Глава 7: В узком кругу

Наши дни. Площадь Гриммо — Да, один сом там, — сказал Гарри, прижимая телефон плечом к уху и одновременно листая потрёпанное меню на вынос. — Да, самый острый. И один тайский зелёный карри. Нет, не слишком острый. Помягче, пожалуйста. — Он оглянулся на них, и Гермиона кивнула в знак согласия. — И пад тай. С курицей, без креветок. С дополнительным арахисом, пожалуйста. — Спроси, есть ли у них креветочные чипсы. Обычно бывают, — крикнула Джинни. Гарри послушно уточнил и, получив подтверждение, заказал сразу два пакета. Добавив манговый пудинг на десерт, он наконец повесил трубку и задвинул меню обратно в ящик маленького столика с телефоном. — Думаю, нам стоит спланировать поездку в Таиланд, когда Джеймс подрастёт и сможет пользоваться порт-ключами. Там потрясающая еда, я бы хотел попробовать больше местных блюд, — Гарри почесал нос, возвращаясь к дивану и усаживаясь обратно. — Гарри, милый, боюсь, ты не создан для настоящей тайской кухни. Помнишь тот раз, когда ты заказал еду из того аутентичного тайского местечка? — Джинни снова закинула ноги ему на колени и потянулась. Гарри поморщился, вспомнив. Он уже привык к «острой» еде в их обычном ресторане и в тот раз заказал самое острое блюдо в меню. В итоге вечер превратился в сплошное раскаяние и экстренный поход в ближайший Tesco, который совершили Гермиона с Роном, — за молоком и ванильным мороженым, чтобы немного «остудить» ситуацию. Это был первый раз, когда они с Роном остались вдвоём после расставания, и каким-то образом именно этого им и не хватало, чтобы их дружба снова стала прежней и ушла дурацкая неловкость. Они взяли рожки с мороженым у кассы и вернулись в дом на Гриммо, смеясь, за что получили от Гарри возмущённый взгляд — он явно не разделял их веселья. Даже сейчас он поморщился, а Джинни вновь перевела взгляд на Гермиону. — Так вот. Пока еду не принесли, мне очень хочется услышать, как ты умудрилась всё это неверно истолковать: он постоянно оказывается рядом, заводит разговор, ведёт себя ужасно мило. Гермиона нахмурилась, выигрывая себе немного времени и потянувшись к винограду на кофейном столике — их тщетная попытка не заказывать доставку, чтобы потом всё равно сдаться и взять что-нибудь вредное. Но раз уж ей предстояло терпеть этот разговор, лучше делать это не на пустой желудок. — Он не был милым, — фыркнула она, отправляя виноградинку в рот. Тишина. Ладно. Немного милым он всё-таки был. — Он просто пытался контролировать мои разговоры с важными людьми. Её друзья обменялись многозначительным взглядом. Безмолвным, телепатическим, до безобразия раздражающим взглядом женатых людей. Гермиона сверкнула глазами и на мгновение отвела взгляд от Гарри, когда тот потянулся к миске с солёными орешками. — Если бы я знала, что брак разблокирует легилименцию, я бы задумалась о нём куда раньше. Не впечатлённый, он начал перебирать орехи, аккуратно вылавливая миндаль и, не глядя, протягивая его Джинни. Та принимала каждый орешек с тихим, довольным мурлыканьем — так, будто они проделывали это уже тысячу раз. Скорее всего, так и было. Фу. Почему счастливые женатые люди всегда такие невыносимо романтичные и милые? Это лишь острее напоминало ей о том, что она не замужем. Да что там — у неё даже отношений, по сути, нет. — Ты же не можешь в это всерьёз верить, — Джинни неопределённо махнула рукой. — Даже ты не способна настолько себя обманывать. — Вот именно, — пробормотал Гарри с набитым кешью ртом. — Даже у иллюзий должна быть хоть какая-то логика. Гермиона швырнула в него виноградину. Он увернулся. С трудом. Чёртовы аврорские рефлексы. Или, возможно, виноват был квиддич. Не зря же Гермиона терпеть не могла этот спорт. — Я себя не обманываю! — Она выпрямилась, вытягиваясь во весь рост от возмущения… и тут же снова сутулилась, тяжело вздохнув. — Ладно… Ладно. Я не знаю, зачем он это делал. Но намерения у него были зловещие. Я в этом уверена. — О да. Зловещие. И крайне подозрительные, — Джинни явно наслаждалась. — Сидеть рядом с тобой на каждом приёме, вести вежливые беседы, хвалить твою работу. Прямо-таки коварство. — Она усмехнулась. — Предложить тебе свой театральный бинокль. Гарри с серьёзным видом кивнул. — А интересоваться твоим мнением — просто возмутительная дерзость. — Вы оба невыносимы, — пробормотала Гермиона. Хорошо, что я благоразумно умолчала о плаще. И о том, как он застал меня в бюстгальтере. Мерлин. Они бы никогда не отстали. Джинни ухмыльнулась, но вместо того, чтобы продолжать наступление, сменила тактику. — Ладно. Если ты так уверена, что Малфой замышляет нечто зловещее, почему ты приняла его приглашение? Гермиона моргнула. Замерла и уставилась на Джинни. — …Что? — Ты прекрасно меня слышала. — Глаза Джинни сверкнули торжеством. Гарри, заинтересовавшись, поднял голову и наклонил её набок. — Он тебя куда-то пригласил? Ты про ужин? — Я не говорила, что что-то приняла. — А, ты отказалась? — Джинни вскинула бровь. — Потому что отказ немедленно прекращает ухаживания, и тогда ты бы не получила брошь. — Она ткнула в Гермиону солёной палочкой, как детектив, поймавший подозреваемую на лжи. — Не ври! Ты ведь не отказалась, правда? Самодовольство в её голосе было невыносимым. Гермиона поджала губы. А затем, скрепя сердце… — …Это было бы невежливо. Гарри — с поразительно точной пародией на старую каргу, готовую заманить доверчивых детей в пряничный домик, — разразился хохотом. — Мерлинова борода, как же сильно ты влипла. Джинни буквально вибрировала на месте от восторга. — Он пригласил тебя к себе, да? И там были всякие важные люди. И его лучшие друзья. Гермиона нахмурилась и выбрала путь насилия, запихнув в рот целую горсть винограда разом. — Пригласил! — Восторженно вскрикнула Джинни. Гермиона с трудом проглотила и демонстративно проигнорировала их обоих. Гарри широко ухмыльнулся. — О, это будет очень весело. Весело это совершенно точно не будет.

***

Середина мая — Косой переулок Если бы кто-нибудь сказал Гермионе два месяца назад, что пятничный день она проведёт в одном из лучших бутиков Косого переулка — всё ещё в рабочей одежде, разглядывая манекены и перебирая вешалки — из-за предстоящего ужина с этим чёртовым Драко Малфоем, она бы расхохоталась, а потом посоветовала этому человеку обратиться в отделение Януса Тикки. Явно кто-то избегал жизненно необходимого лечения. И всё же… и всё же. Вот она, здесь, осторожно проворачивает бирку на очень симпатичном платье и прикусывает язык, чтобы не поморщиться, увидев цену. Оно что, соткано из волос единорога? Она аккуратно возвращает его на место и продолжает медленно обходить магазин, всё более отчаянно поглядывая на стойку с пометкой «распродажа». По причинам, которые совершенно точно имели отношение к зоркой, безупречно одетой ведьме, кружащей неподалёку, даже мысль подойти к этой стойке казалась признанием поражения. А Гермиона была упряма. Что я вообще здесь делаю? У меня дома и так хватает приличных платьев. Были дизайнеры и магазины, которые раньше — и до сих пор — с радостью одевали знаменитую Золотую девочку, присылая ей платья, обувь, сумки. Пару раз ей даже доставались ожерелья и браслеты. Особых угрызений совести по этому поводу она не испытывала. Ради Мерлина, она работала в Департаменте по делам магических существ, и кем бы её ни считали — любимицей Министерства или нет, — даже её зарплату можно было повышать лишь до определённого предела, прежде чем некоторые либо начинали поднимать брови, либо сама Гермиона начинала возражать. Хотя от более чем щедрого повышения, которое полагалось ей с новой должностью, она всё же не отказалась. Повышения, благодаря которому эти ценники уже не заставляли бы её так заметно морщиться. «Мне просто стоит пойти домой», — подумала Гермиона, не до конца понимая, зачем вообще покупает что-то новое, когда в её тесном шкафу хватает вполне приличных платьев на любой случай. Но она уже перебрала их все — и ни одно не показалось подходящим для ужина с Малфоем. Особенно для такого, который, согласно приглашению, должен был пройти «в присутствии небольшого и тщательно подобранного круга людей с утончённым и вдумчивым складом ума» и предполагал «беседу увлекательного характера». Что вообще такое ужин с кругом людей утончённого и вдумчивого склада? И считает ли он меня одной из них? Часть её рассматривала это приглашение с куда большим подозрением, чем даже приглашение на тот приём в Малфой-Мэноре, хмурясь из-за чопорно-официального тона. Но, пожалуй, Малфой не из тех, кто стал бы звонить, чтобы пригласить кого-то на ужин. По правде говоря, сама мысль о том, что он может позвонить ей и она поднимет трубку, услышав его голос, была настолько дезориентирующей, что совы казались куда предпочтительнее. Тихо фыркая, Гермиона скользнула взглядом по следующему ряду одежды и сморщила нос, наткнувшись на леопардовое чудовище, которое совершенно точно не стоило той суммы, что значилась на ярлыке. Даже если бы ей предложили деньги за то, чтобы она это надела, она бы отказалась. Она уже почти была готова признать поражение, вернуться домой и надеть первое попавшееся платье — потому что с какой стати ей вообще переживать о том, что Малфой подумает о её внешности, и уж тем более хотеть выглядеть для него «красивой», чего она, разумеется, не хотела, — когда её взгляд зацепился за платье. То самое платье. То, которое она заберёт с собой, даже если цена окажется болезненной. Чёрное бархатное платье, облегающее фигуру манекена. Из тех, что побеждают простой элегантностью. Из тех, что притягивают взгляды, подчёркивая талию и намекая вырезом — достаточно сдержанным, чтобы акцентировать внимание на шее и ключицах. Платье с лёгкой, почти небрежной грацией. Гермиона хотела его. И знала, что оно сядет идеально, даже без примерки. Стиснув зубы, она нащупала ярлык и перевернула его. Сто галлеонов. Вздохнув, она смирилась со своей участью. И, словно акула, почуявшая кровь, ведьма, наблюдавшая за ней с самого входа в магазин, тут же оказалась рядом, с приторной улыбкой на остром лице. — Вам что-то приглянулось? — защебетала она, и её улыбка стала ещё шире, когда Гермиона кивнула. — Прекрасно, это действительно чудесная вещь. Нам как раз поступила новая коллекция обуви, там есть изящнейшая пара туфель на каблуке. Идеальное сочетание, так сказать. Гермиона снова вздохнула, мысленно извиняясь перед своим счётом в Гринготтсе.

