобыла мягко подтолкнула его вверх, прижав морду к крошечному дрожащему тельцу. Маленькие ноздри раздулись, жадно втягивая воздух. Гермиона попыталась вспомнить всё, что знала о гиппокампах и их развитии. Жабры, позволяющие взрослым особям оставаться под водой, формируются только к пяти неделям. До этого жеребята обычно держатся на песчаных отмелях, лишь ненадолго отправляясь на плавание с матерью. Вероятно, это был один из первых выходов жеребёнка в воду. Набежала очередная волна — и вот уже мать с детёнышем оказались так близко, что Гермиона могла разглядеть отдельные чешуйки на их хвостах, серебристо‑голубой отблеск, мерцающий под водой. Она знала, что не должна. Она правда знала. И всё же она протянула руку через нижнюю перекладину изношенного, покрытого ржавчиной поручня, потянувшись к воде. Это привлекло внимание гиппокампов — она почти ожидала, что они исчезнут, но кобыла лишь настороженно раздула ноздри, а жеребёнок остался беспечен. Детская любознательность. Ещё одна волна — и… тепло. Дыхание жеребёнка коснулось её пальцев — мягкий влажный выдох, от которого что‑то сжалось в груди, лишив её возможности дышать. Затем, с робким любопытством, он ткнулся носом в её ладонь. Бархатистая кожа его морды была прохладной, но невероятно мягкой. Почти как мокрый шёлк… Тёплое стеснение в груди усилилось, когда её пальцы скользнули по нежной морде, прослеживая едва заметные гребни тёмной полоски, тянущейся от ноздрей жеребёнка к основанию его плавниковой гривы. Он наклонил голову, и его большие тёмные глаза уставились на неё — немигающий, любопытный взгляд. Они были почти полностью чёрными, словно она смотрела в самые тёмные глубины океана. Тихий смех сорвался с её губ, когда жеребёнок потянулся вперёд, чтобы потрогать губами потрёпанный манжет её неказистого джемпера. Его маленькие губы прижались к нежной коже запястья, щекоча и мило тыкаясь носом. Но тут корабль накренился — металл застонал под ними, резко завалившись набок под натиском волн. Этого хватило, чтобы спугнуть гиппокампов. Гермиона ахнула, вцепившись в поручень, когда кобыла издала низкое предупреждающее ржание. У неё едва хватило времени отдёрнуть руку, прежде чем хвост кобылы взметнулся вверх в порыве испуга — жеребёнок тут же нырнул вслед за матерью под серые волны. Мощный взмах плавника взрослого животного взметнул в воздух завесу морской воды, и прежде чем Гермиона успела хоть как‑то прикрыться, та обрушилась на неё. Холод перехватил дыхание — солёная вода мгновенно пропитала её насквозь. Дождевик оказался бесполезен: капюшон не был надет, а передняя часть расстегнута. Ледяная вода просочилась под воротник, пропитала джемпер и потекла дальше. Гермиона вскрикнула и закашлялась, быстро моргая, пока капли стекали по лицу, цепляясь за ресницы. На губах остался привкус соли и водорослей — она поморщилась, проводя пальцами по мокрым кудрям, пытаясь убрать их с лица. Но они прилипли к коже, облепив щёки и шею. Однако сильнее всего её пробирала дрожь от холодных струй воды, неумолимо стекавших по спине и животу, всё сильнее пропитывая джемпер. — Грейнджер, — голос Малфоя прозвучал ближе, чем она ожидала. Она почти была уверена, что увидит на его лице смех или хотя бы ухмылку, но, взглянув на него, обнаружила, что его лицо странно… напряжено. На мгновение ей даже показалось, что нахмуренные брови выдают беспокойство. — Ты в порядке? — Я в порядке, — Гермиона моргнула, на миг переведя взгляд на серые волны, прежде чем снова посмотреть на Малфоя, который… Протягивал ей руку — ладонь вверх, пальцы слегка согнуты в приглашающем жесте, скрытые тёмными кожаными перчатками. — Пожалуйста, — его голос звучал мягко, — позволь помочь тебе подняться. Формальность его слов казалась странной, но тут очередная дрожь пробежала по спине, и Гермиона решила, что не в том состоянии, чтобы гадать, что он задумал. Она ненадолго замешкалась, прежде чем вложить свою ледяную, дрожащую руку в его. Его пальцы тут же сомкнулись вокруг её ладони — тёплые даже сквозь мягкую ткань. От этого прикосновения по телу снова пробежала дрожь — вероятно, из‑за холода. Он осторожно помог ей встать, и у неё перехватило дыхание, когда она осознала, насколько близко он вдруг оказался. Ветер растрепал его волосы, отбросив прядь на лоб — отчего он выглядел до странности обезоруживающе. — Спасибо, — её голос прозвучал чуть слишком прерывисто, чуть слишком тихо, и она поспешно прочистила горло, опустив взгляд на то место, где он всё ещё держал её руку. Его ладонь была такой тёплой, и когда он провёл большим пальцем по костяшкам её пальцев, она снова вздрогнула. Малфой, похоже, это заметил — он отпустил её руку и отступил назад. По какой‑то причине отсутствие его прикосновения ощущалось так же явно, как и первоначальное тепло. И вдруг в этот момент до неё дошла вся абсурдность происходящего. Гиппокампы, жеребёнок, вода, пропитавшая её до костей, и Малфой, держащий её за руку, нежно поглаживающий костяшки её пальцев… Из неё вырвался сдавленный, прерывистый смешок, перерастая в искренний, свободный смех, когда она оглядела себя. Вода непрерывно стекала с рукавов и края джемпера — не говоря уже о кудрях — падая на металл палубы и образуя небольшую лужицу вокруг её поношенных ботинок. Толстая шерсть, ещё несколько мгновений назад тёплая и уютная, теперь отяжелела и потеряла форму, облепляя кожу, словно промокшее полотенце. Джинсы так же неприятно прилипали к ногам, потемнев там, где впитали воду; лишь задняя поверхность коленей и части бёдер остались сухими. Даже ботинки не уцелели — она уже чувствовала, как носки хлюпают при каждом движении. А её волосы… Гермиона понимала, что это была катастрофа. Она ощущала, как мокрые кудри липнут к лицу, а хвост — к шее. И почему‑то вся эта влажная, дрожащая нелепость не позволяла ей перестать смеяться. Смех бурлил в груди, его невозможно было сдержать. Кобыла‑гиппокамп исчезла, учёные всё ещё сбились в кучу, делая заметки, а Малфой просто… стоял и смотрел на неё так, словно у неё выросла вторая голова. — Что? — спросила Гермиона, безуспешно пытаясь вытереть лицо мокрым рукавом джемпера. — Это просто… посмотри на меня. — Она подняла руки, хотя, наверное, демонстрировать своё бедственное положение не было необходимости. И по какой‑то причине губы Малфоя дрогнули. Непостижимое выражение сменилось: уголки его глаз слегка прищурились, а губы изогнулись в нарастающей улыбке. — Ты выглядишь… — его голос понизился, он помедлил, словно подбирая нужное слово, пока взгляд скользил по ней — от мокрых кудрей до лужицы у её ног. — Абсолютно трагично. — И заслуженно, — вздохнула она, слегка покачав головой. — Я не должна была трогать жеребёнка. Это против правил. Так что это… возможно, некая космическая справедливость. — А, — Малфой мягко пожал плечами, — что ж, твой секрет со мной в безопасности. Кроме того, — его голос опустился до тихого шёпота, и по её спине пробежала очередная дрожь — на этот раз точно не от холода, — ты заслуживаешь воспоминания, за которое можно держаться. Чего‑то, что стоит беречь. У Гермионы перехватило дыхание, когда его слова проникли в неё, позволяя странному теплу прогнать холод морской воды. «Чего‑то, что стоит беречь». Он был прав: она будет дорожить этим моментом и с теплотой вспоминать его, когда окажется погребённой под бумагами и застрянет на совещаниях. Она встретилась взглядом с серебристыми глазами Малфоя, не зная, что сказать, когда он вдруг прокашлялся. Его выражение лица стало более собранным, шутливая, почти таинственная улыбка исчезла. По какой‑то причине Гермионе хотелось, чтобы она задержалась ещё ненадолго. — Вот, — и внезапно он снова превратился в того странно официального, отстранённого человека, которого она знала. Он снял пальто, стряхнув рукой несколько случайных капель с плотной шерсти. — Возьми. — Я не могу… — она замешкалась, опустив взгляд на пальто, которое он держал между ними, словно барьер. Она не могла и не должна была. Но, ох, как ей этого хотелось. — Оно намокнет. — Ничего такого, с чем не справятся пару чар, когда нам снова разрешат пользоваться палочками, — его голос звучал мягко. — Я настаиваю, Грейнджер. Ты промокла до нитки, и это самое малое, что я могу сделать. — Ох, ладно. — Нежелание в её голосе казалось наигранным, неискренним. Но Гермиона не стала разбираться в этом, снимая бесполезный, яркий дождевик и раздумывая, куда его положить. Однако Малфой уже протянул свободную руку и забрал его. Её щёки потеплели, когда она взяла пальто и накинула на плечи, просунув руки в длинные рукава. Оно поглотило её целиком, вновь напомнив, насколько он, чёрт возьми, высокий. Пальто закрыло её руки и почти касалось лодыжек. Тут же её окутало тепло и тот завораживающий аромат. Она незаметно наклонила голову, чтобы уловить его с воротника. Сандал, мята… что‑то землистое, отчего она невольно подумала о чашке чая «Эрл Грей». — Лучше? — спросил Малфой, перекинув её промокший дождевик через руку. — Да, гораздо. Спасибо. — Слова прозвучали… мягче, чем она намеревалась. Если бы не холод, она бы забеспокоилась, что щёки могут покраснеть. Он кивнул, окинув её оценивающим взглядом. — Во внутреннем кармане чистый платок, если хочешь… хоть немного обсохнуть, пока мы не отправимся обратно. — Оу. — Гермиона посмотрела вниз, отгибая край пальто, чтобы добраться до кармана. Пальцы коснулись гладкой ткани, похожей на шёлк, и, вытащив платок, она увидела аккуратно сложенный носовой платок зелёного цвета — цвета Слизерина. Её взгляд упал на серебряную вышивку. Д.