Глава 8: Магия и её значение

Настоящее. Площадь Гриммо. — Ты бредишь. Причём всерьёз бредишь, — постановил Гарри, возясь с бумажником и одновременно пытаясь выбраться из поношенных кед, не разорвав при этом тонкие белые пакеты в руках. — Совсем с катушек слетела. — Спасибо, — пробормотала Гермиона, откидывая плед в предвкушении лучшей доставки по эту сторону Лондона. — Как всегда, твоё мнение бесценно, Гарри. — Я знаю, — ухмыльнулся он без тени раскаяния и с глухим стуком опустил пакеты на журнальный столик. Пакеты зашуршали, когда он принялся рыться внутри, вытаскивая коробки из пенопласта и пластиковые палочки в упаковке, небрежно перебрасывая одноразовые приборы друзьям. Джинни поймала свои с реакцией игрока в квиддич, а Гермиона неуклюже перехватила свои и одарила обоих сердитым взглядом, когда они хихикнули. Но она мгновенно оживилась, когда Гарри, разобрав едва разборчивую надпись на квадратной коробке, передал её ей. Она тихо застонала, открыв крышку и увидев клубы пара над высокой горкой рисовой лапши. Некоторое время они были заняты тем, что делили еду и наперебой восхваляли ресторан, пока Джинни вдруг не повернулась к Гермионе, задумчиво откусывая крекер с креветкой. — Зачем ты его поцеловала? — спросила она, и Гермиона замерла. — Это был не такой поцелуй. Это был прощальный поцелуй. Воздушный. Я просто случайно коснулась его щеки, — голос её прозвучал слишком оборонительно, если судить по нахмуренным бровям Джинни. — Пэнси тоже его поцеловала! — Она интересуется волшебниками примерно так же, как ты — ведьмами. Когда это делаешь ты, всё иначе, — возразила подруга, и Гарри кивнул. — Я мало что понимаю во всех этих старых волшебных традициях, но поцелуй в щёку, похоже, имеет значение, — сказал он с полным ртом папайи; кусочек фасоли свисал у него с губ, будто он пытался участвовать в разговоре. Гермиона тут же поморщилась. — Ради Мерлина, Гарри. Ты не тролль на пиру. Ешь как человек! Гарри застыл на полжевке, а ложка Джинни зависла в воздухе. — Прости, что ты сейчас сказала? — Я сказала, что он не тролль. И должен есть как человек, — Гермиона моргнула, а Гарри приподнял бровь. — Гермиона! Сколько времени ты проводишь со слизеринцами? Я уже проигнорировала, что ты называешь Паркинсон по имени, но ты даже звучишь как она. С этой утончённой аристократической язвительностью, отточенной до совершенства, — Джинни покачала головой. — Это любимая фраза Пэнси Паркинсон. — Ничего подобного, не говори глуп… — О, ещё как подобного! — настаивала подруга, теперь уже широко улыбаясь. — Она сказала это Эрни Макмиллану на каком-то квиддичном мероприятии в прошлом году, когда он осмелился издать звук, отпивая вино. — И мне! — добавил Гарри с ноткой возмущения. — В лифте Министерства, когда я ел пирожное. Она вошла, посмотрела на меня так, будто я лично оскорбил её семью, и сказала ровно это. С таким презрением… — он содрогнулся. — Пэнси Паркинсон не владеет авторскими правами на критику плохих манер за столом, — возразила Гермиона, перебирая лапшу палочками. — Вы ведёте себя так, будто я вот-вот кого-нибудь прокляну за неправильное произношение «меренги». Это, надо признать, был запоминающийся эпизод. И напоминание о том, что у Пэнси Паркинсон есть когти — и она без колебаний пустит их в ход, если сочтёт повод достойным. В тот раз поводом стали десерты. — Гермиона, такими темпами тебе уже вот-вот вручат почётный значок Слизерина, — фыркнула Джинни. — И как туда вообще принимают? Нужно принести кровную клятву, отречься от ценностей Гриффиндора и пообещать никогда больше не носить красное? — задумчиво протянул Гарри, только подливая масла в огонь. — Нет, в Слизерин либо распределяются, либо туда выходят замуж. — Её глаза блеснули так же лукаво, как и усмешка. — Гермиона уже основала клуб жён слизеринцев. — Я не жена слизеринца... — Тогда почему ты зовёшь Паркинсон по имени? — быстро парировала Джинни. — И почему ты поцеловала Малфоя? — добавил Гарри, ничуть не скрывая ухмылки. — Гарри! Когда ты вообще успел переметнуться? — возмутилась Гермиона. — Ещё минуту назад ты был уверен, что Малфой — зло! — Это было до того, как я понял, что ты заблуждаешься, Миона, — он снова принялся ковырять папайю. — И ты так и не ответила ни на мой вопрос, ни на вопрос Джинни. С каких это пор Паркинсон стала «Пэнси»? Она стиснула челюсти, размышляя, не аппарировать ли прямо сейчас — несмотря на риск расщепления. Или стереть друзьям память… нет, это уже лишнее. — Ладно, я пару раз ходила ужинать с Пэнси и Тео, — признание прозвучало почти как ворчание, но, заметив их взгляды, она тут же повысила голос. — Что? Если бы я знала, что они всерьёз примут моё небрежное предложение показать им магловскую уличную еду, я бы вообще ничего не сказала. Теперь ей приходилось регулярно их выгуливать: ни один не желал привыкать к магловскому миру, предпочитая маглорождённого проводника, который будет водить их за руку. Ужас. — Но... — Ладно, — перебила Джинни Гарри выразительным взглядом. — Мы просто проигнорируем твой новообретённый союз со змеями. И не будем называть тебя женой слизеринца. Гарри пробормотал что-то подозрительно похожее на «пока», но поспешно сомкнул губы, когда Гермиона метнула в него сердитый взгляд. — И всё-таки, что Малфой сделал дальше? — спросила подруга, убирая с лица прядь рыжих волос, норовившую упасть в зелёное карри. — Не понимаю, зачем ты спрашиваешь, если и так всё знаешь, — Гермиона ткнула палочками в лапшу, едва удержавшись от желания пронзить её насквозь. Остановило её не достоинство и не тупые палочки, а простая мысль о том, что пенопластовый контейнер этого не выдержит, и ужин окажется на пледе. — У меня есть парочка предположений… — протянула Джинни. — Малфой внезапно оказался втянут в магическую дуэль? Или упомянул редкое, малоизвестное заклинание — достаточно сложное и изящное, чтобы впечатлить даже тебя? Гермиона ненавидела, что Джинни права. Но это была по-настоящему захватывающая магия. Несмотря на то, что её создал Волдеморт.