*

В тот вечер Гермиона крутилась перед зеркалом в спальне, то и дело одёргивая длинные рукава. Они плотно облегали руки, доходя до самых запястий, как и само платье, которое сидело идеально, словно вторая кожа, ровно так, как она и ожидала. (Хотя, разумеется, она его всё-таки примерила. За сто галлеонов полагаться только на глазомер было бы безумием.) Проведя ладонью по чёрному бархату, Гермиона поправила сдержанное жемчужное ожерелье и обновила чары, удерживающие её кудри, после чего наконец вышла из спальни. Новые туфли — покупка незапланированная, но, по счастью, не разорительная — оказались куда удобнее, чем можно было ожидать от ещё ни разу не ношеной пары. Магия хорошо справлялась с такими мелочами: чары, вплетённые в подошву, едва ощутимо покалывали, когда она надела туфли и потянулась за лёгкой накидкой. Уже взявшись за ручку двери, она вдруг заметила приглашение, закреплённое в раме зеркала рядом. Кремовая плотная бумага, тиснённый герб Малфоев, чернильные завитки изящного почерка. Она невольно остановилась и перечитала его снова. Рука поднялась сама собой, и кончик пальца скользнул по плавным линиям текста. «Мисс Гермионе Грейнджер — чьё даже самое краткое присутствие лишает меня способности думать о чём-либо ещё и наполняет тоской по ещё одному, пусть и самому мимолётному, разговору». Сердце снова проделало это. То самое раздражающее, лёгкое трепетание — будто колибри отчаянно билась крыльями о прутья грудной клетки. Гермиона резко отдёрнула руку, сжимая пальцы в кулак, словно этим можно было стереть желание прикасаться к его словам, или ту реакцию, что они вызывали. — Возьми себя в руки, Грейнджер, — пробормотала она и открыла входную дверь. Дверь захлопнулась за её спиной, а звук каблуков заглушил всё остальное, пока она спускалась по винтовой лестнице, стараясь при этом не свернуть себе шею. У выхода из викторианского дома она столкнулась с соседом снизу — волшебником лет под восемьдесят. Он приветливо пошевелил седыми усами, явно улыбаясь, придержал для неё дверь и пожелал приятного свидания. Гермиона улыбнулась в ответ, прикусив язык, чтобы не выдать, что это вовсе не свидание, потому что ужин с Драко Малфоем и узким кругом тех, кого он счёл «людьми утончённого ума», больше напоминал стратегическое противостояние, чем радостный вечер. Зачем я вообще согласилась? Она винила ту маленькую приписку про смену блюд на министерском ужине, где они когда-то оба присутствовали. Последний абзац заставил её фыркнуть от неожиданного смеха: «Ужин будет ограничен разумными пятью переменами блюд (уверен, воспоминание о двенадцати до сих пор свежо в нашей памяти), а кухня — пусть и не без возражений — согласилась исключить блюдо из морепродуктов». Это каким-то образом ослабило её бдительность, и она отправила ответ с согласием, а уже в следующую секунду, стоило сове скрыться из виду, принялась корить себя за импульсивность. Ужас. Покачав головой, укоряя саму себя за глупость, Гермиона зашагала дальше по спокойной, но оживлённой улице. Здесь тянулась цепочка небольших кафе и один уютный ресторанчик, славившийся невероятной пастой. Пользуясь тёплыми вечерами раннего лета, хозяева выставили столики прямо на улицу — так, что они занимали почти половину тротуара, а вместе с ними по всей улице разливались голоса гостей и запахи еды и кофе. Проходя мимо итальянского заведения, Гермиона почувствовала, как желудок требовательно заурчал, и мысленно посетовала на предстоящий вечер изысканной кухни. Она умела ценить утончённые блюда не хуже других, но если бы пришлось выбирать между ложкой чьей-то художественной интерпретации вкусов и настоящей пиццей с насыщенным, острым соусом, тянущимся сыром и парой листьев базилика, выбор был бы очевиден. Она поправила тонкий ремешок клатча, сворачивая за угол, и снова покачала головой — на этот раз из-за поразительного факта, что Драко чёртов Малфой, оказывается, жил всего в нескольких минутах от её квартиры. По крайней мере, периодически. Разумеется, не в магловском районе. Маглы без труда прошли бы мимо ответвляющейся влево улицы, не заметив её из-за наложенного защитного заклинания, но Гермиона ощутила магию в тот момент, когда пересекла границу, и вздрогнула, когда звуки магловского Лондона исчезли — словно кто-то просто выключил звук. Пропали голоса, гул машин; им на смену пришёл тихий шелест листвы, щебет птиц и далёкий лай собаки. Гермиона солгала бы, если бы сказала, что не завидует преимуществам закрытых волшебных кварталов: ей давно надоели шум и запах выхлопов. И всё же слишком многое в современном мире ей нравилось, чтобы добровольно отказаться от жизни с магловскими технологиями. Она чуть откинула голову, подставляя лицо последним лучам солнца, прежде чем их поглотили внушительные фасады рядов таунхаусов. С каждым домом сады становились всё более ухоженными, ограждёнными аккуратными воротами и высокими живыми изгородями, надёжно скрывающими жильцов от любопытных взглядов. «Нельзя же позволить простонародью на них глазеть», — с тихим фырканьем подумала она, скользя взглядом по историческим зданиям и всё более замысловатым решёткам ворот. Увидев потемневшую от времени табличку с номером «20» на одном из столбов, она замедлила шаг, вспоминая адрес. Подойдя к следующему дому, Гермиона заметила распахнутые ворота и уже собиралась ступить на изогнутую подъездную дорожку — подозрительно просторную для Лондона, где у большинства домов нет даже намёка на сад, не говоря уже о роскоши выделять место под автомобили, — когда её остановило низкое урчание мотора. Она обернулась как раз вовремя, чтобы увидеть машину, медленно едущую по тихой улице, сворачивающую на подъездную дорожку и проезжающую мимо неё, прежде чем плавно остановиться у входа в дом. Если бы Гермиона интересовалась автомобилями, она, возможно, узнала бы модель или хотя бы марку. Но машины волновали её примерно так же, как квиддич. Чёрная, обтекаемая, она явно принадлежала к той категории, которая находилась настолько далеко за пределами возможностей среднего человека, что о ней не осмеливались даже мечтать. В итоге Гермиона лишь приподняла бровь, стараясь при этом не оступиться на гравийной дорожке, которая, очевидно, не была рассчитана на женскую обувь. Она смутно вспомнила книгу об истории магловских автомобилей, которую отправила Малфою. На мгновение ей пришло в голову, что он, возможно, не так уж безнадёжен в вопросах магловского мира, как она предполагала, но затем водительская дверь распахнулась — и из машины вышел волшебник, который определённо не был Драко Малфоем. Безошибочно узнаваемая копна чуть растрёпанных, по-мальчишески непослушных кудрей уже стала для неё странно привычной: Теодор Нотт в последнее время появлялся рядом с ней почти так же часто, как и Малфой. Он обошёл автомобиль, пригладил ладонью безупречную рубашку под чёрным костюмом и с несколько излишней торжественностью распахнул пассажирскую дверь, помогая выйти Пэнси Паркинсон. Та без колебаний вложила руку в его ладонь, выходя из машины, и тут же привычным жестом переплела свою руку с его. Возможно, это был хруст гравия под каблуками Гермионы, но оба повернулись к ней одновременно — и она на секунду зависла, заметив, что оба улыбаются ей так, что можно описать только словом «дружелюбно». Хотя на балете они были всего лишь вежливо-нейтральны в те пару минут, что она с ними говорила. — Грейнджер, — улыбка Нотта расплылась в той самой обезоруживающе мальчишеской манере, которой он умел так же легко располагать к себе сотрудников Министерства, как Малфой — своим особым шармом. — Значит, ты всё-таки присоединишься к нам сегодня. Блейз переживал, что ты в итоге не примешь приглашения Драко — что-то там про то, что пять блюд слишком скромно, чтобы как следует впечатлить ведьму. — Если пять блюд — это «слишком скромно», — сухо отозвалась Гермиона, — боюсь представить, что вы считаете настоящей роскошью. К её удивлению, Паркинсон рассмеялась. — Я всегда знала, что у тебя хороший вкус, — в голосе ведьмы появилось странное, заговорщическое тепло. — Лично я не хожу на ужины длиннее восьми подач. После шестой еда уже никого не интересует, а к седьмой все либо пьяны, либо скучают, либо изо всех сил делают вид, что не ненавидят соседа. Нотт театрально вздохнул: — И всё же мы мужественно посещаем эти кошмарные мероприятия, притворяясь, будто вежливое раздражение и микроскопические порции — вершина волшебной цивилизованности. Эта лёгкая, непринуждённая перебранка сама собой вызвала у Гермионы улыбку. — Как бы заманчиво это ни звучало, — сказала она, — я бы предпочла вечер попроще. Такой, который заканчивается дёнером по дороге домой или доставкой китайской еды. — Дёнером? — Переспросил Нотт, и в его голосе смешались недоумение — будто она внезапно заговорила на змеином — и лёгкое оскорбление, словно само слово покушалось на его кулинарные убеждения. — Магловская еда. Дешёвая, жирная и великолепная. С таким количеством соуса, что заляпаешься, как ни старайся, — отмахнулась она и вдруг, в приступе необъяснимой дерзости, добавила: — Как-нибудь свожу