Л.М. Драко Люциус Малфой. Ну конечно. Как же вычурно. Кто в наше время носит вышитые носовые платки? Ну, кто‑то вроде Малфоя, чья семья и круг общения буквально шепчут о богатстве, традициях и общей атмосфере отставания на век от остального, и без того слегка устаревшего Волшебного мира. А от маглов — и на добрых два столетия. И всё же Гермиона не собиралась жаловаться. Вместо этого она промокнула щёки, провела по подбородку и, наконец, по шее — до высокого воротника мокрого джемпера, слегка оттянув его, чтобы достать до ключиц. Затем она снова сложила платок, проводя пальцами по серебряной монограмме и аккуратным, точным стежкам. Почему‑то они казались более личными, чем она ожидала. Было странно держать что‑то, что ей не принадлежало, и она тихо задумалась: кто мог вышить его для него? Домашний эльф? Его мать? Его жена? Нет. Хотя на нём были кольца семей Малфоев и Блэков, следов обручального кольца не было. Если, конечно, он не снимает его, когда покидает Мэнор, чтобы скрыть отношения от прессы. Чёрт, да какое это имеет значение? Гермиона тряхнула головой, отгоняя эти назойливые мысли. — Спасибо. — Когда она снова посмотрела на Малфоя, он упорно разглядывал что‑то вдали, слегка расширив глаза. Может, заметил что‑то интересное? На его скулах проступил лёгкий румянец, и Гермиону охватило чувство вины. Без пальто ему наверняка холодно. — Не за что, — его голос звучал мягко, а когда он повернул голову к ней, румянец уже исчез. Его взгляд скользнул к платку, и Гермиона замерла. Он… хочет забрать его обратно? Мне полагается оставить его себе? Сначала постирать? — Вот, — не желая слишком долго размышлять над всей этой ситуацией, она просто протянула руку и отдала платок. Он взрослый волшебник — может сам его постирать или просто выбросить, если его тонкие чувства оскорблены тем, что им пользовалась маглорождённая. Или просто скажет ей оставить его себе. Но Малфой ничего не сказал. Вместо этого он на мгновение замешкался, просто… глядя на платок, словно она возвращала ему нечто куда более личное, чем обычный кусок ткани, который изначально принадлежал ему. Но затем, не произнеся ни слова, он протянул руку и сомкнул пальцы вокруг тонкого лоскутка. Он взял его, даже не коснувшись её кожи, и отстранился. Не глядя на платок, он быстро сложил его — движения были отточенными, словно он делал это тысячу раз. Затем, с жестом, который показался странно интимным, но в то же время совершенно естественным, убрал платок в карман брюк. — Тебе стоит уйти с ветра. Учёным понадобится не меньше получаса, чтобы завершить наблюдения, а внутри теплее, — заметил Малфой. — Я могу заполнить твой чек‑лист, если ты не против. Гермиона колебалась, но, учитывая, что она рискует испортить бумаги, капая на них водой, согласилась. К тому же она проверит их перед сдачей — убедится, что Малфой не написал там какой‑нибудь ерунды, так что вреда не будет. Передав ему планшет и ручку, Гермиона взяла свой дождевик, осторожно придерживая его, чтобы не промокнуть ещё сильнее, и снова скрылась в салоне. Она ненадолго остановилась в уборной, чтобы привести в порядок влажные кудри и смыть соль с рук, прежде чем занять своё место у окна. Хотя пальто Малфоя было тёплым, она быстро начала дрожать и мечтать о своей палочке — чтобы высушить себя. Даже вид заповедника не отвлекал её от холода, проникавшего под кожу и сковывавшего кости. К тому моменту, как двигатель судна снова заработал и они покинули магический купол, её зубы стучали, а кончик носа будто готов был отвалиться в любой момент. Кудри начали подсыхать, но, проведя по ним рукой, она почувствовала приставшую соль. По крайней мере, она сможет сразу отправиться домой через каминную сеть, как только вернётся в Министерство. С чарами сушки или нет — сейчас Гермиона больше всего на свете хотела принять долгий горячий душ. Или ванну — да, ванна звучит прекрасно. С бокалом хорошего вина и интересной книгой. Тем не менее она терпеливо ждала, пока заповедник не скрылся вдали, прежде чем решилась достать палочку из кожаной сумки. Хорошо, что она оставила сумку внутри — иначе всё промокло бы насквозь. Увидев, что исследователи забрали все свои вещи, и зная по прошлому опыту, что они обычно проводят обратную дорогу на палубе — если позволяет погода, — в надежде увидеть других представителей дикой природы, Гермиона без колебаний встала и сняла пальто Малфоя. Она положила его на сухую чистую скамью и быстро наложила чары сушки и чистки, прежде чем перейти к своему бесполезному дождевику. Затем стянула ботинки и носки, поморщившись от хлюпающего звука, который они издавали при каждом движении, и тоже высушила их. После этого занялась кудрями: стащила резинку, распустила волосы и раздражённо выдохнула, когда они прилипли к её неказистому джемперу — спереди всё ещё мокрому, а сзади лишь чуть подсохшему. Гермиона поморщилась от ощущения мокрой шерсти, прилипшей к коже. Но ещё хуже было неприятное и холодное прикосновение промокшего белья под джинсами. Она оглядела пустой салон. Окна по‑прежнему выходили на бескрайнее море, где не было видно ни следа разумной жизни, а лестница, ведущая на палубу, оставалась пустой. Учёные всё ещё были снаружи, а Малфой… вероятно, всё ещё занят чек‑листом. К тому же она справится быстро. Закусив губу, она повернулась спиной к лестнице и поспешно расстегнула джинсы. Руки слегка дрожали, пока она стягивала их вниз. Мокрая джинсовая ткань отклеивалась от кожи, и она вздрогнула от холодного воздуха, коснувшегося ног. Как унизительно. Но она не собиралась рисковать — не хотела заработать инфекцию или что‑то ещё из‑за солёной воды, пропитавшей бельё. Быстрым шёпотом произнеся чары сушки, она ощутила тёплый воздух, окутавший холодную кожу и испаривший последние следы морской воды — сначала с трусиков, затем с джинсов. Она поспешно натянула их обратно, пальцы дрожали, когда она торопливо застёгивала пуговицу. Резко выдохнув, Гермиона сосредоточилась на кудрях — всё ещё тяжёлых и влажных, липнущих к шее и постепенно становящихся всё более пушистыми. Она потянула за воротник джемпера, понимая, что бесполезно пытаться высушить волосы, если они тут же снова намокают. Не позволяя себе колебаться, она стянула его через голову и бросила на стол. Он упал с тяжёлым, унылым стуком, разбрызгав мелкие капли воды. За ним последовала майка — такая же мокрая, — и Гермиона быстро распустила кудри и наложила ещё одно сушащее заклинание. Она позволила себе потратить чуть больше времени: пропускала пальцы сквозь длинные пряди, пока волосы снова не стали лёгкими и упругими. С довольным вздохом она перекинула кудри через плечо. Они слегка щекотали голую, и, к счастью, сухую спину, пока она перехватывала палочку, чтобы заняться лифом и джемпером — чтобы поскорее одеться. Её пальцы скользнули по влажному кружеву, когда она поправила его, чтобы чары сушки подействовали, но не успела она даже прошептать заклинание… — Грейнджер, я закончил с бумагами и… — шаги Малфоя резко раздались на скрипучих ступеньках, когда он вошёл. Волосы его были взъерошены ветром, а взгляд сосредоточен на планшете — пока он не поднял глаза, ища её. Гермиона замерла, её руки повисли в воздухе. Малфой тем временем резко остановился, и, казалось, слова застряли у него в горле. На миг мир словно замер. Она безмолвно смотрела на волшебника, а он — на неё. Затем время потекло снова, и щёки Гермионы вспыхнули в тот же миг, как лицо Малфоя побледнело, выражая чистый ужас. Если бы она не была так унижена, она бы, пожалуй, удивилась, что он вообще способен так бледнеть — учитывая, что его цвет лица напоминал аристократку XIX века, страдающую туберкулёзом. Тут