***

Конец мая. Магловский Лондон Гермиона вцепилась в спинку рубашки Тео, пальцы судорожно скрутили мягкую ткань, и у неё вырвался невольный, прерывистый звук — что-то между вздохом и мольбой, скорее инстинктивный, чем осознанный. Она рванулась вперёд, с неожиданной, резкой поспешностью притянув его к себе — как раз вовремя… Мимо них вихрем пронёсся размытый силуэт — вращающиеся колёса и неоновая лайкра. — Убирайтесь с дороги, болваны! — крикнул велосипедист через плечо, покачнувшись и едва не снеся боковое зеркало потрёпанного седана, который держался на честном слове. — Сам придурок! — крикнула Гермиона ему вслед и обернулась к Тео, который всё ещё стоял полу-шатаясь после её рывка, моргая на неё широко раскрытыми глазами. — Прости. Ты в порядке? — Что это было? — пробормотал он, поворачивая голову вслед вспышке ярко-зелёного и оранжевого. — Велосипедист. Который едва тебя не сбил, — отрезала она и наконец отпустила его рубашку. — Мерлин, тебя что, никто не учил смотреть по сторонам, прежде чем выходить на дорогу? — Ну, мама умерла довольно рано, а отец маглов недолюбливал, так что я вообще не покидал волшебный мир до… примерно двух лет назад. И кареты заметить куда проще, чем… велосипедистов. — Тео пожал плечами, и она невольно поморщилась. Оба родителя мертвы. Один — преданный Пожиратель смерти. Скользкая тема. — Перестань играть в сироту, Тео. Ты не Поттер, — сухо бросила Пэнси, перебрасывая волосы через плечо. — И хватит болтать о волшебниках и маглах, постарайся хотя бы выглядеть естественно. Гермиона благоразумно промолчала о том, что — из всех троих — Пэнси меньше всего старалась слиться с толпой: её миди-платье буквально кричало Dior своим классическим узором, а лакированные лодочки чётко цокали по потрескавшемуся асфальту. Не говоря уже о солнцезащитных очках и сумке в тон — создавалось впечатление, будто она только что сошла с обложки какого-нибудь глянцевого журнала. По крайней мере Тео выглядел так, словно просто сбился с пути по дороге обратно в офис после крайне удачного делового ланча с важным клиентом — двух часов разговоров о финансах под дорогое шампанское. Он всё равно был чересчур наряден для кебабной, но, по крайней мере, ему не грозило ограбление — ни каким-нибудь самопровозглашённым уличным авторитетом с неудачной стрижкой, ни одной из чаек, кружащих возле мигающей неоновой вывески и готовых напасть на человека, пытающегося спокойно съесть картошку. Гермиона вздохнула, взяла Тео под руку, оглянулась в обе стороны и шагнула на дорогу, потянув его за собой, прежде чем он успел бы попасть под автобус. Она понадеялась, что у Пэнси хватит здравого смысла последовать за ними, и устало выдохнула, когда они наконец добрались до потёртого магазина. Тео резко остановился, с почти театральным ужасом разглядывая фасад здания. — Мы уверены, что здесь я не заработаю пищевое отравление? У них гигиенический рейтинг — две звезды, — он нахмурился, глядя на маленький листок, приклеенный к витрине. — Что такое гигиенический рейтинг? И из скольких звёзд? Трёх? Пяти? Десяти? — Из пяти, — отозвалась Гермиона. — Нужно же иногда жить на полную, Тео, — Пэнси поправила ремешок своей чёрной кожаной сумки так, словно готовилась к битве, и Гермиона лишь покачала головой и распахнула дверь. Та тихо скрипнула — звук почти утонул в музыке старого радиоприёмника и шипении мяса. В нос ударил запах чеснока, баранины и всего жареного сразу. Пэнси, несмотря на браваду, всё же настороженно взглянула на голую лампочку над головой, прежде чем последовать за Гермионой к стойке. — Это варварство, Гермиона. Я понимаю, маглы не так уж плохи и почти такие же, как мы, но… они что, не верят в тканевые салфетки? Или хотя бы в салфетки вообще? — Это кебабная, Пэнс. Не Le Gavroche, — Гермиона попыталась скрыть улыбку, но выходки слизеринцев почему-то казались скорее обаятельными, чем утомительными. — Мы здесь ради культурного опыта, — напомнил Тео, внезапно обнимая Пэнси за плечи и переводя взгляд на Гермиону. — Признак крайне дурного воспитания — позволять ведьме заказывать самой, но раз уж это твоя специализация, полагаю, я уступлю тебе. В этот раз. — Думаю, так будет лучше, — согласилась она, мысленно отмечая деталь о чистокровном этикете. За последние недели, с тех пор как Малфой решил… что именно он решил, она и сама до конца не понимала, он невольно многому её научил о скрытых правилах своего круга. Скучающий подросток за стойкой наконец оторвался от маленького устройства в руках — Game Boy, отметила Гермиона — и тяжело вздохнул, словно столкнулся с величайшей помехой в жизни. Но выражение его лица тут же оживилось, когда он заметил Пэнси. Разумеется. Бедняга. Пэнси была из тех ведьм, что одним своим существованием навсегда формируют чужие вкусы в партнёрах. Настоящий эффект Джессики Рэббит. И тут же поник, когда вперёд шагнула Гермиона, чтобы сделать заказ. Он бросил тоскливый взгляд на Пэнси, которая ответила ему лишь едва заметно приподнятой, идеально очерченной бровью, и Гермиона с лёгкой усмешкой наблюдала, как разочарование проступает на его лице. — Три дёнера с бараниной, классика. Большую порцию картошки и три банки газировки. С собой, — быстро перечислила она. Парень вяло застучал по кассе, украдкой поглядывая на Пэнси, и, слегка надув губы, назвал сумму. Тео шагнул вперёд прежде, чем Гермиона успела даже подумать о кошельке, вытащил из кармана изящную карточку и с видом победителя продемонстрировал её, но тут же замялся, не вполне понимая, что делать дальше. — Только наличные, — пробормотал продавец. Тео раздражённо моргнул, глядя на свою карту. Гермиона, в своей роли проводника по магловскому миру, решила вмешаться. Она достала кошелёк, вытащила несколько купюр — проследив, чтобы в спешке не сунуть галлеоны, перебирая мелочь, — и положила деньги на прилавок, велев продавцу оставить сдачу себе. Тот коротко кивнул — уже заметно дружелюбнее — и принялся за работу. — Урок первый о магловском мире: в крупных магазинах можно платить картой, но не в таких заведениях. Если идёшь есть туда, где нет тканевых салфеток, держи при себе фунты, — объяснила она заметно раздражённому Тео, который пробормотал что-то о том, что «переведёт ей на счёт». Очередная чистокровная привычка: не позволять женщинам платить — если судить по тому, что Пэнси даже не подумала потянуться к сумочке. Они терпеливо ждали, пока заказ будет готов. Тео небрежно опёрся о стойку, его внимание привлёк стенд с чупа-чупсами, пока Гермиона со вздохом не достала 50 пенсов, положила их на прилавок и кивнула ему — бери. — После еды, — предупредила она, когда он уже собирался сорвать обёртку со вкусом клубники со сливками, и Пэнси фыркнула, заметив его лёгкое недовольство. Наконец три дёнера, завернутые в фольгу, сложили в тонкий пластиковый пакет, за ними последовала коробка картошки и три газировки, покрытые каплями конденсата. Тео забрал пакет с ленивым кивком — в аристократических кругах это могло бы сойти за благодарность. Впрочем, продавец ничего не заметил, слишком увлечённый Пэнси, которая уже плавно вышла из магазина. Гермиона последовала за ней, поблагодарив Тео, когда он придержал для неё дверь. Они перешли улицу — не рискуя жизнью, потому что Тео на этот раз посмотрел в обе стороны, — и свернули в переулок, служивший точкой для аппарирования. И домом для популяции крыс. Прежде чем чайки успели хотя бы задуматься об атаке, ребята с хлопком исчезли и тут же возникли на скамейке с видом на Темзу. Достаточно далеко, чтобы их не донимал её тонкий, но неизбежный в летнюю жару запах. Банки и дёнеры раздали по рукам, для картошки сотворили столик, и Гермиона с улыбкой наблюдала, как оба слизеринца с опаской разворачивают свою еду. — Пахнет чесноком и депрессией, — пробормотала Пэнси. — Это просто Лондон, — Гермиона с приятным щелчком открыла баночку и сделала долгий глоток шипучки. — Считай это культурным погружением. Тео приподнял брови, но последовал её примеру. Сделал глоток — и издал удивлённый звук, затем быстро отпил ещё. И ещё. — Я всё равно думаю, что ты пытаешься нас убить, — произнёс он, заметив, что она за ним наблюдает, и, видимо, решив, что картошка безопаснее. Только после того как он съел одну, не рухнув замертво, он вновь посмотрел на дёнер. Гермиона пожала плечами, откусила свой и довольно промычала. Не так хорош, как после ночи веселья и приличной дозы алкоголя в крови, но всё равно вкусно. — Если бы я хотела, я бы предложила вам Red Bull, — сказала она, хотя, зная её удачу, Тео выжил бы и после этого — несмотря на то что это было бы серьёзным оскорблением его изнеженных аристократических вкусов. А она даже не хотела представлять, во что выльется его пристрастие к энергетикам. Пока Тео возился с лепёшкой, отгибая её и разглядывая месиво соуса и мяса с щедрым слоем овощей, Пэнси откусила аккуратный кусочек — с тем самым видом, с каким обычно приносят в жертву утончённые вкусовые сосочки. Наступила тишина. Она жевала. Проглотила. Сжала губы. И откусила снова. — Не могу поверить, — произнесла она из-за фольги и тут же сделала ещё один укус. Это окончательно убедило Тео. Он сдался и поднёс дёнер ко рту с той усталой решимостью, которую Гермиона ожидала бы увидеть у колдомедика, столкнувшегося с особенно мерзким проклятием. Он осторожно откусил. Затем увереннее. Его глаза едва заметно расширились, пока он жевал. — …Да чтоб тебя! — Я же говорила, — ухмыльнулась Гермиона и сосредоточилась на своём дёнере, пока оба слизеринца впали в прожорливую горячку. Или в её максимально возможную для них версию — без потери манер и стремительного поедания. Она наблюдала за ними, время от времени отправляя в рот картошку. — Я чувствую, будто должен быть наказан за то, что мне это нравится, — пробормотал Тео, слизывая