тебя. Если осмелишься, конечно. Скепсис во взгляде Нотта только усилился. — Звучит как нечто, что мне вряд ли понравится. — А я согласна, — решительно сказала Паркинсон, и Гермиона не поняла, кто из них удивился больше — она сама или Нотт. — Что? Ты же уговорил меня прокатиться на этой магловской машине смерти. Магловская еда от Грейнджер на этом фоне выглядит совершенно безобидно. — Как по-гриффиндорски, — Нотт покачал головой, усмехнувшись, и протянул Гермионе свободную руку. — А теперь пойдём. Сегодня никаких кулинарных авантюр. И я никогда не упущу возможности провести вечер с двумя красивыми ведьмами под руку. — Сердцеед, — покачала головой Пэнси. Гермиона на секунду замялась, но затем мысленно махнула рукой и просто взяла Нотта под руку, удобно устроив ладонь в сгибе его локтя. Подниматься по широкой лестнице к внушительной входной двери так было куда безопаснее — без риска подвернуть лодыжку. Дверь распахнулась прежде, чем они успели потянуться к ручке. Их встретил домовой эльф в аккуратно завязанном мягком полотенце, с кружевными лентами на ушах. Он низко поклонился и принял их с Пэнси лёгкие пальто. Гермионе пришлось напомнить себе, что этот эльф свободен и получает более чем щедрое жалование, прежде чем она передала ему свою куртку. Нотт без колебаний повёл её дальше, явно прекрасно ориентируясь и чувствуя себя как дома. Гермиона скользила взглядом по коридору: мимо портретов — к счастью, не оживших — безымянных ведьм и волшебников, мимо натюрмортов разных эпох и застеклённого документа на пожелтевшем пергаменте, написанного устаревшим почерком. К нему она непременно вернётся взглядом позже, чтобы разобраться, что это такое. Зная Малфоев, она бы не удивилась, если бы это оказался оригинал Великой хартии вольностей, «приобретённый» каким-нибудь предком несколько веков назад для украшения коридора. Что дальше — пропавший Рембрандт в уборной? Гермиона едва заметно покачала головой, отгоняя эту мысль, когда они наконец вошли в столовую. Как и остальной дом, она будто сошла со страниц эпохи Регентства: Гермиона почти ожидала увидеть дам в муслиновых и шёлковых платьях с завышенной талией и мужчин во фраках с шейными платками, небрежно потягивающих бренди. Однако собравшиеся гости оказались глотком свежего воздуха в пространстве, которое будто не менялось со времён Байрона. Она ожидала увидеть отобранных чиновников Министерства, объединённых тремя общими чертами: родословной длиннее, чем следовало бы кому-либо, кроме членов королевской семьи, властью — будь то связи или деньги, — и неизменной лояльностью к Малфоям. Вместо этого она узнала знаменитого молодого учёного, недавно упомянутого в одном из академических журналов, на которые она была подписана. Здесь же находился эксцентричный композитор, устроивший скандал на благотворительном вечере Уортингтона год назад, двое менее эксцентричных, но не менее прославленных музыкантов, несколько знакомых имён из магической академической среды: историки, философ, прославившийся книгой о соединении магической теории с классической этикой. Были и художники — один недавно открыл целую выставку в Лондонском музее волшебного искусства и культуры, — и писатель, чьё последнее произведение вызвало споры из-за современных тем. Из двадцати присутствующих в политике — более или менее напрямую — были замешаны лишь трое: сама Гермиона, Нотт и Малфой. Тот как раз вёл беседу с Кассиусом Финтом и… это что, Тереза Ромена? Тот самый гений арифмантики, стремительно набирающий известность? Странное ощущение кольнуло Гермиону, когда она посмотрела на ведьму: насыщенное бордовое платье подчёркивало её выразительные формы, а Малфой улыбался ей во время разговора. Разумеется, Гермиону это нисколько не волновало. Личная жизнь Малфоя — его дело, и она не проявляла к ней ни малейшего интереса. Возможно, он и правда женат — на какой-нибудь блестящей ведьме, выдающейся в арифмантике, с красивыми каштановыми кудрями и аккуратными веснушками. Её это не волновало. Совсем не волновало. И всё же что-то неприятное, липкое вдруг обвилось вокруг сердца, когда Тереза Ромена запрокинула голову в смехе, легко коснувшись рукой плеча Малфоя, а он ответил ей расслабленной улыбкой. Разумеется, он улыбался. Она была блестящей, уверенной в себе, ослепительной ведьмой — рождённой для таких закрытых кругов. Гермиона попыталась заставить себя отвернуться, но прежде чем успела, к ним подошёл ещё один волшебник. Высокий, чуть старше, с густыми тёмными кудрями, уже тронутыми серебром — как будто он имел привычку забывать о расчёске ради своих страстных увлечений. Лицо показалось ей знакомым. Музыкант, кажется… возможно… Он непринуждённо обнял ведьму за талию, мягко притянул к себе и поцеловал в макушку. Гермиона моргнула. О. О! Желудок одновременно провалился и перевернулся, а к щекам прилил жар. Сдавленность в груди сменилась жгучим стыдом, таким горячим, что ей показалось — даже уши покраснели. Она попыталась скрыть смущение, занявшись рукавом платья, но замерла, когда всё-таки осмелилась снова взглянуть на компанию — как раз в тот момент, когда Малфой, оторвавшись от гостей, посмотрел в её сторону. Их взгляды встретились. Его лёгкая улыбка изменилась — стала какой-то… личной. В ней было что-то заговорщическое, словно предназначенное только ей. Щёки Гермионы вспыхнули, она поспешно отвела глаза — и через секунду снова нашла его взглядом, чтобы увидеть, как он отделяется от компании и направляется к ним. — Дрейк, — приветствовал его Нотт, едва Малфой подошёл, — вижу, ты пригласил и Роузвуда. Мне следовало захватить экземпляр De Fato — вдруг он снова решит спорить о Цицероне? — Пожалуйста, не надо, — вздохнул Малфой с лёгкой тревогой. — В прошлый раз ты его переврал и чуть не устроил дуэль между десертом и кофе. — И я бы победил, если бы пустил в ход горячий шоколадный соус, — ухмыльнулся Нотт, а Паркинсон издала усталый вздох. — Вот ещё одна причина, почему на этих ужинах никогда не подают тёплые десерты, — сухо заметила она, бросив Гермионе заговорщический взгляд, затем поднялась на носки, опершись ладонями о плечи Малфоя, и с подчеркнуто равнодушной элегантностью коснулась его щёк воздушными поцелуями. — Спасибо за приглашение. И за то, что убрал морепродукты. Хотя, полагаю, благодарить нужно Грейнджер. Брови Гермионы непроизвольно дёрнулись вверх. При чём тут моя неприязнь к морепродуктам? Неужели Малфой составлял меню с учётом моих предпочтений? Зачем бы ему это? Она уже собиралась возразить, когда Малфой наконец повернулся к ней — и его непринуждённая улыбка сменилась выражением, которое при желании можно было бы принять за… почтение? — Грейнджер, — он чуть склонил голову в неожиданно учтивом жесте, к которому она, как ни странно, уже почти привыкла после того, как он повторял его не раз. — Рад, что отказ от морепродуктов убедил тебя прийти. — Я и не знала, что моё присутствие требует изменений в меню, — она попыталась сказать это легко, почти шутливо, но запнулась, когда Малфой не стал отрицать. Он просто улыбнулся. — Разумеется, требует, — его голос прозвучал неожиданно мягко. Если бы Гермиона не была так к этому не готова — ни к словам, ни к тому, как он их произнёс, — она смогла бы ответить достойно. Но вместо этого фраза повисла между ними, вызвав трепет где-то под рёбрами. — Понятно, — тихо произнесла она, пытаясь заставить себя отвернуться, отвести взгляд, скрыть румянец на щеках. Но почему-то не смогла. — Спасибо. Это… очень заботливо с твоей стороны. Его улыбка стала чуть шире, и лёгкое трепетание в груди сменилось более ощутимым, из-за которого Гермиона всерьёз начала сомневаться в собственном здравомыслии. С каких это пор меня так легко выбивает из равновесия его улыбка? Скорее всего, дело в моём недавнем увлечении романами. Я, конечно, всегда буду поклонницей классики, но в хорошей любовной истории есть что-то, что приятно щекочет мозг — особенно если это история «от врагов к возлюбленным», которыми после войны наводнился волшебный рынок. Да, всё определённо из-за книг. Их цепкие тропы вкрались ей в голову: старые обиды, перерастающие в медленно тлеющее напряжение; замкнутые волшебники, скрывающие нежность за идеально скроенными костюмами и самодовольными усмешками; язвительность, переходящая в лёгкую, непринуждённую перебранку. Гермиона глубоко вдохнула, пытаясь вернуть себе здравый смысл. Это не роман. Малфой — не романтический герой с трагическим прошлым, хотя прошлое у него действительно было сложное. Он не бывший враг, внезапно осознавший свои чувства — хотя и это отчасти правда. И уж точно не человек, совершающий жесты галантности, до которых не додумалась бы сама Остин. Тем более не тайный поэт. И она не какая-нибудь ослеплённая чувствами героиня, реагирующая на изгиб его губ так, будто его улыбка означает больше, чем есть на самом деле. Нет. Она приведёт в порядок свои чрезмерно разыгравшиеся эмоции. И уж точно перестанет читать серию «Королевство сирени и крыжовника» перед сном. Эти томные взгляды через бальные залы и сдержанные касания в перчатках явно вредят её рассудку.