же её руки взлетели вверх, пытаясь прикрыться как можно лучше, ладони прижались к кружевным чашечкам лифчика. — Малфой! — её голос сорвался на высокий, панический писк. Этого хватило, чтобы вывести его из ступора. Бледность сменилась почти яростным румянцем, который разлился на ушах и пополз вниз по шее, исчезая под высоким воротом его водолазки. Он отпрянул, схватившись за дверной косяк, и резко отвернул голову — так быстро, что она не удивилась бы, если бы он заработал растяжение. — Я… я… — он запнулся. — Я не… я не… Сердце Гермионы бешено колотилось в груди, звук грохотал в ушах, а Малфой продолжал запинаться, упорно смотря в пол. — Я не знал, я не видел… ну, то есть, я видел, но не нарочно. Я имею в виду, там не на что было смотреть… нет, конечно, было, на что… ты очень… фигуристая… — его горло дёрнулось, когда он судорожно сглотнул. — То есть, я не хотел сказать… то есть… — Малфой! — снова пискнула Гермиона, опасаясь, что вот‑вот умрёт от стыда. Как, впрочем, и Малфой — он всё ещё цеплялся за косяк, словно это было единственное, что удерживало его в этом мире. Его голова повернулась к лестнице, взгляд был таким отчаянным, что она не удивилась бы, если бы он бросился наверх, лишь бы сбежать отсюда поскорее. Она хотела, чтобы он так и сделал. — Мне ужасно жаль! — выдавил он, и в его словах прозвучала формальность, которую она последний раз слышала, когда пересматривала сериал по «Гордости и предубеждению». Наконец он попятился, споткнувшись о первую ступеньку. За три быстрых шага он исчез, дверь захлопнулась, а эхо ещё долго висело в пространстве. Гермиона стояла, словно пригвождённая к месту, и тишина давила на неё. Мгновение она могла лишь смотреть на лестницу, где только что исчез Малфой, чувствуя себя так, словно столкнулась с чёртовым василиском. Затем из её горла вырвался беспомощный стон, полный отчаяния, и она закрыла лицо руками. — Ох, блядь, — прошептала она, прижав ладони к пылающим щекам. — Яйца Салазара! — ругательство вышло не таким резким, потому что прозвучало скорее как сдавленный стон унижения. Всё тело покалывало от не проходящего стыда, который, казалось, исходил из груди, растекаясь до самых кончиков волос и пальцев на ногах. Из всех людей… Отчаянный, полный стыда всхлип вырвался из её горла, и она позволила себе ещё секунду помучиться, прежде чем крепче сжала палочку. Чары сушки она пробормотала поспешно, не дав себе времени полностью высушить шерстяную ткань, и вместо этого натянула на себя ещё влажную майку и джемпер. Чёрт с ним. Её дождевик последовал за одеждой — к счастью, он уже высох, но она едва это заметила, не говоря уже о том, чтобы найти в себе силы беспокоиться об этом. Каждая мысль в её голове была занята образом потрясённого Малфоя. «Я не видел…» — запинался он, а потом: «Там не на что было смотреть… нет, было, ты очень… фигуристая…» — О, он абсолютно точно всё видел! — Гермиона снова закрыла лицо руками. — И что он имел в виду под «очень фигуристая»? Кто вообще так говорит? — её щёки горели. Почему он должен был спуститься по лестнице именно в этот момент? И почему он выглядел таким… ошеломлённым? Как будто она совершила какое‑то ужасное преступление, просто стоя в джинсах и лифчике. Это всего лишь тело, Мерлин, и если он спокойно относится к мужчинам, разгуливающим без рубашек, то и это не должно было его выбить из колеи. Кроме того, мне нечего стыдиться! И ведь не то чтобы Малфой никогда раньше не видел обнажённой ведьмы. «Видел одну — видел всех», так ведь говорят. И, насколько ей известно, её анатомия ничем не отличалась от анатомии других ведьм. Кто знает, почему он так неуклюже ретировался, словно чопорный викторианский джентльмен, случайно увидевший лодыжку ведьмы. Гермиона снова застонала, на этот раз громче, и опустилась на скамью, уткнувшись лбом в стол с тихим стуком. Как я теперь должна смотреть ему в глаза? Я же не могу просто… подняться по этим ступенькам и притвориться, что Малфой не застал меня в таком неподобающем виде. Может… может, мне просто остаться здесь, пока мы не вернёмся в порт, и Малфой не уйдёт? Но нет, им предстоит воспользоваться одним и тем же портключом. Она начала надеяться, что лодка внезапно потонет, и она сможет погрузиться в холодные тёмные объятия моря, чтобы никогда больше не переживать этот неловкий момент. Но, опять же, судя по тому, как Малфой вёл себя последние несколько недель, он, возможно, прыгнет за ней в воду в какой‑нибудь нелепой, рыцарской попытке спасти её — так что избежать его в любом случае не получится. Гермиона застонала в третий раз. Героиня войны, будущий руководитель отдела, блестящая и собранная сотрудница Министерства… превращённая в смущённую, краснеющую развалину — и всё благодаря не кому‑нибудь, а Драко Малфою. Снаружи доносились приглушённые звуки замедляющегося двигателя лодки. Они прибыли в порт. И время у неё закончилось. Гермиона глубоко, решительно вдохнула, наполняя себя отвагой, достойной гриффиндорки. А она, чёрт побери, гриффиндорка — и это значит, никаких пряток со змеями. Проведя ладонью по кудрям, она встала, накинула дождевик и перекинула через плечо ремешок кожаной сумки. Наконец, она взяла и дорогое пальто Малфоя — оно дожидалось её, всё ещё храня аромат сандала, мяты и «Эрл Грея». Она перекинула его через руку, чувствуя себя почти домовым эльфом с бельём, а затем уверенно направилась к лестнице, ведущей на палубу. Выпрямившись во весь рост, она преодолела пять шатких ступенек… и замерла, положив руку на обветренную древесину. Гриффиндорка она или нет, но ведь совершенно нет никакой нужды выходить до прибытия к причалу. И чем меньше времени она проведёт рядом с Малфоем, тем лучше. Кто знает, может, она просто… подождёт, пока все сойдут на берег, незаметно покинет лодку и аппарирует в ближайшую деревню и воспользуется общественным камином в ближайшем пабе. Но это означало бы забрать с собой пальто Малфоя, а она точно не собиралась этого делать. Нет, лучше просто встретиться с ним лицом к лицу. Гриффиндорская отвага. Подбородок вверх. Глубокий вдох. Не дав себе передумать, Гермиона толкнула дверь и вышла наружу. Малфой стоял именно там, где она ожидала его увидеть — на корме у трапа. Словно он ровно так же стремился избежать этой ситуации, как и она. Его взгляд был прикован к порту, будто он мог ускорить процесс силой воли. Её шаги замедлились, когда она приблизилась к нему, и она была благодарна, что её ботинки больше не издавали того жалкого хлюпающего звука, потому что это лишь усилило бы неловкость, тлевшую где‑то в глубине живота. Учёные не обращали на неё и Малфоя никакого внимания, слишком занятые своими данными, и это было к лучшему. По крайней мере, у неё на лбу не было таблички с надписью «Я только что случайно продемонстрировала Малфою свою грудь». Когда она оказалась в нескольких шагах от него, то тихо прокашлялась. Плечи Малфоя напряглись, и на секунду ей показалось, что он проигнорирует её, но затем он повернулся, и она заметила лёгкий румянец, всё ещё сохранившийся на его лице. В тот момент, когда их взгляды встретились, румянец стал ярче и поднялся до его скул. К стыду Гермионы, её собственное лицо внезапно тоже потеплело. — Твоё пальто, — коротко сказала Гермиона, протягивая его. К счастью, Малфой без колебаний забрал его. — Ещё раз спасибо. — Не за что, — его голос звучал напряжённо, он смотрел на пальто, а его челюсть ходила, словно он не мог решить, что сказать. — Ладно, я просто… — она неопределённо махнула рукой в сторону учёных, но Малфой остановил её, прежде чем она успела уйти. — Грейнджер, я… — он прокашлялся, его кадык дёрнулся, когда он сглотнул. Гермиона наблюдала, как он провёл рукой по своим непривычно взъерошенным волосам. — Я… я прошу прощения. О, Мерлин, нет. Почему он просто не может притвориться, что ничего не было? — Малфой… — начала она, но безрезультатно. — Я не хотел врываться к тебе… пока ты в таком виде. Если бы я знал, что ты… ну, что ты не одета — или, вернее, не совсем одета, — я бы остался снаружи. Я прошу тебя простить меня за эту оплошность и надеюсь, что не причинил тебе большого неудобства. — Серьёзность в его голосе и тяжесть выражения лица заставили её замолчать. — Ох, ну… Всё в порядке, — выдавила из себя Гермиона. — Это была случайность, верно? — Конечно! — Неужели в его голосе прозвучала какая‑то сдавленность от самой мысли, что это могло быть не случайно? — Ну, думаю, нам просто… стоит притвориться, что ничего не было. — Да, — кивнул Малфой. Да… Они вернутся в Министерство, сделают вид, что ничего не случилось, и забудут обо всём этом. Да, именно.