с пальца чесночный соус. Пэнси коротко зыркнула на него, и между ними вновь воцарилась тишина. Они ели так, наблюдая, как чайки вдалеке преследуют ничего не подозревающих туристов на мосту. Их покой нарушал лишь тихий шелест листвы дерева у скамейки, укрывавшего их от солнца и от маглов, бродящих по небольшому парку. Их присутствия никто не замечал благодаря одному из множества заклинаний отвода глаз, стратегически наложенных по всему Лондону, чтобы волшебники могли наблюдать магловский мир, не становясь его частью — что Гермиона считала нелепым. Хотя временами это было удобно. Когда мимо них прошла женщина с детской коляской, Гермиона заметила, что малыш смотрит прямо на них — голубые глаза встретились с её взглядом с открытым любопытством. Будущий маглорождённый студент Хогвартса? Ни один из её спутников этого не заметил — оба были слишком заняты едой. Тео без труда доел свою и прикончил оставшуюся картошку, а Пэнси в конце концов капитулировала — как и Гермиона — и наколдовав себе салфетку, тщательно вытерла руки и обновила помаду. — Должна признать, у магловского мира есть свои плюсы, — вздохнула она. Тео нахмурился, наконец разворачивая свой леденец. — Значит, ни Дрейк, ни я не смогли убедить тебя, демонстрируя преимущества автомобилей, а это смогло? Дикость, — он откинулся на спинку скамейки, вытягивая длинные ноги. — Хотя сомневаюсь, что когда-нибудь захочу проводить в магловском мире много времени. Всё здесь такое… серое. А я предпочитаю роскошь. Гермиона не могла с этим поспорить. Исторические кварталы Лондона со своей архитектурой были очаровательны, но бетон и стекло ей тоже не особенно нравились. — К слову о роскоши, — вмешалась Пэнси. — Ты присоединишься к нам на благотворительном аукционе Мальсибера на следующей неделе? Гермиона моргнула. — На чём? Тео рядом с ней издал усталый стон. — Ох, это мероприятие. Зал, полный людей, которые делают вид, будто им небезразличны недофинансируемые учреждения, чтобы ненавязчиво продемонстрировать своё состояние другим богачам. — В этом и смысл высшего общества. И всего Сезона, — заметила Пэнси, и Гермиона насторожилась. — Сезона? — переспросила она, невольно представляя что-то из регентского романа. Ей действительно следовало перестать читать Джейн Остин. Хотя бы на время. И любовные романы в целом — особенно те, где на обложке женщины в корсетах и мужчины в исторических рубашках. — Сезона, дорогая. С большой буквы, — пояснила Пэнси. — Три месяца, наполненные раутами, ланчами, садовыми приёмами, балами и прочими светскими событиями. Тео кивнул, возвращая леденец в рот. — Самое захватывающее время года для скучающей аристократии. Особенно для тех, кто пытается выдать дочерей за последних подходящих волшебников, которые ещё не женились и не сбежали с континента, — добавил он. — Представь сафари по поиску мужа. — Ты хочешь сказать, что в двадцать первом веке такое всё ещё существует? Вроде… дебютанток? — Гермиона моргнула, не веря своим ушам. Чем вообще заняты чистокровные? Что дальше — язык цветов? Десятиступенчатые ухаживания, скоропалительная помолвка и брачные контракты? Никакого секса до свадьбы и лежать, думая об Англии? — В целом да. Хотя среди поколения войны это не особенно популярно, — Пэнси заправила прядь за ухо. — Мама пыталась уговорить меня участвовать, когда мне было двадцать, но передумала, когда я напилась и наложила сглаз на одного волшебника. — Я ходил на несколько мероприятий, когда мне исполнилось двадцать четыре, но мне не понравилось, когда меня окружали ведьмы на четыре года младше, — Тео покачал головой. — Зато мне некого было разочаровывать, в отличие от Дрейка или Пэнси. Люциус и Нарцисса были парой во время своего Сезона, и, насколько я знаю, они надеялись, что он получит от этого не меньше удовольствия. — Правда? — брови Гермионы поднялись, хотя удивляться было нечему. Малфои баснословно богаты, Блэки — тоже, неудивительно, что их союз вызвал переполох. — Говорят, он считал себя слишком хорошим для неё из-за скандала в её семье. Мама упоминала, что их ухаживание началось довольно… напряжённо. Он серьёзно её оскорбил, и когда она отвергла его, несмотря на своё шаткое положение, он воспринял это лично. Отец однажды подшучивал над ним, что тот по пояс в грязном озере доказывал ей свою преданность. Они спорили весь Сезон — и всё равно обручились к его концу. — Ох, — протянула она, обдумывая слова Тео и пытаясь представить мир, в котором балы дебютанток и вышитые визитные карточки не остались в прошлом, не существовали лишь в исторических фильмах или книгах той эпохи — или в современных романах, предпочитающих красивые платья разговорам об обоях с мышьяком и хлебе из мела. Юные ведьмы, падающие в обморок, волшебники, выражающие интерес цветочными композициями. Руководства по этикету, написанные исключительно ради того, чтобы заполучить хорошо обеспеченную невесту или состоятельного мужа. Она попыталась представить, как мистер Малфой протягивает руку в перчатке юной миссис Малфой, приглашая её на танец или… нет, вся эта картина казалась столь же неестественной, как если бы вообразить профессора Снейпа в розовой пижаме. Её воображение отказывалось сотрудничать. И, вероятно, к лучшему — ей вовсе не хотелось оскорблять его память подобными образами. К тому же… мысль вдруг резко оборвалась. — То есть Малфой тоже не участвовал? — Разумеется, нет, — Тео странно на неё посмотрел. — Я же сказал: те, кого затронула война, не участвовали. Но младшие поколения начинают снова. Сейчас в моде традиции. Посмотрим, придётся ли нам отбиваться от поклонников, когда у нас появятся дети. Гермиона взглянула на него с любопытством, почти ожидая насмешливой ухмылки. Но он просто перекатывал леденец во рту, следя взглядом за группой мужчин в костюмах. Он говорил совершенно серьёзно. — Ты говоришь так, будто это уже решено. Дети, брак… наследники. — А разве нет? По крайней мере для меня? — он не смотрел на неё. — Нас воспитывали с мыслью, что это не совсем выбор. Скорее… этап. Стадия. Ты учишься, тебя вводят в семейное дело, ты утверждаешь своё положение в обществе, а затем женишься. Желательно — стратегически. А потом продолжаешь род. — Он наконец повернулся к ней. — Таков порядок. Строить наследие. Фамилии сами себя не сохраняют, Гермиона. — Тебе это не кажется… удушающим? Когда твою жизнь расписывают заранее? — спросила она. Он легко пожал плечами. — Не особо. Это традиция. И маглы идут похожим путём, разве нет? Брак, дети. Просто в нашем мире в избранных кругах правил гораздо больше. И это работает. Посмотри на Люциуса и Нарциссу — кто не хотел бы такой любви? Гермиона моргнула. Она совсем не ожидала, что он приведёт их в качестве романтического примера. Но она смутно помнила, как они выглядели после Битвы за Хогвартс: избитые, покрытые пылью, измождённые. И всё же она помнила, как Малфой сидел между ними, а мистер Малфой осторожно держал миссис Малфой за руку, накинув ей на плечи свой плащ. — Они счастливы. Едины. Преданы до самого основания. Отданы друг другу так же, как были мои родители. Отец оплакивал мать каждый день после её смерти. Я её не помню, но помню, как он о ней говорил. От чего отказался ради неё. И что даже не думал жениться снова. — Тео устало улыбнулся. — Я могу представить, как ты на них смотришь. Мой отец был Пожирателем смерти. И Люциус тоже. Но… это никогда не мешало им быть любящими родителями и преданными супругами. Люди могут творить или поддерживать отвратительные вещи — и при этом безусловно любить свою семью. — Знаю, — вздохнула Гермиона. — Думаю, твой взгляд на жизнь вполне разумен. В конце концов, в чём-то она его разделяла. Она хотела замужества, хотела детей. Двух — как минимум. Не больше трёх. Хотя, с подходящим партнёром — может, и четырёх. Магия, насколько она читала, значительно облегчала беременность. — Не делай такой удивлённый вид, — лениво протянул Тео. — То, что я Нотт, ещё не значит, что я мечтаю жить в готическом особняке и пытать маглов в подвале. Особняк, впрочем, я оставлю. — Это он сейчас так говорит, — вмешалась Пэнси. — Подожди, пока у него не появится подросток, который в приступе бунта проклянёт семейный гобелен. — Ты говоришь так, будто я не собираюсь воспитать язвительного и мятежного наследника, — невозмутимо ответил Тео и вновь повернулся к Гермионе. — А ты? Чего хочет маглорождённая ведьма? Я не могу представить тебя домохозяйкой. — Нет, — Гермиона знала, что этого ей будет недостаточно, хотя мысль о детях её привлекала. Со временем. — Но я хочу этого. Брак и детей. Не потому, что так принято или ожидается, а из-за партнёра, с которым я смогу это представить. Невольно в её сознании вспыхнули серебристые глаза и светлые волосы. Маленькая девочка, держащая отца за руку; светлые кудри растрёпаны ветром, подбородок упрямо вздёрнут — черта матери, хотя сама она явно пошла в отца. Его лицо было наполовину скрыто, но Гермиона знала, кто это. Чувствовала это каждой клеткой. Это было не впервые. Девочка и её отец — образ, который с того дня в библиотеке почти каждую ночь пробирался в её сны. Словно подсознание уже ухватилось за возможное будущее и отказывалось его отпускать. Только на этот раз картина изменилась. Из-за складок идеально выглаженных брюк отца выглянуло ещё одно лицо. Волосы темнее, чем у сестры, серебряные глаза — более нерешительные. Будто он ещё не решил, станет ли частью этого видения. Он спрятался — и снова осторожно посмотрел на неё. Она моргнула, и образ рассыпался, как пыль. — Так что насчёт аукциона… — начала Пэнси, и Гермиону внезапно кольнуло предчувствие. — Я ведь не могу отказаться, да? — почему-то у неё появилось мрачное ощущение, что, сводив их за дёнером, она подписалась как минимум на двух слизеринцев в своём будущем. — Нет, не можешь.