*

— …именно поэтому художник и добавил бабочку, — уверенно заявила Джемма Клокс, бросив взгляд на Дэвида Спиндла, который медленно кивнул из-за бокала вина. — В сочетании с разрезанным персиком она усиливает мотив ванитас. Мимолётность выражена не только через разложение, но и через трансформацию. — Можно возразить, что символика почти назидательна, учитывая раздавленные сливы на заднем плане, высохшие листья и всё же… её прозрачность делает её почти призраком — иллюзией. Прекрасный пример характерной для эпохи семиотической многослойности, — задумчиво произнёс философ и повернулся к профессору Хайду Селпису. — Теперь понимаю, почему вы включаете эту работу в свои лекции. Впрочем, я не претендую на вашу область — тонкости литературной классики нередко ускользают от меня. — Вы слишком щедры на похвалу, Дэвид, как всегда, — протянул Хайд, с сухой интонацией и искрой иронии в глазах. — И чересчур оптимистичны насчёт моих студентов. Я уже считаю успехом, если хотя бы один покидает аудиторию, осознав, что такое поэтологическое различие. Большинство же уверены, что сталкиваются с этим впервые на выпускном экзамене, а затем часами жалуются на несправедливость за дрянным кофе. — Как и вы когда-то, несколько десятилетий назад, — поддразнила его Джемма, не отрывая взгляда от натюрморта. — Возражаю, — усмехнулся профессор. — Я всегда предпочитал чай. И, смею надеяться, был чуть менее возмущён. Между ними раздался смех, на скулах Джеммы вспыхнул довольный румянец, который она поспешно скрыла, слегка качнув головой, отчего медные кудри прикрыли лицо. Хайд этого не заметил — как не заметил и тех взглядов, которыми она одаривала его весь вечер. Вместо этого он повернулся к Гермионе. — И всё же я всегда буду сожалеть, что вы не сидели в моей аудитории, Гермиона. Хотя вряд ли смог бы научить вас чему-то существенному. Ваш литературный кругозор поражает — и легко превосходит уровень большинства моих аспирантов, — он усмехнулся. — Я сам не решался взяться за «Братьев Карамазовых» до тридцати лет. Если вдруг когда-нибудь решите продолжить образование — пусть даже вольнослушателем — знайте, что мои двери для вас открыты. — Вы слишком добры, Дэвид, — тихо ответила Гермиона, пряча смущение за бокалом вина. — Ах, она вежливо уклоняется! Прекратите переманивать её в академию — очевидно, Гермиону не собьёшь с пути к посту министра. И к лучшему: было бы расточительством тратить такой ум на объяснение ценности литературы людям, которые берут книгу в руки только если нельзя этого избежать. — А нам отчаянно нужна женщина у власти, — добавила Джемма с усмешкой. — Вы бы привнесли столь необходимую твёрдость в систему, которая слишком долго пряталась за процедурами и наличием члена. Грубоватый оборот вызвал смешок у обоих мужчин, и Дэвид поднял бокал в торжественном жесте: — За разумное управление и давно назревшие перемены — возможные благодаря рациональности женского ума. Гермиона мягко рассмеялась, чувствуя вес и искренность их слов. Похвала льстила, но в ней звучала ясность. Это были не пустые комплименты ради беседы. Эти люди редко говорили впустую — и когда говорили, делали это всерьёз. — Я пока не готова взваливать на себя всё устройство нашего правительства, — ответила она, — но комплимент принимаю. Хайд слегка склонил голову. — Если политика вам наскучит, я с радостью освобожу для вас место на факультете. Не сомневаюсь, что вы запугаете половину кафедры и заставите всех публиковаться вдвое активнее, — усмехнулся он, вызвав у неё ещё один смешок, после чего вновь повернулся к Джемме, продолжая обсуждать натюрморт. Гермиона кивала, позволяя разговору течь, а сама скользила взглядом от тяжёлой позолоченной рамы по просторной гостиной, куда гости переместились после десерта в соседней столовой. Они разбились на небольшие группы, переходя из одной беседы в другую. Кто-то собрался у книжных полок, кто-то рассматривал Страдивари в стеклянном футляре, несколько человек заняли мягкие кресла и оживлённо спорили за бокалами бренди. Гермиона же присоединилась к Джемме, Дэвиду и Хайду, переходя от картины к картине и обсуждая стиль и историю работ. Она не ожидала, что вечер окажется настолько приятным. Принимая приглашение, она готовилась к миниатюрным порциям, к беседам с самодовольными политиками и к нетерпеливому желанию поскорее вернуться домой. Вместо этого она оказалась среди ярких имён из самых разных областей, втянутая в одну увлекательную дискуссию за другой, наслаждаясь, возможно, лучшей едой, какую ей доводилось пробовать. Её взгляд нашёл Малфоя. Он стоял рядом с Ноттом и двумя пожилыми мужчинами, погружённый в разговор. Он смеялся — плечи едва заметно двигались, в уголках глаз появлялись складочки. Волосы утратили прежнюю аккуратность и игриво падали на лоб — результат привычки запускать в них пальцы, которую Гермиона уже успела заметить. Один из мужчин — композитор — похлопал Малфоя по плечу и с понимающей улыбкой кивнул собеседникам, после чего направился к выходу. Он был не первым: за последние полчаса гости начали постепенно расходиться. Будто по сигналу, в углу мягко пробили часы. Гермиона взглянула на время и решила уйти в ближайшие десять минут. Была почти полночь, и возвращаться пешком слишком поздно ей не хотелось. Возможно, Малфой позволит воспользоваться камином. Когда разговор у троицы постепенно сошёл на нет, Джемма извинилась и вскоре удалилась, а Хайд предложил проводить её до машины — и Гермиона тоже решила воспользоваться моментом. Она подошла к Малфою, чтобы попрощаться. Их взгляды встретились, и его серые глаза едва не заставили её забыть, зачем она подошла. В голове вспыхнул образ девочки со светлыми кудрями и серебристыми глазами — яркий и пугающе реальный. Гермиона решительно оттолкнула его обратно в мысленный ящик, куда давно спрятала, чтобы не задумываться о значении этого видения. Она заставила себя улыбнуться. Малфой ответил так же легко. — Тоже собираешься домой? — Да. Завтра хоть и суббота, но я пообещала Джинни встретиться на бранч, так что… — она замолчала, хотя внутри неприятно кольнуло сожаление. Ей бы хотелось остаться подольше, но тогда она, скорее всего, клевала бы носом в тарелке с омлетом, а Джинни начала бы задавать вопросы, на которые Гермиона не хотела отвечать. Подруге незачем знать, что она побывала на закрытом ужине во дворце-таунхаусе Малфоя. — Разумеется, — понимающе кивнул он. — Воспользуешься камином? — Если можно. Пешком недалеко, но уже поздно… Малфой тихо согласился: — Конечно. Я провожу тебя к камину в холле. Он подключён к сети. — Он едва заметно указал в сторону двери. — После тебя. Он пошёл рядом, но не настолько близко, чтобы их руки соприкоснулись. И всё же Гермиона остро ощущала его присутствие: тепло его тела, знакомый аромат, к которому она успела странным образом привыкнуть. Конечно, он пах безупречно — в этом не было ничего удивительного. Но это лишь усиливало напряжённую, почти наэлектризованную тишину между ними. Звук её каблучков и чёткие щелчки его обуви казались слишком громкими. К тому моменту, как они вошли в холл, тишина между ними стала почти осязаемой. А когда Малфой вынес из боковой комнаты её лёгкое пальто и протянул его ей, чтобы помочь одеться, что-то внутри неё дрогнуло — и только тогда она поняла, что сердце уже сбилось с привычного ритма. Оу. Прикусив губу, Гермиона повернулась и просунула руки в рукава, ощущая, как кожа вспыхивает там, где его пальцы едва не коснулись её. Призрачное ощущение напомнило о том, как он однажды коснулся её плеча. — Спасибо, — пробормотала она, возясь с манжетами, чтобы скрыть пылающее лицо. — И спасибо за приглашение. Вечер был прекрасным. — Пожалуйста, Грейнджер, — мягко ответил он. — Я рад, что сумел уговорить тебя прийти. Без удовольствия от твоего общества всё было бы иначе. Чёрт. Хуже некуда. Почему его слова так на меня действуют? После всего случившегося — особенно того инцидента — почему он выглядит таким… собранным? Спокойным? Невозмутимым? В то время как я сама чувствую себя полной размазнёй? Почему его ничто не может по-настоящему застать врасплох? Внезапное упрямство заставило её выпрямиться. Она расправила плечи, подняла подбородок, не заботясь о румянце, который он наверняка видел, и сделала шаг ближе. Его брови едва заметно приподнялись — единственный признак удивления на спокойном лице. И это только подстегнуло её. Не позволяя себе передумать, Гермиона опёрлась на его плечи — слишком крепкие, слишком отчётливо ощутимые даже сквозь плотную ткань костюма — и приподнялась на носки. Этого не должно было случиться... Сквозь слои шерсти и подкладки нельзя почувствовать тело. Но она почувствовала. Подтянутое сильное тело, тепло, исходящее от него. А самая предательская часть её сознания мгновенно дорисовала смутное обещание этой силы в… вполне определённых обстоятельствах. Позже она обязательно свалит всё на его плечи. Она собиралась всего лишь повторить воздушный поцелуй Паркинсон — не касаясь щеки. Но в последний момент — это была она или он? — их головы чуть сместились, и её губы действительно коснулись его кожи. Невесомо, почти призрачно. И всё же достаточно, чтобы почувствовать тепло его щеки. Достаточно, чтобы вдохнуть чистый, едва уловимый мятный аромат его одеколона — который теперь останется на её коже до конца ночи. Она задержалась на секунду дольше, чем следовало, и отстранилась медленно — слишком медленно — когда осознание наконец обрушилось на неё. Единственным утешением было то, что на лице Малфоя — которое было слишком близко — отразилось неподдельное удивление. Его серебристые глаза широко раскрылись, и от их пристального взгляда пульс Гермионы резко участился. Его взгляд скользнул к её губам — всего на мгновение, — и на этот миг она почти поверила, что он её поцелует. И с ужасом осознала, что позволила бы. Что ответила бы. Но он снова посмотрел ей в глаза. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. — Грейнджер, — тихо произнёс он, возвращая обоих к реальности. — Спокойной ночи! — Голос сорвался на писк, и она поспешно схватила горсть летучего пороха, едва удержавшись от того, чтобы буквально нырнуть в камин. Зелёное пламя вспыхнуло, скрывая её. Она зажмурилась, пережидая неприятное ощущение перемещения, и не открывала глаз даже когда уже стояла в холле собственного дома. Гермиона глубоко вдохнула. Потом ещё раз. И третий — словно это могло помочь ей осмыслить случившееся. Я поцеловала Драко мать его Малфоя в щёку. Он посмотрел на мои губы. И я ждала, что он меня поцелует. И даже была готова к этому. Иначе чем объяснить тяжёлое, тягучее разочарование, опустившееся ей на плечи? Блядь.