***

Начало мая — Министерство Гермиона никак не могла это забыть. Отчасти потому, что ей снова и снова снилось, как Малфой натыкается на неё в разных стадиях одетости. Но ещё и потому, что, пока она бодрствовала, Малфой словно был повсюду. На протяжении трёх недель он каким‑то образом оказывался в поле зрения всякий раз, когда они посещали одни и те же мероприятия, — до того, что она начала сомневаться в собственном психическом здоровье. Это новое явление — или она просто раньше не замечала? Может, это эффект Баадера‑Майнхофа, и Малфой всегда был так заметен, просто она этого не осознавала? Как бы то ни было, он всегда оказывался рядом. Сидел возле неё. Последнее заседание по бюджету. Благотворительный вечер, организованный Департаментом международного магического сотрудничества, где он оказался рядом с ней. Затем симпозиум по зачарованным артефактам, где он скользнул в кресло рядом с её как раз перед началом — его плечо почти касалось её, пока он поправлял мантию. Ужин в резиденции министра. Последняя вечеринка Слагхорна. Даже открытие выставки магловских технологий в местном музее. Всякий раз, когда они оказывались в одном помещении, Малфой в итоге стоял, сидел или просто… был рядом с ней — или хотя бы неподалёку. И что хуже всего — Гермиона не просто замечала это. Она начала ожидать этого. Именно поэтому она слегка удивилась, когда в один судьбоносный субботний вечер место рядом с ней занял Кормак Маклагген. Его окружала привычная аура высокомерия, смешанного с осознанием собственной относительно привлекательной внешности, и Гермиона тут же задумалась: как он ещё не задохнулся от своего одеколона? Сказать, что аромат атаковал её — было слишком мягко. Краем глаза она заметила, как остальные в ложе едва заметно морщили носы. Мятный запах мог быть приятным. Но не когда он был настолько насыщенным, что напоминал ей бодроперцовое зелье. — Гермиона, — поприветствовал он с той мальчишеской улыбкой, которая едва не заставила её поддаться его попыткам поцеловать её, когда они учились на шестом курсе. Едва. Но привлекательная внешность давно перестала на неё действовать — иначе она бы беспомощно влюбилась в… ну, в Малфоя, предположим. Или в Нотта. Или во всех этих несправедливо красивых слизеринцев. — Кормак, — коротко кивнула она в ответ, прикидывая расстояние между ложей и рядами кресел внизу. Не меньше пяти метров… высоко, но выжить можно, если отчаянное желание сбежать от разговора с ним возьмёт верх. Бра с настенными свечами мигнули — знак, что представление начнётся через десять минут. Десять минут, за которые Кормак успеет подействовать ей на нервы. Ей следовало изучить схему рассадки, прежде чем принимать приглашение министра на балет, но он застал её в лифте, а она между попытками убедить Визенгамот и ворохом бумаг — даже для неё чрезмерным — услышала «субботний вечер», «ложа» и «эксклюзивный круг» и согласилась, не задумываясь. И вот она здесь — рядом с Кормаком. Она знала: он попытается воспользоваться тусклым светом и теснотой кресел. По крайней мере, места тут было настолько мало, что его руки не смогут блуждать незамеченными для остальных четырёх человек в ложе. Ну, или они заметят либо руки Кормака, либо то, как она использует чуть менее светлые чары, чтобы заставить его держать их при себе. Но ленивая ухмылка, тронувшая уголок его рта, и взгляд, задержавшийся на глубоком вырезе её платья, не внушали оптимизма — вряд ли ей удастся насладиться балетом. И по какой‑то причине Гермиона представила, как Малфой врывается и занимает место Кормака. По крайней мере, он держал бы руки и глаза при себе — и можно было бы не опасаться, что он начнёт храпеть, как только погасят свет. — Так вот, я тут подумал… — пробормотал Кормак, наклонившись так близко, что волшебник слева от Гермионы неодобрительно пошевелил своими внушительными усами. — Подожди секундочку, Кормак. Боюсь, я… — она замерла на полпути, поднимаясь с места, пытаясь придумать оправдание, а затем просто покачала головой и вышла из ложи, не сказав больше ни слова. Тяжёлые красные занавеси скользнули по ней, когда Гермиона протиснулась сквозь них, — и едва не столкнулась с ведьмой, которая стояла прямо за дверью ложи. — Ой, прости! — Пискнула женщина, отступая с широко раскрытыми глазами. Гермиона прищурилась, пытаясь вспомнить, кто это. Серые глаза, блестящие чёрные кудри, облако цветочного парфюма… Она работала в том же отделе, что и Кормак, и, насколько Гермиона замечала, уже несколько месяцев строила ему глазки. Даже сейчас её взгляд метнулся через плечо Гермионы, словно она надеялась увидеть его там. Но как её зовут… Тинсли! Марджери. В голове Гермионы тут же созрел план, и она не стала медлить. — Марджери, — улыбнулась она лёгким голосом. — Ты случайно не ищешь место? Глаза Марджери снова обратились к ней. — У меня… ну, у меня есть место в ложе номер три, но… — Ты не хотела бы поменяться местами? — Она уже собиралась придумать какое‑нибудь неубедительное оправдание, но в этом не было нужды. Выражение лица другой ведьмы сменилось с лёгкого удивления на явную радость так быстро, что это почти ошеломляло. — Если ты уверена… — Да, всё в порядке, я настаиваю. Ложа номер три, ты сказала? — Гермиона надеялась, что её улыбка выглядит «доброжелательной», а не «безумной». — Да. Спасибо! — просияла Марджери, одарив её улыбкой, прежде чем нырнуть за занавеси к Кормаку. Бедняжка. Надеюсь, её увлечение быстро пройдёт. Марджери заслуживает лучшего. И она тоже — поэтому Гермиона не чувствовала ни капли сожаления по поводу всего этого. Свет снова замерцал — на этот раз дважды, — и оставшиеся гости, задержавшиеся в верхнем коридоре, завершили свои приглушённые разговоры и медленно направились к своим местам. Гермиона приподняла подол платья, чтобы не споткнуться, и двинулась вдоль нумерованных лож. Толстый ковёр приглушал звук её шагов, а глаза скользили по едва заметным золотым цифрам рядом с каждой парой бархатных занавесей. 8, 9… не туда. 7, 6, 5, 4… 3. Вот она. Одно из лучших — если не самое лучшее — мест во всём зале: угол идеально выверен, обзор сцены ничем не заслонён. Но Гермиона не сомневалась, что Марджери предпочтёт ничем не заслонённый вид на Кормака, а не на танцоров. Тихо покачав головой, Гермиона отодвинула тяжёлый бархатный занавес и скользнула в ложу. Да, вид действительно был намного лучше… и — Она замерла. Потому что там, уже сидя — одна длинная нога закинута на другую, профиль очерчен изящными линиями, а взгляд, как обычно, исполнен аристократической скуки, — находился чёртов Драко Малфой. И единственное свободное место было прямо рядом с ним — остальные четыре занимали его слизеринские приятели и красивая ведьма, которая хихикала, пока Забини что‑то шептал ей на ухо. С губ непроизвольно сорвался высокий звук, и все пятеро повернулись к ней. Блядский эффект Баадера‑Майнхофа!