***

Конец мая. Поместье Мальсиберов Гермиона чуть откинула голову назад, позволяя Пэнси увести её глубже в поместье. Её шаги едва слышно отдавались по мраморному полу, взгляд скользил по выставленной напоказ роскоши. Глубокие оттенки бронзы и слоновой кости, тёмная деревянная мебель, тяжёлые драпировки, бесчисленные холсты в массивных рамах. Картина достатка, отсылающая к иной эпохе и болезненно напоминающая ей, что она здесь чужая — в мире, которым правят богатство, родословная и статус чистоты крови. То, что присутствующие называли частной резиденцией, домом, в магловском мире стало бы музеем или туристической достопримечательностью — открытым для публики и содержимым на налоги. — Как… любопытно, — пробормотала она, задержав взгляд на люстре из зачарованных стеклянных лиц с повязками на глазах. Пэнси тихо хмыкнула в знак согласия. — Мальсиберы всегда любили производить впечатление. Их эстетика очень… как бы это сказать? Агрессивно баронская, с театральным размахом. У них особая слабость к символизму, особенно философскому. Юстиция, Платон — всё что угодно. Я рада, что Паркинсоны всегда предпочитали сдержанную элегантность вместо… вот этого. — У всех домов есть… тема? — поинтересовалась Гермиона, вспоминая своё короткое пребывание в Малфой-Мэноре и редкие приёмы в других поместьях. Был ли Малфой-Мэнор одой Слизерину? — У большинства старых семей — да. Всё крутится вокруг идентичности и наследия, — Пэнси равнодушно скользнула взглядом по бронзовому бюсту Сократа, установленному между двумя массивными урнами. Пустыми, надеялась Гермиона. Хотя, зная эксцентричность чистокровных, там вполне могли храниться чьи-то предки. — У Малфоев — это нечто вроде императорского Рима в сочетании с Францией шестнадцатого века и щепоткой слизеринского зелёного. Поместье Ноттов — сдержанная готика: тёмное дерево, скрытые коридоры и общее ощущение, будто его строила семья со странной тягой к… необычному. — А у Блэков? — Гермиона попыталась вспомнить, какой замысел мог стоять за Гриммо, но не преуспела. Ода кровной магии и паразитам? — Королевская тема, разумеется, — Пэнси вздохнула с ноткой ностальгии. — Та, какую встретишь только в сказках или приятных снах. Очень по-французски. Они любят подчёркивать свои связи с континентом и дома говорят исключительно по-французски. — Королевская? — Гермиона сморщила нос, позволяя Пэнси вести их дальше, следуя за несколькими гостями. — Последнее, с чем я ассоциировала бы Гриммо, — это королевская роскошь. — Гриммо? — Пэнси бросила на неё слегка оскорблённый взгляд. — Мерлин, нет. Это не главный дом Блэков. Это боковая ветвь — линия Сириуса Второго. Изначально именно он должен был унаследовать основное поместье, но из-за его… нестабильности всё перешло к младшему брату, Сигнусу Второму. Сириусу досталось Гриммо. Потом дом перешёл к Ориону, затем к тому Сириусу, которого ты знаешь, а он оставил его Поттеру. А богатство главной линии, политическое влияние и статус перешли к Сигнусу Третьему — отцу Нарциссы. А затем к ней, ведь она — последняя из Блэков. Гермиона попыталась вспомнить гобелен в доме на Гриммо — в конце линии Сигнуса действительно значился Малфой. — Значит, у них есть настоящая родовая резиденция? — Да, тебе бы её увидеть. Всё это золото, слоновая кость, зачарованные люстры, шёлковые гобелены и бесконечные розовые сады. В Британии нет ничего подобного. Дом построен так, будто мир обязан склониться, переступив порог. И он склоняется, — на её губах мелькнула лёгкая усмешка. — Я всерьёз подумывала выйти за Драко хотя бы ради поместья. Гермиона не успела решить, шутит ли Пэнси или говорит серьёзно, потому что они прошли через высокий арочный проём в зал, превращённый в аукционное пространство. Ряды идеально выровненных кресел, обитых тёмно-бронзовым бархатом, перекликались с потускневшим величием зала. Возвышение служило сценой для аукциониста; на нём две ведьмы в элегантных, но неброских платьях проверяли каталоги и перекладывали свитки пергамента. Вдоль стены стояли стеклянные витрины с различными предметами, а за ними широкая двустворчатая дверь вела в соседнее помещение, где Гермиона успела заметить новую экспозицию. Небольшие группы уже начали собираться у витрин, где ведьмы в элегантных платьях и волшебники в безупречно скроенных костюмах негромко оценивали выставленные предметы. Взгляд Гермионы скользнул по залу — и замер. Не заметить Малфоя было почти невозможно. Даже среди моря идеально сидящих костюмов он выделялся. Возможно, дело было в едва заметной серебряной вышивке по краю мантии, в безукоризненно прямой осанке, подчёркивающей рост, или в светлых волосах. А может, в том, что рядом стояли Забини и Тео — почти столь же привлекательные, как и он. Все трое выглядели точь-в-точь как аристократы волшебного мира. Это было несправедливо. Но это не отвлекло её от того факта, что она не видела его с ужина в его таунхаусе. После которого поцеловала его в щёку. Случайно. — Ты пялишься, — пробормотала Пэнси. — Впрочем, не осуждаю. Драко очень идёт костюм. — Я не пялилась! — слишком поспешно возразила Гермиона. — Пялилась, — её рука скользнула под локоть Гермионы с обманчивой лёгкостью, не оставлявшей места для возражений. И уже в следующий миг Пэнси тянула её через зал — прямо к мужчине, который преследовал её сны — и дневные мечты — как самый надоедливый из вредителей. — Смотрите, кого я привела! — воскликнула она, едва они оказались в пределах слышимости, и Гермиона почти ожидала, что её представят как главный лот вечера. — Грейнджер. — На губах Забини дрогнула вежливая улыбка, а Тео широко просиял. — Ты всё-таки пришла! Не думал, что Пэнси сумеет тебя уговорить. Она тебе угрожала, да? — его голос стал тише. — Если понадобится спасение, моргни дважды, и я выведу тебя через чёрный ход. — Как остроумно, — протянула Пэнси. Но Гермиона едва слышала — всё её внимание было приковано к Малфою. Его глаза слегка расширились, когда он её заметил, а затем по высоким скулам скользнул лёгкий румянец, коснувшийся и кончиков ушей. Значит, он тоже не забыл. — Грейнджер, — он чуть склонил голову в коротком поклоне, который всякий раз заставлял её чувствовать, будто в ответ следует сделать реверанс. Чего она, разумеется, никогда не сделала бы. — Малфой, — почему её голос звучал так слабо? И почему щёки внезапно запылали? Он наверняка это заметил — ведь продолжал смотреть на неё. Почему он так смотрит? Неужели… неужели она успела его шокировать своей дерзостью? Нет, вряд ли. Или он считает её распутницей после того инцидента на лодке, о котором она поклялась больше никогда не думать? Прежде чем она успела склониться к одному из вариантов, Забини вмешался: — Аукцион начнётся через полчаса, стоит осмотреть лоты заранее. — Какой ты нетерпеливый. Это из-за того раза, когда ты потратил двадцать тысяч галлеонов на пару зачарованных запонок? И только потом понял, что по ошибке сделал ставку на янтарные, а не на рубиновые? — Я бы предпочёл не вспоминать об этом, Пэнс, — неохотно проворчал Забини, вызвав смешок у Тео с Пэнси, прежде чем все трое направились к следующей витрине. Оставив Гермиону с Малфоем. Который по-прежнему на неё смотрел. Этими тревожно серебристыми глазами. Они точно зачарованы. И она ничуть не удивилась бы, если бы он наложил такое же заклинание и на их дочь. И вот опять — маленькая девочка с широко распахнутыми, любопытными глазами, держащая Малфоя за руку и улыбающаяся ему. Той же улыбкой, что она уже видела на его лице. Нет. Она не позволит мыслям снова свернуть на эту дорогу. Она даже не станет допускать возможности будущего, в котором решила завести детей с чёртовым Драко Малфоем. Абсурдная мысль — предполагать, что существует мир, где она вообще способна его рассматривать. И его род, одержимый богатством, статусом и устаревшими традициями. Всё это — всего лишь навязчивая фантазия, которая не исчезает, потому что она упорно отрицает её. Стоит лишь сесть и честно разобраться, что породило эти… видения, — и она избавится от них. И от слишком реалистичного будущего, в котором, судя по тому мальчику, увиденному несколько дней назад, она, похоже, спала с Драко. И не один раз. Хотя она мимоходом подумала, что ведьме было бы трудно ограничиться одним ребёнком от него. У него те самые гены, из которых получаются по-настоящему очаровательные дети, — такие, что легко убедят жену согласиться «ещё на одного». А потом ещё. И ещё. Она всегда считала, что двух детей ей вполне достаточно. Но легко могла представить троих. Или четверых, если они будут столь же прелестны, как их дочь. И… Нет! Каким бы идеальным ни был его подбородок, какой бы силой он ни обладал — а в этом она убедилась ещё два года назад на дуэли Визенгамота, когда сотрудники Министерства решили