***

Отрывок из книги Онории Уинтроп-Блэквелл «Сборник о сватовстве: этикет, поведение и искусство заключения брака»

Глава 21: Частное приглашение

В деликатном процессе развития отношений приглашение на тихий вечер в узком, тщательно подобранном обществе знаменует важный шаг. Оно переводит отношения из сферы публичных жестов в более личное — пусть и по-прежнему формальное — пространство. Это ещё не повод для открытого выражения чувств, но жест, ясно указывающий на искренний интерес джентльмена к обществу леди. Кроме того, он даёт ему возможность проявить внимательность и подлинное желание узнать ведьму, к которой он питает чувства, в более камерной обстановке. Такое приглашение — будь то небольшой ужин или частная встреча — не призвано изолировать даму. Напротив, оно предоставляет ей возможность увидеть джентльмена вне официального контекста и заглянуть в ту часть его жизни, которая скрыта от широкой публики. В окружении доверенных знакомых, поддерживающих надлежащий тон мероприятия, она получает доступ к человеку, которого ещё не успела узнать до конца. Цель вечера — продемонстрировать быт джентльмена и его положение в обществе, одновременно позволяя леди наблюдать за его манерами, привычками и теплотой гостеприимства. [Примечание Эдварда Малфоя: без пристальных взглядов всего волшебного общества, как это неизбежно бывает на более официальных мероприятиях, описанных на первом этапе ухаживания.] На этом этапе присутствие других гарантирует, что на леди не будет оказываться недопустимое давление. Внимание джентльмена ясно обозначено, но не навязчиво; разговор течёт легче в обществе других, создавая деликатные возможности для более глубокого сближения. Это стадия, на которой пара может обменяться более личными мыслями — но в пределах светского приличия. Для джентльмена этот шаг требует осторожности: его приглашение должно выражать уважение и искреннее стремление к близости, не переходя в поспешность или давление. Леди же надлежит сохранять достоинство и грацию, ожидаемые от неё. Ей следует внимательно наблюдать за обстановкой и характером хозяина, поддерживая тонкое равновесие приличия. В этом общем пространстве тихо прокладывается путь к большей близости — без чрезмерной смелости и поспешных признаний.

Отрывок из книги Элеоноры Фэйрчайлд «Пособие для джентльмена и леди: ухаживание, честь, элегантность»

Глава XXIV: Ближний круг

Этот шаг — не просто приглашение леди на вечеринку в дом джентльмена. Прежде всего, его следует воспринимать как жест, свидетельствующий не только о серьёзности его намерений, но и о его уверенности в том, как развивается их сближение. Это тщательно продуманное событие, призванное отразить его характер, интересы и, что важнее всего, его положение в обществе. Присутствие близких друзей, интеллектуалов, учёных и влиятельных лиц одновременно знакомит леди с его миром и даёт представление о кругах, в которых он вращается. Предлагая подобное приглашение, джентльмен ненавязчиво демонстрирует свои связи и влияние, позволяя ей собственными глазами увидеть значимость его фигуры в социальных и профессиональных сферах. При этом вечер не должен превращаться в демонстрацию или показное представление. Число гостей следует держать умеренным: достаточно небольшим, чтобы сохранить камерность, но не столь малым, чтобы нарушить нормы приличия. Менее десяти приглашённых свидетельствует о дурном тоне — это означает, что хозяин не подумал о возможных пересудах и риске для репутации леди. В то же время приглашать более двадцати — значит утратить интимность события: джентльмен обязан обеспечить личный характер встречи, возможность содержательного общения и не допустить, чтобы вечер превратился в безличную формальность. Такое частное приглашение с тщательно подобранным кругом гостей служит двум целям: Во-первых, оно подчёркивает положение джентльмена в обществе и одновременно вводит леди в его ближайший круг, тем самым обозначая серьёзность намерений и уважение к её месту в нём. Но что ещё важнее — это изысканный способ показать, что она для него не мимолётный интерес, а человек, которого он ценит настолько, что готов открыть перед ней свои самые близкие связи. Этот шаг — ясное свидетельство уважения и стремления к более глубоким, значимым отношениям, выходящим за пределы светской вежливости. [Примечание Эдварда Малфоя: Чтобы обеспечить леди комфорт и не подавить её чрезмерным мужским присутствием, необходимо пригласить не менее трёх дам сопоставимого положения. Это создаёт сбалансированную атмосферу и защищает леди как от неловкости, так и от недостойных домыслов относительно характера вечера.]