***

Отрывок из книги Элеоноры Фэйрчайлд «Пособие для джентльмена и леди: ухаживание, честь, элегантность»

Глава XIX: Молчаливое предпочтение — ненавязчивое внимание джентльмена

Хотя Онория Уинтроп‑Блэквелл формально не включает этот этап в своё руководство, предпочитая советовать джентльмену переходить сразу к более интимному шагу — частному приглашению, — крайне важно признать значимость рассадки и предпочтений леди‑ведьмы. Этот едва заметный акт, хоть его часто упускают из виду, следует рассматривать как самостоятельный и важнейший этап в искусстве ухаживания. Внимательность джентльмена проявляется в том, как он отыскивает место рядом с леди, которой восхищается, при каждом удобном случае. Не стесняя её и не вторгаясь в личное пространство, он осторожно располагается поблизости — позволяя вести беседу или разделять мгновения, но никогда не настаивая на излишней близости. Этот поступок демонстрирует тихое, но глубокое предпочтение её общества — предпочтение, которому не нужны слова, чтобы выразить свой смысл. Он показывает: его желание — не стремление к навязчивой интимности, а искренняя, нежная привязанность. Он внимателен к её безмолвным сигналам — будь то желание уединения или радость от общения с другими — и подстраивает своё поведение соответственно, всегда помня о её предпочтениях. Так он доказывает свою чуткость к её нуждам и подлинный интерес к развитию связи, сохраняя при этом должные приличия в процессе ухаживания. Действительно, было бы крайне неразумно переходить к следующему шагу, не убедившись, что она чувствует себя комфортно в его присутствии. Поэтому разумно продолжать проявлять свою тихую преданность до тех пор, пока леди сама не проявит к нему интерес. Только тогда он может предположить, что его присутствие дарит ей комфорт и радость — те самые, что сделают частный ужин в избранном кругу приятным и вдохновляющим вечером для той, кто владеет его сердцем и живёт в его мечтах.

***

Драко не мог дышать. Грейнджер выглядела… потрясающе. Более чем потрясающе. Его пальцы сжались на подлокотнике, пока он впитывал её образ. Она была в изумрудно‑зелёном. Тёмная, насыщенная ткань облегала тело, словно вторая кожа; бархат льнул к каждому изящному изгибу фигуры, а затем ниспадал вниз, грациозно собираясь у ног. А вырез… В горле внезапно пересохло, когда его взгляд скользнул по декольте, открывавшему тонкую линию ключиц и гладкую, невероятно соблазнительную полоску кожи, которая, казалось, сияла в тёплом свете бра. Золотое колье мягко мерцало, притягивая взгляд к небольшому углублению у основания изящной шеи. А её кудри… они струились по обнажённым плечам — дикие, распущенные, непокорные — и болезненно напоминали ему о том, что он стал называть «тем инцидентом». Драко тяжело сглотнул, когда воспоминание внезапно вспыхнуло в его сознании. Полутёмный салон, запах солёной воды и мокрой шерсти. И Грейнджер, стоящая почти в одном нижнем белье — крошечном клочке белого кружева, ставшем почти прозрачным от влаги. Он не хотел смотреть. И если бы знал, чем она занята, ни за что не вошёл бы — вместо этого незаметно охранял бы дверь, чтобы гарантировать ей уединение. Но он не знал — и потому увидел. Он упивался её образом. Её кудрями, ниспадающими на нежные плечи; её слегка влажной кожей; соблазнительным изгибом талии… и грудью, увенчанной розовыми бусинками, проглядывавшими сквозь мокрое кружево. Драко не знал, что с собой делать. Разрываясь между желанием извиниться и попыткой отвернуться, чтобы не посягать на её скромность, он просто стоял как дурак и беспомощно таращился. И хотя он пытался забыть, воспоминание было выжжено в его сознании, неумолимо всплывая вновь и заставляя щёки пылать в самые неожиданные моменты. Хуже того — оно стало пробираться в его сны. Сны, начинавшиеся вполне безобидно. Прогулка по садам поместья, совместный ужин в семейной гостиной, посиделки в её кабинете, пока он наблюдал, как она работает… но всегда всё заканчивалось тем, что Грейнджер оказывалась полураздетой и насквозь мокрой, с широко раскрытыми глазами, приоткрытыми розовыми губами и тёмными кудрями, свободно ниспадающими по обнажённым плечам. Это сводило с ума. Это было постыдно. Это… Жар поднялся по его шее. Он даже начал избегать скульптурной галереи поместья, не желая признавать, как часто задерживался перед определёнными экспонатами с того самого злополучного дня. В частности, его мысли пленила возрожденческая статуя, созданная в Италии маглом, чьи руки творили магию каждым ударом резца. Скульптура была изящной, почти неземной. Фигура нимфы, застывшая в мраморе: её стройное тело окутано невесомым, словно подхваченным ветром шёлком. «Ткань» ниспадала на бёдра, подчёркивала изящный изгиб талии, с захватывающей точностью следуя каждому контуру и тени — и завершалась мягкой округлостью груди. Драко бессчётное число раз пытался запечатлеть её облик в альбоме, к которому обращался каждые пару месяцев. Он унаследовал от матери талант владеть карандашом, углём и кистью, но не развил свои способности в той мере, в какой следовало бы. Тем не менее он порой находил тихую радость в том, чтобы сесть перед статуей или особенно сложной композицией и перенести их образ на бумагу. Женская скульптура особенно привлекла его внимание — он заполнил несколько страниц зарисовками её рук, профиля и неподвижных волос. Но теперь всякий раз, глядя на неё, он невольно прослеживал взглядом гладкий каменный изгиб её плеча, нежную ямочку ключиц, мягкую впадинку пупка. И каждый раз он видел в ней Грейнджер. Драко полагал, что осознаёт притягательность женской формы: в конце концов, всю жизнь его окружали портреты и скульптуры ведьм в самых разных степенях обнажённости. Поместье было ими заполнено. Неземные, запечатлённые в мраморе и золоте, каждый изгиб и впадинка созданы художником, который поклонялся женскому телу через кисти и резцы. И всё же ничто из этого не подготовило его к реальности. Совсем. Потому что между холодным мрамором и тёплой кожей лежала целая пропасть. Между каменной нимфой, окутанной иллюзорным шёлком, и нимфой ожившей. Нимфой, которая, казалось, вышла из моря лишь для того, чтобы довести его до грани безумия и являться в сны всякий раз, когда он закрывает глаза. И вот она — его нимфа, облачённая в изумрудный шёлк. Его муза, его мука, его погибель, его спасение. Ось, вокруг которой, кажется, вращается его мир, когда она рядом. Именно поэтому ему было почти невозможно удержаться от того, чтобы не отыскать её этим вечером — или вмешаться в рассадку, чтобы оказаться рядом с ней. После недель осторожного поиска её общества, демонстрации того, что он предпочитает её компанию всем остальным, он едва мог вынести мысль о том, чтобы не наслаждаться самим её присутствием. Но традиция предписывала волшебнику дать ведьме, завладевшей его сердцем, возможность ответить на его чувства. Ухаживание — это танец, в конце концов. Игра тонкостей: проявленных намерений через цветы, слова или простые акты рыцарства. Демонстрируя леди снова и снова, что он предпочтёт её общество любому другому. Что только её слова интересуют его во время ужина. Что только её мнение он стремится узнать. Что все эти мероприятия имеют значение лишь тогда, когда он может провести их рядом с ней. И сегодня он сделал последний шаг — позволил Грейнджер самой найти его. Выбрать его — так же, как он выбрал её. И она пришла. — Грейнджер, — он поднялся со стула, слегка склонившись в поклоне, как того требовал этикет, и заметил, как она замешкалась. — Малфой, — её взгляд скользнул к его друзьям, — э‑э, здравствуйте. — Вот так встреча, Грейнджер, — в улыбке Тео промелькнула та самая дерзкая нотка, которую Драко уже привык слышать от друга. — Я думал, ты в ложе 7? Грейнджер словно запнулась, и Драко едва не потянулся за палочкой — как смеет Тео быть с ней настолько прямолинейным? — но тут она чуть приподняла голову, и в её глазах вспыхнуло что‑то вроде вызова. — Я обнаружила, что отсюда вид гораздо лучше. Надеюсь, вы не против, что я поменялась местами с Марджери, — в её голосе звучала уверенность, почти вызов. Тео хмыкнул, постукивая пальцами по подлокотнику: — О, мы совсем не против. Пожалуйста, располагайся. Драко бросил на друга предостерегающий взгляд — в ответ лишь ещё один смешок. Но Грейнджер, похоже, это не смутило: она просто шагнула вглубь ложи, позволив занавесу опуститься за ней. Драко мог лишь смотреть, как она подходит к свободному месту рядом с ним — и замирает, едва коснувшись спинки кресла. Её взгляд встретился с его, и сердце ёкнуло. — Ты более чем желанна в нашей компании, — сказал он, указывая на