помериться силами с аврорами, и Малфой размёл большинство, прежде чем элегантно отказаться от поединка с Гарри, — она не поддастся соблазну мысли о совершенных детях. Возьми себя в руки! Она одёрнула себя и натянула улыбку. — Ты собираешься делать ставки? — спросила Гермиона. Малфой на мгновение выглядел сбитым с толку её внезапным вопросом, но затем улыбнулся — едва заметно. И от этой улыбки её сердце пропустило удар. Чёрт! — В каталоге было несколько предметов, которые меня заинтересовали, — произнёс он, бросив взгляд в сторону друзей. Или теперь уже их друзей, если учесть, что Гермиона сама водила Тео и Пэнси знакомиться с магловской кухней? Это что, как с бездомным котом — один раз покормила, и теперь они мои слизеринцы? — Не хочешь… составить мне компанию? Я бы осмотрел их до начала торгов. Ох. — Да, звучит… приятно, — решила она, прежде чем успела передумать. Всё дело в этой проклятой улыбке. В той самой, которая очаровывала половину Министерства и к которой, как ей казалось, у неё иммунитет. Малфой снова чуть склонил голову и — Мерлин — предложил ей руку. Словно они оказались в одном из тех романов эпохи Регентства. Гермиона замешкалась всего на секунду, но прежде, чем здравый смысл успел напомнить, что находиться так близко к Драко Малфою — плохая идея, особенно учитывая, как всё между ними обостряется от каждого мимолётного прикосновения, она уже положила ладонь на сгиб его локтя. Пальцы легко коснулись мягкой чёрной ткани костюма. И невозможно было не чувствовать его тепло — даже сквозь слои ткани, словно оно просачивалось прямо в кожу. Так же невозможно было игнорировать едва уловимый аромат одеколона. Гермиона ненавидела то, насколько это было приятно — идти рядом с ним, ощущая, как он замедляет шаг, подстраиваясь под её темп, заметно замедленный каблуками. Самое худшее — как естественно всё это ощущалось. Будто её место — рядом с ним, так же как его — рядом с ней. Будто они уже делали это бесчисленное количество раз, прогуливаясь по старым поместьям и оценивая редкие лоты. Он так же будет идти с женой? Вести её по садам Малфой-Мэнора? Сопровождать на приёмах, балах и званых ужинах, участвуя в Сезоне, как это называют Пэнси и Тео? Идеальный волшебник высшего общества. Светловолосая красавица из богатой семьи с родословной длиннее, чем у самой королевы? Нелепо. С чего меня это вообще волнует? — Начало девятнадцатого века, — внезапно произнёс Малфой, чуть наклоняясь вперёд, чтобы рассмотреть кобуру для палочки в форме змея, оплетённую тонкой серебряной филигранью. В застёжке поблёскивал лунный камень. — Работа швейцарского мастера. В подкладку вплетено заклинание, не позволяющее призвать палочку никому, кроме владельца. Гермиона моргнула, глядя на витрину. — Очень… по-слизерински. — Пожалуй, было бы немного эксцентрично делать ставку на неё, учитывая, что это заставило бы нашу семью выглядеть чрезмерно увлечённой змеями, — признал Малфой, вскинув бровь, заметив её недоверчивый взгляд. — Малфой, у твоего отца набалдашник палочки в виде змеиной головы. Он носит броши со змеями. Я уверена, что у него даже бельё вышито змеями, — она слегка покачала головой. — Думаю, переживать о том, не слишком ли ваша семья увлечена змеями, уже поздно. — Возможно, ты права, — сухо усмехнулся он и мягко повёл её к более крупной витрине, густо опутанной защитными чарами. Гермиона ощущала, как магия пульсирует, отзываясь в ней самой, удерживая на месте безобидный на вид набор маленьких стеклянных флаконов, разложенных веером на чёрном бархате. В каждом — жидкость своего цвета, медленно движущаяся внутри. — Часть коллекции Измер. Алхимик конца семнадцатого века. Полный комплект состоит из тринадцати флаконов, но за столетия их разделили. У меня уже есть четыре. — И ты собираешься собрать остальные? — поинтересовалась Гермиона, хотя ей хотелось покачать головой при мысли о состоянии, которое придётся потратить на чисто декоративную вещь. — Да, — просто ответил он и повёл её к следующей витрине. И к следующей. И к ещё одной. Они перешли из аукционного зала в соседний, и Малфой указывал на предметы, попавшие в его список желаемых приобретений. Ожерелье. Веер, якобы принадлежавший ведьме, жившей в Версале во времена Короля-Солнца. Безделушка, не представлявшая, по мнению Гермионы, особой ценности. Коллекция книг. Он рассказывал историю каждого предмета — иногда довольно мрачную, — и Гермиона с удивлением ловила себя на том, что… заслушивается. Должно быть, всё дело в его мягком, аристократическом голосе. Когда они подошли к очередным дверям, Гермиона замедлила шаг, но Малфой уверенно распахнул их, открывая небольшую комнату. — Эти лоты не предназначены для осмотра до начала торгов, но мне сделали исключение. Она вскинула бровь, однако позволила ему провести себя внутрь. Её шаги замедлились, когда она увидела экспонаты. Оформление здесь было куда более изысканным, а предметы скрывались под слоями защитных рун. Антикварная шахматная доска из обсидиана и кости — не уточнялось, чьей именно. Серебряный чайный сервиз. Идеально сохранившаяся шкура василиска, сложенная так, будто её забыли после стирки. Но были и более крупные вещи: виолончель, кушетка, комод. Всё, судя по виду, создано столетия назад. — Полагаю, фамилия Малфой открывает двери, — заметила Гермиона, убирая руку с его локтя, чтобы ближе рассмотреть шахматную доску. — Лишь отчасти. Моя связь — по материнской линии. Моя тётя… по крайней мере, я так её называю, была Розье до замужества с Мальсибером, и приходилась кузиной моей матери, — Малфой пожал плечами, а Гермиона замерла, пытаясь выстроить родственные связи. — Кто тогда владеет поместьем? Насколько я помню, последний Мальсибер снова в Азкабане. — Она читала это имя в списке Пожирателей смерти, сбежавших из Азкабана на пятом курсе. И в открытых архивах, которые просматривала, пытаясь больше узнать о ближайшем круге Тома Реддла. До встречи с ним в Отделе Тайн и Битвы за Хогвартс. В памяти всплыл высокий, худощавый мужчина с золотистыми волосами. — Один Мальсибер в Азкабане. Кузен главы рода, схваченный после окончания войны. Глава семьи покинул Британию, когда Волдеморт исчез после Первой войны — ещё до того, как власти узнали о его связях. Он выбрал жизнь во Франции, хотя ненадолго перебрался восточнее, когда Волдеморт вернулся, не желая вновь служить ему, — Малфой отошёл от шахмат к витрине с полным набором зубов феи. — Стоит ему снова ступить на британскую землю — его арестуют. Но его жена и сын часто навещают моих родителей. Гермиона моргнула, глядя на Малфоя, и с усилием проглотила возмущение, вызванное его почти будничным упоминанием Пожирателей смерти, избежавших наказания после первой войны. Будто они не совершали чудовищных преступлений. Да, некоторых схватили и отправили в Азкабан, но складывалось впечатление, что большинство так и не понесли последствий. Малфои. Нотты. Эйвери. Теперь и Мальсибер. Члены ближайшего круга Волдеморта. Почти все ссылались на Империус. И всё же вернулись к нему, когда он возродился — пусть и скорее из страха, чем по убеждению. — Какой он? — тихо спросила она, и Малфой удивлённо взглянул на неё. — Мальсибер. Я слышала, как кто-то говорил, что его чувство юмора… зловещее. Брови Малфоя чуть нахмурились. — Полагаю, кто-то мог бы так его воспринимать. Всё-таки он был Пожирателем смерти. Но… человек, которого знаю я, сильно отличается от этого образа. Мама часто возила меня во Францию в детстве, навещать их. Он всегда был ко мне добр, хоть и сдержан. Не из тех, кто повышает голос или произносит громкие речи. Он много читает, в основном философию, — на губах мелькнула ироничная улыбка. — Кажется, мне было десять, когда он впервые дал мне «Государство». — Это многое объясняет, — пробормотала Гермиона, вспомнив люстру. Малфой тихо рассмеялся. — Пожалуй. Я всегда считал его странной парой для моей тёти. Она импульсивна и романтична. Не тот тип, кого обычно сочетают с человеком, проводящим половину дня в кресле в компании Канта или Цицерона. Но она его обожает, а он не способен ей отказать, так что… Гермиона попыталась представить человека, разделявшего взгляды Волдеморта, который при этом потакает прихотям своей жизнерадостной жены, — и не смогла. Малфой, похоже, заметил, как она сжала губы, и мягко пожал плечами. — Люди… многослойны. И сложны. Редко встретишь того, кто совсем не способен на любовь и доброту — какими бы ни были его поступки. Насколько я видел и слышал, даже самые жестокие сторонники Волдеморта были безусловно преданны и любящи по отношению к своим семьям, — Малфой отвёл взгляд, будто не мог смотреть ей в глаза. — Я знаю, что Беллатриса сделала с тобой, и ничто этого не оправдывает. Ни её, ни меня, стоявшего рядом и ничего не сделавшего. Я