***

Грифель тихо скользил по плотной бумаге, оставляя чёткую линию. Его взгляд метался между безупречным мрамором и рисунком в блокноте, который он удерживал на колене, сидя на небольшом наколдованном табурете. Несовершенства на листе раздражали его — он недовольно поджал губы, сравнивая набросок с шедевром, сиявшим в лучах послеполуденного солнца, льющегося сквозь стеклянную крышу. Его муза. Хрупкая, едва прикрытая нимфа, к которой он теперь приходил почти каждый день, тщетно пытаясь передать её облик. Нимфа, подозрительно напоминавшая Грейнджер — в движении, будто она оборачивалась и извивалась, наслаждаясь восхищёнными взглядами, которыми её одаривали с самого момента её создания. Он сглотнул, позволяя взгляду скользить по линиям её тела: узкая талия мягко расширялась в плавные бёдра, дальше — длинные ноги, выточенные с невозможной точностью, и босые ступни, на которых она будто приподнималась на носках. Он провёл языком по губам, когда взгляд снова поднялся выше — задержался на лёгком углублении пупка, а затем… жар прилил к щекам. Каменная ткань, облегающая её фигуру, открывала левую грудь, лишь едва прикрывая правую. Он смотрел слишком долго. Пальцы Драко сжались вокруг карандаша, и он заскользил им по бумаге, будто оправдывая своё пристальное разглядывание усердной работой над мастерством. Но правда заключалась в том, что мягкая, упругая линия груди завораживала. Дыхание стало чуть быстрее, когда память услужливо напомнила ему о полупрозрачной ткани белья Грейнджер, открывавшей ему столь же дразнящий вид как и скульптура перед ним. Он заставил себя поднять взгляд выше, вдоль изгиба шеи статуи, к её лицу. Различия, разумеется, были. И именно они вызывали у него мысль однажды нанять скульптора, когда Грейнджер станет его женой, чтобы её образ был увековечен в мраморе — чтобы он мог любоваться ею, когда она будет занята в министерстве. С её устремлением к политической вершине и его готовностью поддерживать её их дни неизбежно будут заполнены разными делами, а часы — разлукой. Именно поэтому ему понадобится статуя. Мраморный образ, позволяющий смотреть на её фигуру, на её грацию, на сам факт её существования — даже когда она не будет наполнять дом своим присутствием. Возможно, он поставит её в солнечной гостиной, там, где свет будет падать особенно удачно, подчёркивая черты лица и отбрасывая изящные тени вдоль ключиц. Он будет сидеть с чашкой хорошего чая, газетой или книгой, может быть, со своими набросками — и время от времени поднимать взгляд на неё, позволяя себе эту сладкую тоску по возвращению жены. Мысль была излишне роскошной. Но что такое жизнь без небольших роскошеств? Пока же он позволил себе продолжать изучать нимфу, выискивая в её чертах намёки на Грейнджер. Скульптор, конечно, стремился к идеалу: лицо было слишком симметричным, слишком безупречным, чтобы быть чем-то иным, кроме искусства; полуприкрытые глаза лишены того огня и ума, что горят в глазах Грейнджер; выражение — эфемерное, то, что он надеялся однажды увидеть на её лице. И всё же… Вот игривый изгиб её носа, чуть уходящий вверх у самого кончика. Вот линия губ, выточенная с той же точностью, с мягким углублением в центре, создающим намёк на застывшую в вечности полуулыбку. И мягкая линия челюсти, изящно сходящая на нет — так похожая на профиль Грейнджер. Карандаш снова зашуршал по бумаге — рука двигалась увереннее, чем в первые дни. Драко вывел тонкую линию подбородка, затем позволил штриху перейти к изгибу верхней губы. Он остановился, осторожно формируя лёгкую припухлость, пока… У него вырвался тихий вдох. Это её губы. Грейнджер... Переданные безупречно. Не просто сходство. Не вдохновение. Тот самый, до раздражения запомнившийся изгиб арки Купидона. Мягкая полнота нижней губы. Те самые губы, которые он уже не раз мысленно обводил взглядом — и, быть может, однажды коснулся бы кончиками пальцев, если бы она позволила. Возможно, она… слегка приподняла бы подбородок, позволив губам смягчиться — всего на мгновение. Возможно, чуть приоткрыла бы их. Чтобы выдохнуть моё имя. Не задумываясь, он поднял руку и легко коснулся кончиками пальцев своей щеки. Там, где она поцеловала его. Он делал это уже бесчисленное количество раз с прошлой ночи. Он помнил тепло её кожи, едва уловимый аромат ванили, то, как её ладони через ткань костюма легли ему на плечи, когда она опёрлась на него. Как её кудри щекотали его шею. И наконец — мягкое, почти призрачное касание губ к его щеке. И тот взгляд. Когда она отстранилась. Осталась так близко, что он мог различить каждую её ресничку… сосчитать золотистые крапинки в её больших глазах, напоминавшие капли густого мёда. И… Тихий скрип двери прервал его мысли. Одна из двух дверей в комнату приоткрылась. Он резко поднял голову и отдернул руку от щеки, когда заметил отца, взглянув поверх статуи. Щёлканье его трости становилось громче с каждым шагом, пока Люциус Малфой пересекал зал. Брови Драко чуть приподнялись, когда он отметил растрёпанный вид отца. Капля грязи на безупречно начищенных ботинках. Несколько прядей, выбившихся из аккуратного хвоста. Лёгкий розоватый оттенок носа — явный признак того, где он провёл утро. В конюшнях. Скорее всего, наблюдая, как его мать укрощает очередного нового скакуна, приобретённого на каком-нибудь престижном аукционе. Будто у них и без того не было больше лошадей, чем требуется любому разумному человеку. В детстве Драко не понимал, как отец может часами сидеть на улице и просто смотреть, как мать ездит верхом, особенно учитывая, что шерсть мгновенно вызывала у него аллергию. Но это был взгляд ребёнка. Ребёнку почти всё казалось интереснее, чем просто сидеть и смотреть, как кто-то другой развлекается. Но это было до того, как он понял, что может всю жизнь смотреть на Грейнджер — и всё равно не насытиться. Мысль о том, чтобы украдкой наблюдать за ней — или, если она позволит, открыто, — пока она пишет письма или читает очередную книгу, пришедшуюся ей по душе, казалась ему почти идеальной. «Нравилась» — слишком слабое слово. В мире не было практически ничего, что он предпочёл бы делать, чем просто любоваться своей женой. Своей женой. Неосознанно он снова коснулся щеки, и лицо предательски потеплело, когда он заметил, как отец медленно приподнимает бровь, проследив за этим жестом. На мгновение он снова почувствовал себя семилетним мальчиком, изо всех сил старающимся сохранять невозмутимость, когда мать спрашивала, не прячет ли он что-нибудь у себя в комнате. Он считал себя весьма убедительным лжецом. Но родители всегда видели его насквозь — особенно учитывая, что у отца начинали слезиться глаза сразу после того, как он входил в комнату Драко. Это был самый явный из возможных признаков того, что кролик в ней всё-таки был. Ну и, конечно, кроличьи следы и общий хаос. По сей день его родители лишь качали головами, вспоминая, как он — вполне вероятно — мог поймать одного из многочисленных диких кроликов, бродивших по поместью, и с облегчением добавляли, что он, по счастью, не добрался до зайца, лисы или — Мерлин упаси — барсука. Пойманный с поличным, он поспешно опустил руку, сжав пальцы на краю своего кожаного альбома, едва сдержав гримасу, когда острый взгляд отца отметил и это, а лёгкая складка между его бровями стала глубже. — Драко, — произнёс он, как всегда тепло, остановившись рядом. — Отец, — ответил Драко; карандаш едва заметно дрогнул между его пальцами, пока он боролся с желанием прикрыть набросок нимфы или захлопнуть альбом. Не потому, что сомневался в качестве — родители по-прежнему хранили все его рисунки, даже самые ранние, которые были не более чем яркими каракулями; один особенно неудачный гиппогриф по необъяснимой причине занимал место в кабинете отца, да ещё и в раме, — а потому что… словом, было бы неловко, если бы отец заметил, почему именно эта статуя вызвала у него особый интерес. Сходств с лицом Грейнджер было не так уж много, и Драко уделил особое внимание изящным линиям стройного тела нимфы. В особенности — её тонким рукам и деликатному изгибу груди. — Твоя мать упомянула, что вчерашний ужин прошёл весьма успешно, — сказал Люциус Малфой после паузы, чуть замедлившись, будто подбирая слова, и легко постучал тростью о землю в ритмичном жесте, выдававшем его скрытую внимательность, — и что мисс Грейнджер не только оценила общество остальных гостей, но и твоё в особенности. — Надеюсь, — его большой палец чуть сильнее прижал грифель, а сердце слегка дрогнуло. В конце концов, оставалось сделать ещё четыре шага — и она официально станет будущей миссис Малфой. Отец негромко хмыкнул, задумчиво, лицо его оставалось непроницаемым. — И высказала ли она своё… мнение о ходе вашего ухаживания? Насколько мне известно, к более формальным его аспектам она отнеслась весьма… благосклонно. — Да, — невольно улыбка коснулась уголков его губ. — Она проявила явную расположенность. Он смел мечтать об успешном ухаживании — позволял себе редкие мгновения, когда представлял, что Грейнджер не просто терпит, но, быть может, отвечает на его осторожные знаки внимания, — но к глубине её отклика он оказался не готов. На ум приходил не поцелуй, а её тихие, изящные записки с благодарностью за тщательно подобранные цветы и издание Flora Magica: О символике растений и их применении в древних ритуалах. Теперь каждая из записок хранилась с тихим благоговением — между тончайшими листами пергамента, в отполированной деревянной шкатулке на его прикроватной тумбе. Каждый вечер он открывал её, чтобы перечитать её слова. Чтобы напиться сладостью её чувств перед сном, надеясь, что они последуют за ним в его снах. — Я рад, что наблюдение твоей матери оказалось точным, — голос Люциуса звучал задумчиво; его взгляд скользнул к нимфе. — Признаюсь, я опасался, что мисс Грейнджер может быть не знакома с более тонкими аспектами нашей культуры. Мне известно, что традиции, которые мы бережно сохраняем, ныне широко игнорируются в магическом мире и поддерживаются лишь в определённых кругах. В груди Драко шевельнулась тень защитной реакции, и он выпрямился. — Я никогда не встречал ведьмы, столь жадной до знаний, как она. Грейнджер прочла больше, чем кто-либо из моих знакомых, и с того самого момента, как узнала о магическом мире, тщательно изучила его. — Я не хотел тебя задеть, Драко, — отец бросил на него взгляд искоса. — Я искренне питаю к ней высокое уважение. И уверен, что она более чем достойна имени Малфоев. Её присутствие обогатит наш род в вещах, которые выходят далеко за пределы одного лишь происхождения. Челюсть Драко немного расслабилась, но плечи по-прежнему оставались напряжёнными. Отец поднял руку в перчатке, останавливая его прежде, чем тот успел открыть рот. — Но знай: превыше всего для меня — и всегда было — твоё счастье. Я надеялся, что ты обретёшь то, что есть у меня с твоей матерью. И верю, что с мисс Грейнджер ты найдёшь подлинное счастье. — Спасибо, — тихо произнёс Драко, опуская голову, чтобы скрыть вспыхнувшие щёки. Не задумываясь, он — едва заметно, почти благоговейно — провёл кончиком пальца по графитовой линии губ Грейнджер. Когда он вновь поднял взгляд на Люциуса, тот внимательно следил за этим движением. — И чтобы этот союз осуществился и расцвёл так, как должно, я посчитал разумным… возможно, — он переместил вес, словно испытывая неловкость, и прочистил горло. Он… подбирает слова? Драко не видел отца столь взволнованным с тех пор, как тому пришлось объяснять матери, откуда у него появился синяк под глазом, когда он всего лишь намеревался отправиться через камин в Косой переулок за учебниками для второго курса Хогвартса — и в итоге подрался с Артуром Уизли. — Полагаю, нам следует обсудить… некоторые вопросы, — рука в перчатке потянулась к галстуку. — Вопросы… близости. Между ведьмой и волшебником. Живот Драко ухнул вниз, кровь отлила от лица. Всё его тело застыло. Отец знает. Он знает, что Гермиона Грейнджер поцеловала меня в щёку. И, следуя кодексу чистокровного приличия, пришёл вынести родительский выговор за безрассудную непристойность. Знает ли он… о том, что я коснулся её обнажённой руки? А может, даже о том случае? Драко сглотнул; в горле встал ком. Он понимал, что ему нечем защищаться. Ни объяснений, ни доводов. Это было совершенно и безоговорочно неприлично. (И всё же он повторил бы это не задумываясь — если бы не репутация Грейнджер.)