кресло. — Пожалуйста. На миг Драко испугался, что она всё‑таки передумает — что его извинения и недели тихой, ненавязчивой преданности не хватило, чтобы изгнать неловкость, которую она наверняка испытывала после «того инцидента». Но затем она едва заметно кивнула. — Спасибо, — решила Грейнджер и наконец опустилась на плюшевую обивку, а Драко вернулся на своё место, теперь остро ощущая её присутствие. Тепло её тела, лёгкий аромат ванили, исходящий от кожи… Дыхание перехватило, когда он взглянул на неё — его взгляд невольно задержался на изящном изгибе, где сходились её ключицы. Нежная ямочка, оттеняющая кожу, обрамлённая низким вырезом платья. Изумрудная ткань шевельнулась, когда она устроилась в кресле, скрестив ноги. Этого движения хватило, чтобы ткань чуть сдвинулась, обнажив ещё дюйм гладкой, сливочной кожи. Драко сглотнул — в горле вдруг стало сухо и тесно. И всё же он не мог отвести взгляд, пока она поднимала руку, чтобы заправить выбившуюся кудряшку за ухо; золотая серёжка подмигнула ему. Движение невольно притянуло его взгляд к тому, как её ключицы приподнимались с каждым вдохом. Это было неприлично. Недопустимо. И… завораживающе. Мягкий, тёплый аромат ванили кружил голову; он сжал подлокотники, впиваясь пальцами в бархат, пытаясь сохранить рассудок. Как ему выдержать три часа рядом с ней, не выпалив тут же признание в любви? Его утешало лишь то, что Грейнджер, похоже, была в блаженном неведении, что становится его погибелью. Она снова пошевелилась, потянулась к маленькой сумочке на коленях и начала рыться в её, казалось, бездонной глубине. Между изящными бровями залегла лёгкая морщинка, нижняя губа оказалась зажата между зубами — она сосредоточилась, а свет в зале начал гаснуть. Морщинка углубилась; она выпустила розовую губу, и рот сложился в раздосадованное «о». Как же очаровательно. Наконец она тихо фыркнула: — Должно быть, оставила… чёрт… Маклагген, — пробормотала она так тихо, что он разобрал лишь половину. Его взгляд метнулся от её пустых рук к сумочке, пытаясь понять, что она ищет. Когда она прищурилась, глядя на сцену, он чуть выпрямился: — Ты ищешь бинокль? Их раздавали у входа в ложи тем, кто не взял свои. Интересно, у Грейнджер есть? Если нет, может, мне стоит раздобыть для неё? Чёрт, я опять забегаю вперёд! — Да, кажется, я его забыла, — вздохнула Грейнджер, снова опуская сумочку. Без малейших колебаний Драко сунул руку во внутренний карман пиджака и достал собственный в золотой оправе. — Пожалуйста, возьми мой, — предложил он, чувствуя на себе тяжёлый взгляд Тео. При иных обстоятельствах это могло бы считаться нарушением приличий и граничить со скандалом. Но поскольку Грейнджер нуждалась в бинокле — и поскольку она была его возлюбленной, — было бы куда большим скандалом, если бы он не предложил ей свой. В конце концов, это означало бы, что его преданность — лишь фарс, лишённый необходимой искренности, чтобы она приняла его предложение. — Ты уверен? — Грейнджер замешкалась — так же, как когда он предлагал ей своё пальто или носовой платок. Тот, что хранился в деревянной коробочке под защитными чарами. Блейз назвал его маньяком, но Драко не собирался отказываться от этого артефакта. — Конечно, — настоял он, и после короткой паузы она наконец кивнула и взяла бинокль. Её пальцы коснулись его руки в перчатке — тепло волной прокатилось по его руке, и он отчаянно пожалел, что не нарушил этикет и не снял перчатки заранее. И всё же даже сквозь слой белой ткани этого хватило, чтобы по спине пробежали мурашки. С лёгкой улыбкой Грейнджер поднесла бинокль к глазам, и Драко, заворожённый, наблюдал, как он отбрасывает нежные тени на её щёки. Резкий толчок локтя в бок заставил его обернуться к Тео — тот бросил на него предостерегающий взгляд, но Драко лишь отмахнулся. Да‑да, я всё понимаю. Откинувшись на спинку кресла, он заставил себя сосредоточиться на сцене внизу — там наконец поднялся занавес. В большом зале воцарилась тишина: приглушённые разговоры стихли, сменившись атмосферой предвкушения. Затем первые робкие звуки скрипки прорвались сквозь тишину — и представление началось.

***

Если бы кто‑то спросил Драко, о чём был балет, он не смог бы ответить. Ни одна сцена, ни единая нота не задержались в его памяти. Всё его внимание, каждая секунда, потонули в самом присутствии ведьмы рядом с ним. Грейнджер сидела так близко, что её тепло постоянно дразнило его, а нежный ванильный аромат пропитывал каждую его мысль. Драко, разумеется, изо всех сил старался смотреть вперёд и сосредоточиться на сцене, выглядеть столь же собранным и увлечённым представлением, как от него ожидали. Но разум предавал его, рисуя яркие, коварные видения будущего. Видения множества вечеров в опере, на балете, в театре — Грейнджер рядом с ним. Порой её рука лежала в сгибе его локтя, пока они не спеша прогуливались по величественному фойе; кудри убраны наверх, лишь несколько непокорных прядей обрамляли лицо; её смех — тихий, сокровенный, предназначенный только для него. Он представлял, как она наклоняется, чтобы шепнуть ему что‑то, — её дыхание тайным шёпотом касается его шеи. И как он, может быть, осмелится — всего раз — поднять её руку в перчатке к своим губам, коснуться поцелуем костяшек пальцев. Смутится ли она? Отведёт взгляд? Или удержит его взгляд своими умными глазами, что преследуют его? И — Мерлин — что, если она позволит ему держать её за руку во время представления? Их пальцы переплетутся хотя бы на время одного акта. Возможно… возможно, даже без перчаток? Хотя волшебники обязаны были носить перчатки на всех подобных мероприятиях, ведьмы надевали их лишь в оперу. Это была бы возможность, перед которой было бы сложно устоять. Занавес опустился, и внезапные аплодисменты, прокатившиеся по залу, вырвали его из грёз. Драко моргнул, поднял руки, чтобы присоединиться к хлопающим, пытаясь прогнать горькое чувство разочарования: всё уже закончилось. О, чего бы он только не отдал за ещё час — нет, даже минуту! — в её присутствии… Но Грейнджер уже двигалась: наклонилась вперёд, чтобы взять свою сумочку, собираясь встать. А Драко… что ж, он едва ли когда‑либо испытывал столь отчаянную потребность действовать. Не дав себе времени усомниться, он уже поднялся на ноги, снял перчатку и сунул её в карман, прежде чем кто‑либо успел заметить. Шагнул ближе — и затем, слегка склонив голову, протянул ей обнажённую руку. — Грейнджер, — он понизил голос, надеясь скрыть нервную дрожь. Ведьма взглянула на него, услышав своё имя, моргнула своими прелестными оленьими глазами. Её взгляд скользнул к его руке, задержался на миг — и его пронзила самая тревожная из радостей, пока он наблюдал, как она обдумывает предложение. На бесконечно долгую секунду он испугался, что она откажется, но затем… Она медленно вложила свою руку в его. Её пальцы оказались такими же мягкими и тёплыми, как он представлял. Когда он сомкнул свою ладонь вокруг её, он ощутил тонкое, едва уловимое биение её пульса под своим большим пальцем. Затем он бережно помог ей подняться. — Спасибо, — сказала Грейнджер, на её щеках играл восхитительный румянец. — Рад помочь, — прошептал Драко в ответ, осмелившись провести большим пальцем по её костяшкам — почти как тогда на лодке. Только теперь между ними не было слоя перчаток. Теперь он мог ощутить изгиб каждой костяшки, хрупкие косточки под её нежной кожей. Его рука задержалась чуть дольше, чем требовалось, — ровно настолько, чтобы запечатлеть память о её прикосновении, — прежде чем он заставил себя отпустить её. Выпрямившись, он быстро восстановил подобающую дистанцию между ними. Грейнджер, похоже, тоже взяла себя в руки: её пальцы слегка дрогнули, словно и она ощутила остаточное тепло его прикосновения. Затем она быстро отвела взгляд, чтобы вернуть ему бинокль, который он ей одолжил. — Ещё раз спасибо. За бинокль. Он очень помог, — ему показалось или её голос звучал чуть… прерывисто? — Не за что, — он взял его, сдержавшись, чтобы снова не коснуться её кожи, не украсть ещё одно прикосновение. Он и так сегодня достаточно раздвинул границы приличий. — Ну что ж, — Грейнджер убрала руку, прижав её к груди. — Доброй ночи, Малфой. — Доброй ночи, — ответил он; сердце подскочило от мимолетной улыбки, которой она одарила его, прежде чем нырнуть за занавеси и исчезнуть из виду, оставив его смотреть на красный бархат. Она прикоснулась ко мне. Она сама нашла меня. Она выбрала сесть рядом со мной. И Мерлин… её улыбка! С прерывистым вздохом Драко отвернулся, убирая бинокль в карман и стараясь не замечать, как на него смотрят друзья. Всего пять шагов — и она станет будущей миссис Малфой.