знаю и о её поступках в первую войну. И всё же у моей матери есть целый альбом с фотографиями, где Белла держит меня младенцем. И одеяло, которое она вышила для меня. Сердце Гермионы сжалось при воспоминании о темноволосой ведьме и её визгливом смехе. О том, как заклятие Круциатус рвало её нервы. О собственных криках, отражающихся от высокого потолка. Ей было трудно представить ту женщину с младенцем на руках. Мягкую улыбку. Как она вышивает одеяло для новорождённого племянника, навещает уставшую сестру, оправляющуюся после родов. Но ведь она и Люциуса Малфоя никогда не считала способным на нежность — пока Пэнси и Тео не упомянули об этом почти между делом. Как и Нарциссу Малфой, которая, так отчаянно желая узнать, жив ли её сын, всё же осмелилась солгать Волдеморту. Малфой был прав. Люди сложны. Противоречивы. И способны проявлять нежность к одним, одновременно отказывая другим в праве на жизнь. Она отпустила нижнюю губу, которую прикусила, надеясь, что не забыла обновить чары, защищающие помаду, и повернулась к Малфою. Его взгляд был прикован к витрине перед ним, руки сложены за спиной. Плечи напряжены. — Ты знаешь, что я не виню тебя за то, что произошло в поместье? — тихо сказала она. Он резко повернул голову, его глаза искали её взгляд. — Мы были детьми. И будь всё наоборот… если бы мне пришлось выбирать между однокурсником, которого я терпеть не могла, и своей семьёй — я бы тоже не вмешалась. Не если бы это поставило их под угрозу. Его губы приоткрылись, но слова так и не прозвучали. — Ты не накладывал заклятие, — добавила Гермиона уже твёрже. — И, насколько я помню, ты не получал от этого удовольствия. Нет, не получал. Хотя тогда её внимание было приковано к безумной женщине над ней — с палочкой и ножом, — она всё же помнила Малфоя, съёжившегося у камина, с гримасой боли на лице, и слезящимися глазами. Это не было зрелищем жестокого Пожирателя смерти, наслаждающегося её мучениями. Это был испуганный сын, ставший заложником наследия, которого не выбирал. — К тому же, — она отвернулась, проходя мимо витрин и проводя пальцами по спинке кушетки, — я давно тебя за это простила. Терапия в этом помогла. По крайней мере частично. Молча она прошла мимо виолончели и остановилась, заметив рояль, гордо стоящий у окон. Он был почти вызывающе прекрасен — перламутрово-белый, с золотыми акцентами, притягивающий взгляд. Она подошла ближе, затаив дыхание, когда увидела изящную фреску на внутренней стороне поднятой крышки. Мифологическая сцена в мягких пастельных тонах и сияющей позолоте: музы в облаках, прорисованные с поразительной тщательностью. — Оригинал Вильгельмины Альбрехт. Ведьма из Австрии, посвятившая себя созданию инструментов в конце восемнадцатого века. Это один из двенадцати роялей и считается её главным произведением. Он был изготовлен для её внучки — выдающегося композитора — и продан после её смерти, когда семья столкнулась с финансовыми трудностями, — Малфой незаметно оказался рядом, его взгляд был устремлён на инструмент. — Он… прекрасен, — тихо произнесла Гермиона, и её пальцы невольно потянулись к гладкой поверхности клавиш из слоновой кости. — Несомненно, — Малфой взглянул на неё. — Ты умеешь играть? — Почти нет, — в голосе прозвучала едва уловимая грусть. — Мама играла и пыталась учить меня, когда я была маленькой, но… я всегда предпочитала книги, а позже — магию. Жаль, что не продолжила. А ты? — В наших кругах всестороннее образование в области искусств считается обязательным, — усмехнулся Малфой. — Человек, не умеющий играть хотя бы на двух инструментах — редкость. Фортепиано — популярный выбор. Хотя… я мог бы научить тебя, если захочешь. — Что? — она моргнула, предложение застало её врасплох. — Я мог бы научить тебя, если хочешь, — повторил он с лёгкой, чуть неуверенной улыбкой. И её предательский мозг немедленно уцепился за эти слова, наполняя сознание нелепыми, навязчивыми и яркими картинами. Она сидит рядом с ним на узкой скамье, слишком близко, чтобы это выглядело прилично. Его голос низко звучит у самого уха, тёплое дыхание касается щеки, когда он наклоняется поправить её осанку. Его рука мягко касается её пальцев, направляя их по клавишам. Лёгкое, почти невесомое прикосновение, от которого невозможно отмахнуться. Тепло его бедра рядом, аромат одеколона, ощущение… Гермиона поспешно задвинула фантазию в самый дальний ящик сознания, где уже хранились все остальные внезапные видения с участием Малфоя. — Это займёт всего минуту, — пообещал он, и она нахмурилась. — Ты либо чересчур уверен в моих способностях, либо в своих педагогических талантах, — протянула она, и его улыбка стала шире. — Ты сомневаешься во мне? Или в себе? Вызов заставил её поджать губы. — Ладно. Когда и где? У него наверняка стоит не один рояль в Малфой-Мэноре. И в его таунхаусе. — Зачем ждать, если у нас прямо здесь есть превосходный инструмент? — Малфой кивнул на рояль так, будто мысль позволить ей стучать по клавишам была совершенно естественной, а не кощунственной. Гермиона широко раскрыла глаза. — Ты же не всерьёз думаешь, что я к нему прикоснусь. — Это рояль, Грейнджер. Он создан для того, чтобы к нему прикасались, — усмехнулся он, проводя пальцем по золотым узорам. Что было крайне опасно для её сердца. И для рассудка — потому что воображение тут же попыталось представить его пальцы, скользящие где-то ещё, ищущие… Нет. — Это антиквариат! И я даже ноты читать не умею! — возмутилась она, но, похоже, это его не остановило. — Легко исправимо, — слишком беспечно заметил Малфой для человека, который собирался позволить ведьме без музыкальной подготовки осквернить столь редкий инструмент. — Или ты хочешь сказать, что Гермиона Грейнджер позволяет себе быть поверженной недостатком знаний? Её челюсть сжалась, глаза сузились. На мгновение она всерьёз намеревалась проигнорировать вызов, но, разумеется, проиграла самой себе и осторожно обошла рояль, опускаясь на скамью. — Если я что-нибудь сломаю, платить будешь ты. Это твоя идея, и я не собираюсь оставаться в долгу до конца жизни. — Разумеется, — согласился Малфой и… Сел рядом с ней. На скамью. Она магически расширилась, чтобы никто из них не оказался на полу, но явно не настолько, чтобы его бедро не прижималось к её. О Мерлин. Как теперь сосредоточиться? Когда он… — Тебе придётся к нему прикоснуться, если хочешь играть, Грейнджер, — произнёс он тихо. Эта интонация мгновенно породила слишком яркие образы других ситуаций, в которых он мог бы произнести те же слова. С куда меньшим количеством одежды. И, возможно, кроватью. Его губы у её шеи. Его руки, скользящие вверх, ладони, накрывающие грудь, большой палец медленно обводит… Её воображение сменило декорации: он на кушетке, похожей на ту, что стояла всего в нескольких шагах, она у него на коленях, его рука ведёт её ладонь ниже, настойчиво, медленно… Я хочу, чтобы он довёл меня до оргазма прямо на этом рояле. Мысль прозвучала в голове так громко, что ей на мгновение показалось, будто он мог её услышать. Пальцы дёрнулись на гладких прохладных клавишах, извлекая недовольный звук. — Вот поэтому мне и не стоит к нему прикасаться. Она уже собиралась убрать руки, но Малфой тихо цокнул языком. — Ну же, Грейнджер. — В его голосе была странная… терпеливость, от которой её плечи одновременно напряглись и расслабились. — Покажи, что умеешь. Гермиона бросила на него долгий предупреждающий взгляд, но его бедро по-прежнему касалось её, а голос будто обвивался вокруг позвоночника, и сил сопротивляться не осталось. Она глубоко вдохнула, расположила пальцы на клавишах в положении, которое смутно помнила, и нажала. Поморщилась. Поправила руки. Снова. Ещё раз — пока аккорд не прозвучал верно. Пальцы перешли к следующей позиции, неуверенно пробираясь сквозь мелодию единственной пьесы, которую она когда-то пыталась выучить, прежде чем предпочла чтение под деревом урокам музыки. Снова фальшь. Она покачала головой, не желая продолжать позориться. — Это кощунство. Малфой негромко хмыкнул, явно не разделяя её тревоги. — Достань палочку, Грейнджер, — сказал он, к её удивлению уже крутя свою между длинными бледными пальцами. — Зачем? — Потому что она тебе понадобится. Он не стал ничего пояснять, и Гермиона на мгновение всерьёз задумалась, не встать ли и не уйти. Но любопытство взяло верх. Да и Тео с Пэнси были не так уж плохи — почему бы не дать Малфою шанс? Им всё равно придётся найти общий язык — если дело когда-нибудь дойдёт до того, чтобы у них родилась дочь. Нет. — Если ты заставишь меня превратить этот рояль в разумное существо, поющее сонеты, я уйду, — предупредила она, но всё же вынула палочку из скрытого кармана в складках юбки. Гладкое дерево привычно легло в ладонь. — Меньшего я и не ожидал, — в его голосе прозвучала