*

Люциус пытался игнорировать постоянное покалывание в носу, упорно моргая, чтобы сдержать слёзы, и незаметно поднимал платок. Он позволил себе лишь тихий, достойный шмыг, прежде чем опустить платок, борясь с надвигающимся чихом. Он знал, что как только начнёт чихать, то не сможет остановиться, а такое положение дел он просто не мог допустить. Одной из причин его жалкого состояния был конь, заржавший на просторном пастбище, его ржание эхом отражалось от остального табуна и группы единорогов, бродивших по обширным угодьям их поместья. Его губы недовольно дрогнули, когда ему снова пришлось промокнуть нос. Всё это было до невозможности умилительно — и он с радостью терпел бы это состояние, лишь бы иметь возможность любоваться своей супругой. Тихо вздохнув, он наблюдал, как белая кобыла мчится по полю, ограждённому белым забором и аккуратно подстриженной живой изгородью по колено высотой. Грохочущий галоп немного замедлился, когда Нарцисса направила животное в полукруг ловкими движениями рук. А вернее, бёдер. Несмотря на физический дискомфорт, который причиняло ему присутствие лошадей, Люциус — как и подобает человеку его имени и положения — был превосходным наездником и в своё время весьма расчётливо пользовался этим, чтобы привлечь внимание Нарциссы. Прогулка по территории поместья среди других всадников позволяла продемонстрировать мастерство и обменяться парой слов. Даже если ради этого ему приходилось накладывать чары гламура, скрывая плачевное состояние своего носа. Он откинулся в кресле; книга, давно забытая, лежала на столике рядом, а его взгляд оставался прикован к изысканной картине, которую являла собой его жена. Образ столь элегантный, что он вновь распорядится запечатлеть его на холсте. Маслом, с позолотой, в изящной раме — чтобы повесить в своём кабинете. Рядом с предыдущим портретом. Особое удовольствие Люциусу доставляли пряди, выбившиеся из простой низкой причёски, уложенной так, чтобы не мешать шлему; они с очаровательной дерзостью плясали у её румяных скул. Тихий щелчок языком, едва различимый оттуда, где он сидел, когда Нарцисса сместила вес с лёгкостью, выдававшей долгие годы в седле — и кобыла ускорилась; шаг её стал длиннее и мощнее, когда они, обогнув поворот, направились к следующему препятствию. Его рука непроизвольно сжала подлокотник кресла; платок оказался стиснут у носа, и он уже забыл о его назначении, когда внутри поднялось напряжённое ожидание. Время будто замедлилось, пока они приближались к самому высокому барьеру трассы — лакированной перекладине над живой изгородью, по бокам которой в кадках цвели розы. Никто не колебался. Кобыла взмыла в воздух, ноги аккуратно поджаты — безупречная форма, а Нарцисса... Мерлин, она Эпона, ведущая небесную конницу сквозь небеса. Валькирия, рождённая ветром и громом, верхом на создании из легенд. Воплощение божественной женственности, от одного взгляда на которую кровь любого юноши закипела бы, а сердце взрослого мужчины оказалось бы в плену — да и женщины тоже, будь их склонности обращены к прекрасному полу. В ней не было ни тени сомнения, ни намёка на извинение за собственное превосходство. И именно это — а не одна лишь красота — лишало его покоя. Он сглотнул, чувствуя, как сжимается горло, наблюдая, как жена вновь переводит кобылу в ровный галоп и широким кругом проходит последний участок поля. С такого расстояния он не мог различить выражения её лица, но знал: в глазах непременно вспыхнет искра — тихое упоение властью над столь сильным существом. И подбородок её едва заметно приподнимется, когда она будет принимать его восхищение как нечто само собой разумеющееся. Люциус чуть изменил позу, крепче сжимая в пальцах платок. Его беспокойство уже не ограничивалось ни лошадьми, ни ранним солнцем, палившим с неба. Под жилетом и безупречно скроенными брюками тело неизбежно отзывалось на открывшуюся перед ним картину. И он снова чувствовал себя беспомощным — так же, как в двадцать четыре, когда лениво отмахнулся от слов друга о том, что младшая из дочерей Блэков вернулась из Франции, а затем едва не поперхнулся воздухом, увидев это восхитительное создание, вновь ступившее на британскую землю. Он прочистил горло, когда Нарцисса направила кобылу к воротам, и поднялся, чтобы открыть их — разумеется, прежде приведя себя в порядок. Петли бесшумно поддались, и в награду он получил благодарную улыбку своей очаровательно растрёпанной супруги. Несколько прядей выбились из низкого пучка и теперь прилипли к виску; щёки её порозовели, дыхание было чуть учащённым. — Твоя аллергия тебя ещё не прикончила? — В голосе звучала насмешливая мягкость. — Не без попыток, — он даже не стал закрывать ворота, просто пошёл рядом с кобылой. Почти машинально поднял руку в перчатке и легко коснулся края седла. Аллергия или нет, лошадей он всегда любил — даже если густой запах сейчас настойчиво бил в нос. — Ты была безупречна, дорогая, — сказал Люциус, и под их шагами захрустел гравий. — Я всегда безупречна, — рассмеялась Нарцисса. — Особенно когда у меня столь внимательный зритель. Ты хоть строчку из той книги прочёл? — Нет. Я едва помню её название, — в его голосе не было ни тени смущения. Он и не пытался скрывать интереса, когда они подошли к стойлу, и Нарцисса остановила кобылу. Ловким движением она перекинула ногу через спину животного; кожаные сапоги мягко коснулись земли. Пока она проводила ладонью по сильной шее, тихо похвалив кобылу, Люциус воспользовался моментом. Без всякого стеснения его взгляд скользнул по её фигуре, теперь открытой полностью. Видеть жену в брюках было редкой привилегией. Но для верховой езды она предпочитала их. Люциус, разумеется, не собирался жаловаться на её склонность тратить небольшое состояние на костюмы для езды. Не тогда, когда светло-серые брюки так дразняще облегали её ноги и изгиб бёдер. Не тогда, когда белая блуза с длинными рукавами — безупречно выглаженная и аккуратно заправленная — подчёркивала тонкость её талии. И уж точно не тогда, когда на ней были те сапоги — чёрные, начищенные до блеска, доходящие до самых колен. С изящной шнуровкой, переплетающейся от щиколотки до самого верха. Те самые, которые она позволяла надевать на себя ему — всякий раз, когда он присутствовал. Их маленький ритуал. Она садилась на край мягкого кресла, закинув ногу на ногу, а он опускался перед ней на колено, держа сапог в руках. Картина, способная вызвать поднятые брови и шёпот в некоторых кругах. Разговоры о власти и «месте женщины». Люциуса подобные рассуждения никогда не занимали. И довольно рано он решил, что место женщины — там, где она сама сочтёт нужным быть, а не там, куда её определят мужчины. Его мало интересовало мнение других волшебников о границах и нормах мужественности. Иначе он не начал бы отращивать волосы едва ли не в четырнадцать, несмотря на удивлённые взгляды — взгляды, на которые его родители отвечали таким ледяным предупреждением, что никто не осмеливался критиковать наследника Малфоев. Он не носил бы колец, кроме того, что свидетельствовало о его положении главы семьи. Не выбирал бы богато расшитые жилеты с серебряной нитью и драгоценными камнями. И уж точно не посвятил бы жизнь поклонению женщине, чья спина не предназначена для поклона кому бы то ни было. Люциус прекрасно понимал, что они с Нарциссой — воплощение старомодной изысканности. По крайней мере, внешне. Отточенные, безупречные, воспитанные традициями своего круга и ролями, навязанными прошлыми временами. Властный супруг, сдержанная жена. Он — лицо семьи в обществе, она — украшение рядом, сияющее красотой и воспитанием. Он занимался инвестициями и делами, она оставалась дома, наполняя дни досугом и тем, что привлекало её внимание. Она была преданной матерью, полностью посвятившей себя Драко. После рождения сына Люциусу открылось ещё одно её священное измерение — материнство, почти божественное в своей полноте. Она настойчиво кормила его сама, без колебаний отвергая советы поручить это другим. От него же ожидали куда меньшего. Пока жена «должна» была целиком посвятить себя наследнику, он якобы предназначался лишь быть именем и авторитетной тенью. Присутствовать при выборе наставников. Ввести сына в общество. Передать бремя ответственности. Быть строгим — чтобы мальчик не вырос «мягким». Как же банально и скучно. Потому что Люциус находил подлинное удовольствие в том, чтобы быть рядом с Драко. Быть рядом в каждую бессонную ночь. Видеть первый проблеск магии, первый неуверенный шаг, услышать первое бессвязное слово. Читать ему, укрывать одеялом, откидывать волосы со лба и обещать проверить, нет ли в комнате боггарта, прежде чем погасить свет. И потому он опускался перед женой на колено, осторожно надевал сапог поверх её ноги в тонком чулке, медленно подтягивая гладкую кожу по икре и принимался за шнуровку. Движения были точными, почти благоговейными; каждый натянутый шнурок, каждый аккуратный узел отзывались теплом, медленно разливавшимся внутри. А его дорогая жена смотрела на него сверху мягким, тайным взглядом — веки полуприкрыты, будто королева, наблюдающая за преданным рыцарем. Она никогда не торопила его, позволяя продлить этот миг, прекрасно зная, что делает с ним. И когда он завязывал последний бант чуть ниже её колена, её ладонь неизменно ложилась ему на щёку, приподнимала лицо — и она легко касалась его губ поцелуем. Теперь же Люциус отвёл взгляд от сапог, покрытых пылью, и наблюдал, как Нарцисса снимает перчатки для верховой езды и убирает их в задний карман, затем с удивительной для многих лёгкостью снимает седло с широкой спины кобылы и принимается расстёгивать узду. Он так увлёкся этим зрелищем, что был вырван из созерцания резким, совершенно безжалостным чихом. Кобыла дёрнулась; Нарцисса обернулась, приподняв бровь. За её спиной лошадь недовольно стукнула копытом о землю — словно выражая протест. Люциусу даже показалось, что в её взгляде мелькнуло укоризненное выражение. — О, Люциус, — мягко рассмеялась Нарцисса. — Как бы я ни считала тебя самым блистательным мужчиной на свете, даже ты не застрахован от унизительно покрасневшего носа. Люциус попытался втянуть носом воздух — получилось не слишком достойно — и пробормотал: — Недуг, рождённый преданностью. Это ведь должно что-то значить. — И значит, уверяю тебя, — её лицо смягчилось, пока она проводила ладонью по боку лошади. — Я вернусь в Мэнор в течение часа — как только позабочусь о Валерии и проверю жеребят. Хочу смыть с себя пыль перед тем, как как следует отмокнуть. Думаю, приму долгую ванну. Со всеми моими любимыми маслами. Она на мгновение замолчала, и в серых глазах вспыхнул знакомый огонёк. — Быть может, ты присоединишься, если захочешь? Люциус моргнул. Затем уголок его губ приподнялся. — Я всегда хочу. — Буду ждать, — Нарцисса уже собиралась вновь повернуться к Валерии, но вдруг остановилась и взглянула на него. — Если у тебя найдётся время… Я подумала… ты уверен, что Драко в достаточной мере осведомлён о делах… близости? — Почему ты сомневаешься? — Люциус нахмурился. — Когда я говорил с ним об этом, я не стремился окутывать предмет тайнами. А с учётом… разговоров, которые ведутся в спальнях Хогвартса, полагаю, он составил вполне полное представление. Неужели моя жена допускает мысль, что наш сын столь же… непорочен, как традиции предписывают быть благовоспитанным ведьмам? — Я тоже так думала. Но… была война, и он был занят другим. И… — она прикусила губу. — Надёжный источник сообщил мне, что прошлым вечером мисс Грейнджер поцеловала его в щёку. За завтраком он всё время касался этого места. Неоднократно. Его брови нахмурились. — Похоже на обычную болезнь влюблённого юного волшебника. — Вполне возможно, — дипломатично согласилась Нарцисса. — Однако это может означать и другое: что он убеждён, будто поцелуй допустим лишь между официально ухаживающей парой — и исключительно в день свадьбы. Ты знаешь, как подобные книги трактуют такие вопросы. Люциусу пришлось признать, что в словах жены есть резон. — Я лишь думаю, что не повредит убедиться, что наш сын действительно понимает как практическую сторону подобных вещей, так и их суть. Разумеется, деликатно. Мне бы не хотелось, чтобы близость воспринималась как нечто таинственное или… постыдное. И что он мог возразить на это? Вздохнув, Люциус провёл языком по нёбу, ощущая, как его настроение слегка омрачается при мысли о предстоящем разговоре. Потому что, разумеется, Драко и так всё знал. — Хорошо. Я поговорю с ним, чтобы ты могла быть спокойна и знать, что он осведомлён.