***

Люциус стиснул зубы, пальцы сжались на ручке бинокля, пока он наблюдал, как взгляд сына — вновь и вновь — обращается к мисс Грейнджер, которая, похоже, совершенно не замечала откровенного восхищения Драко. А может, замечала — но была достаточно тактична, чтобы притвориться, будто не видит. Когда это семья Малфоев утратила свою сдержанность? Из их ложи открывался безупречный вид на сцену, но Люциус едва ли уделял внимание представлению. Танцоры, скользившие внизу, словно шёлковые тени, не могли завладеть его вниманием. К тому же, сколько раз волшебник может смотреть «Лебединое озеро», уступая желаниям жены, прежде чем начнёт клевать носом на середине этого испытания? Он слегка прищурился, позволив взгляду скользнуть по друзьям сына. По крайней мере, Тео не совсем забыл о роли сопровождающего и следит за Драко и мисс Грейнджер — ну, когда не занят бросанием томных взглядов в сторону девушки из семьи Дэвис. Пэнси тем временем, похоже, «дала глазам отдохнуть» — или пытается отстраниться от зрелища, разворачивающегося рядом с ней между Блейзом и… это дочь Аларика Бонне? Кем бы она ни была, ради её же блага, надеюсь Забини уже пообещал кольцо, прежде чем так лапать её на публике. Мерлин. Но кто он такой, чтобы осуждать подобное поведение, когда его собственный сын сидит чересчур близко к мисс Грейнджер? Драко должен был быть образцом сдержанности — а вместо этого он наклонялся к ней, и восхищение явственно читалось на его лице. На публике! — Мне стоит беспокоиться, что ещё какая‑то ведьма завладела твоим вниманием? — неожиданно пробормотала рядом Нарцисса лёгким голосом, и Люциус поспешно опустил бинокль, уставившись на жену с негодованием. — Конечно, нет! — Обида сделала слова резче, чем он намеревался. — С чего ты вообще взяла такое? Нарцисса хмыкнула, не отрывая взгляда от сцены, где одна из танцовщиц кружилась по полированному полу в вихре шёлковых юбок. — О, ни с чего, — она позволила лёгкой улыбке тронуть губы. — Ты просто кажешься… отвлечённым чем-то. Люциус сглотнул, пульс беспокойно бился под воротником. Подумать только, что он мог создать у своей дорогой жены впечатление, будто другая ведьма завладела его вниманием… Невозможно! Немыслимо! Разве его жена не самое очаровательное, завораживающее создание, когда‑либо ступавшее по этой земле? Видение, которым он никогда не устанет восхищаться? Такая красота — великая и страшная, столь сокрушительная, что заставила бы художников рыдать в отчаянии от неспособности их кистей запечатлеть её облик, поэтов — рвать пергамент в бессилии описать её грацию словами, а композиторов — разбивать скрипки, не сумев повторить чарующие переливы её смеха. Разве она не из тех ведьм, что способны одним взглядом повергнуть империи? Вдохновить на создание великих эпосов о богах, королях и простых людях, падающих ниц, бессильных перед сиянием её улыбки? Разве она не та женщина, перед которой стройная Афродита попыталась бы наслать проклятие из зависти? Которую сама Гера стала бы ненавидеть, презирая собственную божественную красоту? Разве она не тот самый образ, что Сапфо вызывала в воображении, когда писала о своей тоске по девушке? Как она могла подумать, что другая ведьма способна привлечь его взгляд — да что там, даже заставить его слегка взглянуть, — когда она сидит рядом с ним, каждая черточка её облика — королева на своём троне, полностью и безраздельно его? — Нарцисса, — пробормотал он хрипло и благоговейно, не в силах удержаться от того, чтобы наклониться ближе. — Ты единственная женщина, на которую я могу смотреть. Никогда не будет другой. Губы его жены дрогнули в лёгкой, снисходительной улыбке. — Конечно, нет, дорогой мой. Я прекрасно знаю, что только я владею твоим сердцем, — хотя её взгляд оставался прикованным к сцене, она позволила руке, не державшей бинокль, скользнуть к его бедру; ухоженные пальцы медленно, лениво очертили круг прямо над его коленом. Люциус задержал дыхание: всё его существо сосредоточилось на давлении её ногтей сквозь тонкую шерсть брюк и на том, как её большой палец с собственнической фамильярностью провёл по мышцам под тканью. — Ты мой, Люциус. Весь. — сказала она так, словно это был неоспоримый факт, каковым, по правде говоря, он и являлся. — Мой, чтобы подчинять. Мой, чтобы принадлежать мне. Мой, чтобы погубить, если я того пожелаю. — И какой же это было бы честью, для меня, если бы ты решила меня погубить, — пробормотал он грубым, полным искренности голосом и увидел, как Нарцисса тихо рассмеялась. Её серебристые глаза вспыхнули в тусклом свете, когда она повернула голову, чтобы взглянуть на него. — Тридцать лет, а ты всё так же кокетничаешь, как в первый день нашего ухаживания, — томный вздох слетел с её губ. — Как же мне сосредоточиться на представлении, когда ты шепчешь самые романтические слова, о которых может мечтать ведьма? Люциус сглотнул, горло сжалось, когда её пальцы двинулись выше. Они выводили мучительно нежные узоры по внутренней стороне его бедра — прикосновения были лёгкими, как пёрышко, но достаточно сильными, чтобы всё его существо сосредоточилось лишь на них. Он наклонился к ней, словно притянутый невидимой нитью, и жена рассмеялась. — Как же легко ты мне это позволяешь, — голос Нарциссы звучал низким, шёлковым мурлыканьем. — Такой прекрасно податливый, любовь моя. — Нарочито медленное движение её пальцев замерло как раз перед тем, как она достигла места, где он так жаждал её прикосновения. На миг ему показалось, что она сделает это, но затем она отстранилась, её рука опустилась и скромно легла на колени, изображая ложную невинность. — Ну, так что же тебя так отвлекло, дорогой мой? На этот раз горло перехватило не из‑за ласковых прикосновений дорогой жены. Что он должен был сказать? Что привёл её на балет под видом романтического вечера, лишь чтобы исполнять роль надзирательницы — словно викторианская гувернантка, а не отец собственного сына? Что следил, как их сын держится непозволительно близко к мисс Грейнджер? — Я… — Что‑то в его голосе, должно быть, выдало его: взгляд Нарциссы внезапно стал острым, глаза чуть сузились, пока она изучала его. Он знал этот взгляд. Тот самый, с которым она за секунды разбирала на части тщательно выстроенную историю, вытягивая ту нитку, которую он не собирался выпускать из рук. Точно так же она поступала каждый раз, когда он пытался подготовить для неё грандиозный сюрприз. Люциус быстро понял: хранить от Нарциссы секрет он способен максимум недели две. Крайне неудобно, когда дело касается предложений руки, юбилеев или заказанных подарков. — Ты отвлекся, — пробормотала она; в мягком голосе прозвучала безошибочная нотка подозрения, пока она скользила взглядом по полутёмному залу. Её глаза сканировали толпу, пытаясь уловить что‑нибудь примечательное. Если бы не весьма красноречивный цвет волос их сына, она могла бы и не заметить. Но Люциус почти ощутил тот миг, когда она его обнаружила. Губы её разомкнулись, томная, ленивая кривая улыбка исчезла, сменившись тонкой прямой линией. — Что ж, — её голос звучал спокойно, опасно спокойно. — Это, безусловно, объясняет твоё отвлечение. — Цисси… — но она перебила его. — Скажи мне, дорогой, — слова прозвучали шёлковым, смертоносным шёпотом. — Твоя спонтанная идея посетить балет… действительно ли она возникла оттого, что я так люблю Чайковского, а ты просто не можешь не потакать мне? Или ты хотел воспользоваться возможностью и понаблюдать, как наш сын пытается ухаживать за мисс Грейнджер? — Я привёл