едва заметная усмешка. Он поднял свою палочку. — Движение немного сложное. Круг по часовой стрелке, затем вертикальная восьмёрка и резкий взмах вверх. После — спираль треугольником внутрь и завершающая дуга наружу. Он медленно показал каждый элемент, и Гермиона повторила. Снова. И снова. Пока движения не стали свободными и точными. — Заклинание называется Праэстиджио. Слог «сти» — опорный. «Дж» произноси мягко, — пояснил он. — Праэстиджио. — Праэстиджио, — эхом повторила Гермиона и произнесла ещё раз. — Что оно делает? — Считай это сюрпризом, — Малфой кивнул на её палочку. — Положи одну руку на рояль и попробуй. Не стоит. Совершенно точно не стоит. Но это была магия. Незнакомая магия. И устоять перед ней она не могла. Пальцы крепче сжали палочку. Резкий взмах. — Праэстиджио. Слово слетело с губ, в кончиках пальцев на мгновение защекотало — и ощущение исчезло. Ничего не произошло. Разочаровывающе. — Всё, — подтвердил Малфой, совершенно не прояснив ситуацию. — Теперь играй. — Малфой… — Просто играй, Грейнджер, — тихо рассмеялся он. Она со вздохом положила палочку на крышку рояля. Пальцы вновь легли на клавиши. И её руки скользнули по ним с уверенностью человека, игравшего десятилетиями, извлекая каждую ноту без единой ошибки. Она резко отдёрнула руки, уставившись на них в изумлении. — Как… Её взгляд метнулся к Малфою. Он смотрел на неё с тёплой улыбкой. — Заклинание, — небрежно пояснил он, будто только что не научил её магии, превращающей в концертную пианистку за минуту. — Мгновенное и постоянное владение любым навыком. Кроме магии. Инструменты, языки, живопись. Шахматы, танцы… всё, чему можно научиться. — Я никогда не слышала о таком заклинании, — тихо произнесла Гермиона. Она бы запомнила. Заклинание подобного рода — даже если не применимо к магии — не из тех, что остаются без внимания волшебного мира. — Я и не рассчитывал, что ты слышала. Это… — он на мгновение замялся. — Одно из творений Волдеморта. Её рот приоткрылся, мысли закружились. Она знала, насколько он был могущественен. Насколько гениален. Как понимал и подчинял себе магию, как никто другой, — сумел освоить полёт без опоры и создал крестраж ещё подростком. Но почему-то ей никогда не приходило в голову, что он мог создать что-то, не предназначенное для вреда. — И он научил тебя? — тихо спросила она. Малфой пожал плечами. — Некоторое время он меня выделял. Или делал вид. И обучил нескольким своим изобретениям. Это — одно из немногих, что можно использовать не для причинения боли, — его улыбка была… почти печальной. — Прости, я должен был сразу сказать, что заклинание его. — Нет, — поспешно возразила Гермиона. — Это не важно. То есть… может, и важно, но… то, что его создал Волдеморт и, возможно, использовал в эгоистичных целях, не делает само заклинание злом. Им можно создать нечто прекрасное. То, что приносит радость. Малфой медленно кивнул. На его лице мелькнуло облегчение, и он подарил ей лёгкую улыбку, на которую она не смогла не ответить. — Только держи его в секрете. И не злоупотребляй, — предупредил он и улыбнулся, когда она скептически приподняла бровь. — Побочных эффектов нет, но слишком велик соблазн просто… взмахнуть палочкой и овладеть всем на свете. А это лишает кое-чего важного. Учёбы. Ошибок. Удовольствия от того, что наконец получилось. Хотя признаюсь, я применял его чаще, чем следовало бы. — Не буду, — пообещала она. Он бросил на неё сомневающийся взгляд, и она слегка пожала плечами. — Ну… разве что для пары языков. Или десяти. Он тихо рассмеялся, поднялся со скамьи — и в соседнем зале прозвенел колокольчик, возвещая начало аукциона. — Идём? — он снова предложил ей руку. На этот раз Гермиона не колебалась. Она легко скользнула рядом, словно её место действительно было там. И по какой-то причине ей так и казалось. Естественно — идти рядом с ним. Сесть рядом, положив карточку для ставок на колени — которую она, разумеется, поднимать не собиралась. В долги она влезать не планировала. Тео опустился справа от неё, вращая карточку за ручку, пока все ждали начала. Ещё один звон колокольчика — и аукционист поднялся на помост. За ним последовали двое мужчин в чёрных костюмах, несущие одну из витрин. Гермиона кивала во время краткой приветственной речи, больше заинтересованная в самом лоте. — Лот номер один. Зачарованные карманные часы, принадлежавшие лорду Этельреду Блэквуду, известному своей одержимостью пунктуальностью. Изготовлены в конце семнадцатого века и считаются уникальными. Начальная ставка — четыре тысячи галлеонов. У неё внутри всё сжалось уже от самой цифры. Она едва уловила, как напряжение в зале изменилось, когда несколько рук спокойно поднялись — их владельцы даже не моргнули при столь астрономической сумме. Забини тоже поднял свою — совершенно невозмутимо, несмотря на стремительный рост цены. Ни Тео, ни Пэнси, не двинулись, и Малфой выглядел абсолютно спокойным, его серебристые глаза следили за разворачивающейся войной ставок. — Полагаю, часы тебя не интересуют? — тихо спросила она. Малфой чуть улыбнулся. — Когда продаётся столько более занимательных вещей — нет. К тому же будет дурным тоном скупать слишком много лотов, — пояснил он. Торги завершились: часы достались ведьме в изумрудной мантии, выглядевшей слишком довольной для человека, только что потратившего пятнадцать тысяч галлеонов на карманные часы. Следующий предмет ушёл сравнительно дёшево — всего за «какие-то» четыре тысячи. Более чем разумно для перчаток, пусть и многовековых. Затем последовали ставки умеренных размеров. Малфой ни разу не поднял карточку, тогда как Тео в итоге приобрёл сломанный маховик времени, от одного вида которого у Гермионы тревожно заныло под ложечкой. Она уже успела привязаться к Тео и боялась, что он привлечёт внимание Отдела Тайн. А мысль о том, что у него окажется маховик времени, определённо означала хаос — и, возможно, недолгий срок в Азкабане. Малфой впервые поднял руку, когда объявили флаконы. Гермиона уже была уверена, что он перебьёт всех, но с удивлением увидела, как он позволил лоту уйти ведьме в простом чёрном платье, сидевшей в последнем ряду. Заметив её вопросительный взгляд, он лишь мягко пожал плечами и снова повернулся к аукционисту. Так повторилось несколько раз. Когда на сцену вывезли более редкие предметы из той комнаты, куда он её водил, Малфой уже сделал ставки минимум на десять лотов — и ни разу не выиграл. Гермиона едва заметила, как кушетка перешла к Пэнси, а шкура василиска и шахматный набор отправились в поместье Ноттов. Её больше занимало то, почему Малфой выглядит таким спокойным, упуская вещи, которые явно его интересовали. Пока не вывезли рояль. Из её груди вырвался тихий, тоскливый вздох. Теперь, когда она знала, каково это — извлекать из него мелодию, ей отчаянно хотелось снова коснуться клавиш из слоновой кости. Но все надежды рассыпались, едва прозвучала стартовая цена — восемьдесят пять тысяч галлеонов. У неё буквально отвисла челюсть, когда сразу несколько рук взметнулись вверх. Она медленно закрыла рот, наблюдая, как цена стремительно растёт и более чем удваивается. Аукционист выждал, оглядывая зал в поисках желающих перебить волшебника в конце третьего ряда, затем резко опустил молоток. — На этом мы завершаем сегодняшние торги, — объявил он и добавил что-то о документах и оформлении покупок. Трое слизеринцев уже поднимались со своих мест, и Гермиона поспешила следом. Стулья заскрежетали по полу. Некоторые гости направились к выходу, другие — незаметно к задней части зала, чтобы уладить формальности. Среди них были Пэнси, Тео и Забини, оставив её наедине с Малфоем. — Ты слишком спокоен для человека, который так и не получил зелья, — легко заметила Гермиона. — Я думала, ты хотел завершить коллекцию. Но ты даже не пытался перебить ставку. — Я делал ставки. Просто не от своего имени, — ответил он так, будто это всё объясняло. — Прости, что? — она моргнула, затаив дыхание, когда Малфой наклонился ближе. В его серебристых глазах мелькнул лукавый блеск. — Я предпочитаю пользоваться посредниками. Если я начну разбрасываться галлеонами ради сентиментальных безделиц, особенно змеиных, это может показаться… странным. Многие семьи на подобных мероприятиях делают ставки через третьих лиц. — И кто же делал ставки за тебя? — поинтересовалась Гермиона, взглядом скользнув по редеющей толпе, пытаясь понять, что он мог заполучить таким образом. Почти все предметы, на которые он смотрел, уже обрели новых владельцев. — Где же тогда интрига, если я тебе скажу? — Малфой приподнял бровь. — Придётся подождать и узнать самой. — Ты невыносим, — фыркнула она, слегка покачав головой. И всё же… И всё же она без колебаний снова продела руку в сгиб его локтя. Потому что именно там ей и было место.