*

Так Люциус и оказался в зале со скульптурами, где его сын рассматривал изваяние нимфы. На вкус Люциуса — весьма прекрасное изваяние. И Драко любуется им уже не первую неделю. Он предполагал, что дело в мисс Грейнджер, и был вынужден признать: в мраморном лице статуи действительно угадывались некоторые её черты. Особенно нос и линия губ. Однако не сама скульптура заставила его задуматься, что подозрения Нарциссы могут оказаться не беспочвенными. А то, как откровенно смутился Драко, глядя на полуобнажённый набросок в своём альбоме. Это странным образом напомнило Люциусу его собственную юность. Разве он сам не задерживался у статуй, обнажающих женскую фигуру, в том возрасте, когда волшебники впервые открывают для себя, насколько притягательны те самые создания, которых прежде называли «скучными»? При ограниченных возможностях и узком круге общения ни для кого не было секретом, что юноши бродят по галереям вовсе не из внезапной любви к искусству — а из-за того, что именно там выставлено. Да упаси его Мерлин, если он тревожился о возможном скандале, тогда как его сын считает, будто супружеская близость — это поспешное, неловкое действо, которое следует завершить за считаные секунды, дабы не смутить супругу, и предназначено оно лишь для зачатия ребёнка. Он глубоко вдохнул и произнёс: — Полагаю, нам следует обсудить… некоторые вопросы, — рука в перчатке потянулась к галстуку. — Вопросы… близости. Между ведьмой и волшебником. В одно мгновение лицо Драко побледнело, глаза расширились. Вполне понятная реакция. Я и сам пришёл бы в ужас, вздумай Абраксас заговорить со мной подобным образом. — Думаю, в этом нет необходимости. Я прекрасно осведомлён об… этом, — пробормотал сын, явно смертельно смущённый. Люциус вполне мог его понять. Он прочистил горло и медленно кивнул. — В этом я не сомневаюсь. И всё же, в свете вчерашних событий, считаю нужным напомнить о приличиях, которых следует придерживаться, когда речь идёт о… прикосновениях между ведьмой и волшебником в период ухаживания. — Это из-за вчерашнего? — Кончики ушей Драко заметно порозовели, а в выражении лица промелькнула тревога. — Я думал… но никто не видел… по крайней мере, мне казалось, что никто… Ах вот в чём дело. Часть напряжения покинула плечи Люциуса. Значит, сын был уверен, что они с Грейнджер одни, вдали от посторонних глаз, когда между ними произошло… нечто. Вероятно, большее, чем поцелуй. В конце концов, Драко — мой сын, и я сам никогда не упускал возможности притянуть Нарциссу… Впрочем, это разговор для другого времени. — Понимаю, — ровно произнёс он, подавляя невольную улыбку при воспоминании о собственных ухаживаниях. — И рад, что ты осознаёшь важность воздержания от некоторых… излишеств. Особенно на публике. — Разумеется. Осмотрительность — бесценна, — поспешно кивнул Драко. — Именно, — Люциус слегка склонил голову. — Полагаю, ты принимаешь необходимые меры предосторожности. Следует заботиться о том, чтобы проявления чувств не влекли нежелательных последствий. Драко нахмурился. — Тебе не о чем беспокоиться. Я не склонен к безрассудству. И всегда придерживаюсь должного чувства меры. — В этом я никогда не сомневался. Люциус испытал облегчение: их прежний разговор, состоявшийся почти десятилетие назад, явно не прошёл даром. Ни единого шёпота о скандале, ни одной ведьмы в… деликатном положении. Значит, сын был осведомлён и о необходимых заклинаниях, и о вопросе своевременности. — Я понимаю, конечно, что соблазны существуют. Тем более я рад, что ты проявляешь рассудительность даже в столь непростые годы. Я опасался, что война могла повлиять на тебя и лишить возможности уделить внимание некоторым сторонам взросления. — Уверяю тебя, этого не случилось, — в голосе Драко прозвучала едва заметная гордость, и Люциус с трудом удержался от усмешки. Тревоги Нарциссы, по всей видимости, были напрасны. — В отличие от некоторых учеников, я не позволял определённым мыслям взять верх, чтобы быть застигнутым старостой или профессором в щекотливой ситуации. Я всё-таки Малфой. Губы Люциуса тронула лёгкая улыбка. — Именно этого я от тебя и ожидал. Окрылённый, Драко продолжил — вероятно, приняв слова отца за одобрение его благоразумия в сексуальных делах. Что ж, почему бы и нет? — Я всегда считал, что по-настоящему утончённый волшебник умеет держать себя в руках. Ведьмы, в конце концов, ожидают и заслуживают самообладания. Люциус едва не запнулся. Это тревожно напоминало строки из наставлений по сватовству, где авторы с особой тщательностью подчёркивали, что женщины не склонны к плотским устремлениям, а волшебнику надлежит проявлять сдержанность и искать разрядки где-нибудь в стороне. С другой стороны, ведьмы Слизерина всегда ожидали большего, чем поспешные поцелуи в тёмных нишах, и настаивали на месте достойном — удобном и хотя бы отчасти романтичном. И Драко, очевидно, обладал достаточным самообладанием, чтобы не поддаваться порывам и учитывать предпочтения ведьмы. Разумеется. — Самообладание — добродетель, — с одобрением согласился Люциус. — Особенно когда волшебник помнит о желаниях и потребностях ведьмы. Драко кивнул. — И Грейнджер не примет меньшего, — твёрдо добавил он. — Она… изящна и упряма. И не станет терпеть глупостей или… непристойностей. Я ясно дал понять, что она может доверять мне и что я готов ждать. Ждать? Люциус не был вполне уверен, как их разговор привёл к теме ожидания. Возможно, он действительно ошибался в суждениях о маглорождённых, и представления о «чистоте», казалось бы, давно ушедшие в прошлое, неожиданно сохранились. А может, это было личным предпочтением мисс Грейнджер — воздерживаться от определённых вещей до брака. Каковы бы ни были её причины, он был уверен: Драко их уважает. И организовывать портключ в Италию пока не придётся. — Что ж, я рад, что мы это обсудили, — наконец произнёс Люциус, задумчиво постукивая тростью по отполированному полу. — Мне важно было прояснить этот вопрос. — Я согласен, — кивнул Драко, к некоторому удивлению Люциуса. Впрочем, куда вероятнее, он просто испытал облегчение от того, что разговор подошёл к концу. — Спасибо за доверие. Приятно, что мы смотрим на это одинаково. В груди Люциуса вспыхнула отцовская гордость; он выпрямился и одобрительно похлопал сына по плечу. Какого же достойного молодого человека он воспитал. Ещё раз слегка склонив голову, он направился к двери, совершенно уверенный, что его сын осведомлён и благоразумен в подобных вопросах, и оставил Драко его искусству — со спокойствием человека, передавшего последний необходимый урок мужественности. Теперь он подготовит для Цисси ванну, подберёт для неё смену одежды и, быть может, позволит себе лёгкое «я же говорил», когда сообщит ей, что Драко прекрасно понимает природу близости и желания ведьм. (Не подозревая, что его сын вернулся к наброску с новым нравственным пылом. Он был ещё твёрже намерен почтить тонкое напоминание отца о том, что рискует позволить себе слишком много в отношении Грейнджер.) Вольности, которых не должен допускать ни один уважающий себя волшебник — тем более Малфой — до тех пор, пока не будут даны должные клятвы и обещания. Поцелуй в щёку? Он ведь даже не преподнёс Грейнджер кольца! Драко понимал: если он хочет, чтобы их ухаживания завершились успехом, нельзя позволять себе выглядеть столь распущенным и несдержанным. Он и правда вёл себя как похотливый болван. Но больше — ни за что. Отныне он будет следовать наставлениям книг ещё усерднее. В конце концов, оставалось всего четыре шага до того, как она станет будущей миссис Малфой. Нимфа, возвышающаяся над ним, смотрела в пустоту зала, и её мраморная грудь была единственным безмолвным свидетелем той поистине трагической беседы, что развернулась между двумя мужчинами.