тебя сюда, чтобы угодить тебе, да, — маленький мускул дрогнул у него на щеке, пока он старался сохранить безразличное выражение. — Но, если быть честным, не только поэтому. Глаза Нарциссы вспыхнули искрой веселья, прорвавшейся сквозь её хладнокровное выражение. На миг она удержала маску неодобрения — ту, что была неотъемлемой частью её воспитания в семье Блэков, — но затем она сменилась бархатной нежностью. — Невыносимый ты человек, — в её голосе звучала раздражённая нежность, — шпионишь за собственным сыном. Право слово, Люциус. — Я не шпионю, — это было столь грубое и неизящное слово. — Я просто наблюдаю. — Наблюдаешь, — повторила жена. — Ты сжимаешь этот бинокль так, как моя прабабушка сжимала жемчуг, когда застала тебя целующим меня на её дне рождения. Бедную женщину чуть инфаркт не хватил. Губы Люциуса невольно дрогнули. С неохотой он позволил печальной улыбке тронуть уголки губ. — Это едва ли моя вина, — произнёс он. — Любопытная старая летучая мышь не должна была прятаться за драпировками. Не понимаю, зачем она вообще это сделала — мы уже три года как были женаты. — Она подумала, что ты увёл меня, чтобы заняться со мной сексом прямо посреди ужина, глупый, — когда она вообще начала так выражаться? — Ты так её напугал, что понадобилось три эльфа и флакон нюхательной соли, чтобы привести её в чувство. Он фыркнул от смеха: — Я всего лишь поцеловал тебя. Причём целомудренно, должен добавить. Действительно, это было лишь лёгкое прикосновение его губ к её губам… — Целомудренного поцелуя достаточно, чтобы переполошить комнату, полную престарелых чистокровок. И неужели ты действительно ограничился только целомудренным поцелуем с их драгоценной племянницей, когда она тяжело дышала и цеплялась за твои одежды, словно ведьма, изголодавшаяся по прикосновениям возлюбленного? — Ты и сама не особо помогала, Цисси, — заметил Люциус, стараясь отогнать воспоминания. Хотя ему не доставляло удовольствия вспоминать своих родственников со стороны жены и их неизменное неодобрение, он обожал вспоминать каждый совместный поцелуй с женой. — Разве? Насколько я помню, я настаивала, что ты просто поддержал меня, когда я споткнулась. Это было единственное, что удержало всех от того, чтобы достать палочки или учебники по этикету. А я‑то думала, что ты такой современный, — лёгкое движение головы заставило прядь светлых волос вырваться из элегантной причёски и обрамить её прекрасное лицо. — А вместо этого ты кружишься над нашим сыном, словно его гувернантка. — Он сидит слишком близко. На публике, — разве этого недостаточно, чтобы не спускать с них глаз? Очевидно, для его жены — нет: она пренебрежительно закатила глаза. — Люциус, Тео — надёжный молодой человек… когда хочет быть таковым. Ты ведь доверился ему, чтобы он вмешался, если понадобится? Или встал на страже, отгоняя любопытные взгляды, — точно так же, как его отец делал для нас, когда мы были молоды, а он был нашим сопровождающим? Не раз их спасал старый друг: нарочито громко прочищал горло или отвлекал того, кто вот‑вот собирался войти в ту теплицу или заброшенную комнату, где оказывались Люциус и Нарцисса. — В зале темно, театр переполнен, никто за ними не наблюдает. И Драко не позволит своему ухаживанию быть скомпрометированным из‑за чего‑то столь глупого, как чрезмерное публичное кокетство. Позволь ему наслаждаться её видом. Она, судя по всему, совсем не возражает, — настаивала Нарцисса, заставляя Люциуса снова сжать челюсть. — Я не говорю, что он намерен что-то скомпрометировать, — уступил он, — однако ты знаешь, каковы молодые люди. Драко… — Молодой человек с глазами и пульсом? Красивый, богатый, с тонким вкусом. А мисс Грейнджер — молодая женщина с глазами и пульсом. Красивая, умная и, несомненно, изысканная во всех важных смыслах. Идеальная пара, не так ли? Ну… если она формулирует это так. — И тебя это не беспокоит? — его брови нахмурились, когда он снова заметил, как Драко отвернулся от сцены, чтобы полюбоваться профилем мисс Грейнджер. — Беспокоит? Только душевное здоровье моего мужа. Твои переживания излишни. Если они позволят себе что‑то неподобающее, им просто придётся пожениться. И ни один из них не будет сильно возражать, — её взгляд вернулся к сцене, где последняя танцовщица скрылась за бархатными занавесами. Оркестр издал финальный торжественный аккорд, и зал наполнился аплодисментами. Люциус хлопал вместе со всеми, хотя не переставал следить за Драко и мисс Грейнджер. И он не удержался — поднял бинокль, чтобы убедиться: ничего предосудительного не произойдёт, когда пара разойдётся. Мисс Грейнджер наклонилась, чтобы взять то, что, как он предположил, было её сумочкой, и он уже собирался опустить бинокль, убеждённый, что скандалы предотвращены, плечи расслабились — и… Драко поднялся на ноги, незаметно и быстро стянув одну из перчаток — Люциус невольно увидел в этом отголосок себя в молодости. Ведь разве не делал он то же самое множество раз, ухаживая за Нарциссой, стремясь ощутить прикосновение её шелковистой кожи? Но его собственное прошлое мало помогло унять напряжение, заставившее его выпрямиться в кресле. В одно мгновение спина напряглась, словно струна, пока он беспомощно наблюдал, как Драко предлагает мисс Грейнджер руку и помогает ей подняться. А затем он провёл большим пальцем по её костяшкам. О чём думает этот мальчишка? Свет уже включён! И на глазах у всех?! — Надо же, наш сын — смельчак, — пробормотала Нарцисса рядом с ним, и, когда Люциус взглянул на жену, он увидел, что она тоже наблюдает за ними в бинокль. — Он пошёл в тебя, дорогой мой. — Нарцисса! — Ох, Люциус, — она рассмеялась и слегка опустила бинокль — ровно настолько, чтобы встретиться с ним взглядом. — Позволь ему этот флирт. Мы оба знаем: в душе он искренен. И, судя по тому, что я вижу и слышала, мисс Грейнджер определённо не жалуется. Их ухаживания проходят исключительно хорошо, и я удивлюсь, если они не объявят о помолвке до конца лета. — Что ж, насчёт мисс Грейнджер ты права, — ведь юная ведьма довольно мило покраснела и позволила прикосновению задержаться, прежде чем наконец убрать руку из ладони Драко. Подумать только, я сомневался в её осведомлённости о приличиях… Что ж, Люциус признал: даже он может ошибаться. Иногда. И, возможно, он ошибается, и всё это не закончится скорой свадьбой и ещё более скорым бегством в Италию, прежде чем станут заметны любые «сюрпризы». Тем не менее, лучше ему самому подготовиться к возможному скандалу. Он слишком хорошо знал, как быстро юная любовь заставляет забыть о разуме и приличиях. Мерлин, касаться её обнажённой руки на публике! Если бы его родственники по линии жены были живы и увидели это — одного вида хватило бы, чтобы окончательно избавить мир от них. — О, и ещё, Люциус? — Нарцисса кокетливо взмахнула длинными ресницами, когда он поднялся, чтобы подать ей руку. Её пальцы мягко легли на его раскрытую ладонь, пока она позволяла ему помочь ей встать. — Будь душкой и свяжись со своим другом в отделе портключей. Я вдруг ощутила желание обновить гардероб, а мы уже слишком давно не были в Париже или Цюрихе. Возможно, в Вене. — Мы ведь только что вернулись из Милана? — Верно, — согласилась его жена с приторно‑сладкой улыбкой. — Но поскольку мой муж так стремится мне угождать, полагаю, он будет рад устроить для жены небольшую поездку, — в её глазах вспыхнул огонёк. — Чтобы доказать, что он ищет моего общества не только затем, чтобы шпионить за нашим сыном. А‑а. — Значит, Вена, — согласился Люциус.