***

Отрывок из книги Онории Уинтроп-Блэквелл «Сборник о сватовстве: этикет, поведение и искусство заключения брака»

Глава 26: Тонкая сила связи

Обмен магией между джентльменом-волшебником и леди-ведьмой, сколь бы неуловимым он ни был, представляет собой мощный акт близости. Когда они разделяют заклинание или творят чары в присутствии друг друга, это знаменует партнёрство и устанавливает негласную связь, основанную на взаимном доверии и уважении. Этот тихий обмен углубляет их связь и позволяет их магии переплестись как символу растущего взаимопонимания. Соприкосновение одной магической сигнатуры с другой — будь то простое заклинание или чары — является невысказанным жестом привязанности. Тонким и интимным действием, выходящим за пределы слов и отражающим саму суть нашего мира. Оно выражает совместный опыт, молчаливое согласие в том, что их союз строится не только на словах, но и на разделённой ими магии. В такие моменты совместное колдовство — это не только доверие, но и связь, открывающая более глубокое понимание сильных сторон и уязвимостей друг друга.

Отрывок из книги Элеоноры Фэйрчайлд «Пособие для джентльмена и леди: ухаживание, честь, элегантность»

Глава XXV: Совместная магия и её значение

Я полностью согласна с мисс Уинтроп-Блэквелл относительно важности совместной магии как интимного акта связи между джентльменом и леди. Обмен заклинаниями и чарами, как она справедливо отмечает, создаёт тихое партнёрство — союз, формируемый не только словами, но и самой сутью их магических способностей. Он позволяет ненавязчиво продемонстрировать уважение, внимание и доверие. Кроме того, подобные проявления не всегда требуют непосредственного колдовства. Вдумчивый жест — например, редкий ингредиент для зелья или тщательно выбранная книга заклинаний — также способен раскрыть магическую компетентность джентльмена. Во всех случаях цель остаётся прежней: показать его мастерство и через него — искреннюю привязанность к леди, продемонстрировать преданность не только своему искусству, но и ей самой.

***

Драко Малфой тихо, почти жалобно застонал и с глухим стуком опустил голову на крышку клавиатуры, так что звук отдался в корпусе инструмента и будто прокатился по комнате. Он тяжело вздохнул, уставившись на светлый паркет под своими туфлями из драконьей кожи, и попытался воззвать к рассудку. Но не потерял ли он всякое чувство разума в тот самый момент, когда начал думать о Гермионе Грейнджер? Иначе как объяснить, что он позволил себе столь сентиментальную и вызывающе расточительную покупку? Которая теперь стояла там, что в его мыслях уже именовалось её гостиной. У высоких окон с видом на розовые сады. Место было идеальным. Акустика безупречна, дневной свет мягко ложится на скамью в начале послеобеденного часа, заставляя золотые акценты мерцать. Драко снова простонал. — Я идиот, — объявил он. Слева раздалось согласное мычание. — Так и есть. С мужчинами это случается, когда они влюблены, — согласилась Пэнси, устроившаяся на диване. — По крайней мере, ей понравится. И это вписывается в эстетику Блэков. Слабое утешение. Хотя Драко уже представлял, как перестраивает всё поместье, лишь бы в нём появился рояль. К счастью, в семье его матери всегда предпочитали белое и золото. Он всё же приподнял голову и бросил на друзей мрачный взгляд. — Перестань дуться, Дрейк, — заметил Тео. — Это не наша вина, что ты теряешь контроль, когда дело касается Грейнджер. Ты уже решил, будет ли это очередным подарком? Или прибережёшь для помолвки? — Не знаю, — пробормотал он, проводя пальцами по изгибу лакированного корпуса. Если бы всё зависело от него, он подарил бы рояль ей немедленно. Но существовали приличия, о которых напоминал отец. Он и так нарушил слишком много правил — оставаясь с ней наедине в комнате, пусть дверь и была открыта. Позволив её руке лечь на свой локоть. Мерлин, её ладонь! На моей руке! И без перчаток! Он снова перешёл границу. После того как пообещал себе, что больше не станет. Как будто мало было той слабости, которую он позволил себе после пробуждения от особенно приятного сна — когда мысли о её стройной фигуре и соблазнительной полноте груди, скрытой под кружевной ночной сорочкой, почти прозрачной, не отпускали его. Щёки вспыхнули, стоило вспомнить, как он не удержался, скользнув рукой под одеяло, в брюки, сжимая горячую, напряжённую плоть. Он кончил меньше чем за минуту, воображая, как осмеливается избавить Грейнджер от её белья, исследуя округлости её груди руками… и губами. Хотя подобное считалось совершенно непристойным. Грудь предназначалась для кормления наследников, а не для развлечения взрослых волшебников. Единственным его утешением было то, что его интерес нельзя было назвать… извращением. В те редкие моменты, когда он осмеливался обсуждать подобные темы с Тео, тот признавался, что и сам не раз оказывался столь же заворожён именно этой частью женского тела. Возможно, Грейнджер однажды найдёт в себе желание… уступить ему. Хотя он сомневался, что когда-либо решится признаться в собственных желаниях — прекрасно понимая, что они, вероятнее всего, заставят её бежать без оглядки. Ведь любая женщина пришла бы в ужас, узнав о бездне мужского воображения. Он снова тихо простонал — от собственной недостойности Грейнджер, от своих непросвещённых, примитивных порывов и от того, что уже покупает для неё мебель, заранее предполагая, что после свадьбы она переедет либо в Малфой-Мэнор, либо в поместье Блэков. Но кто смог бы его осудить, когда она выглядела столь божественно за роялем — тонкие пальцы скользят по клавишам, на губах мягкая улыбка, щёки тронуты довольным румянцем. В тот момент Драко захватила яркая картина будущего. Грейнджер за роялем. Солнечный свет струится через высокие окна, золотыми полосами ложась на её бесконечные кудри. Пальцы легко и уверенно движутся по клавишам. Рядом с ней на скамье — маленькая девочка, несомненно их дочь. Светлые волосы и серебряные глаза — его, но губы и кудри — её, собранные широкой розовой лентой. Ножки болтаются, пока она с благоговением наблюдает за матерью, внимательно следит за каждым движением, прежде чем попытаться повторить. Драко стоит, прислонившись к роялю, руки свободно скрещены, и просто смотрит на двух ведьм. Одного их вида достаточно, чтобы в груди разлилось тёплое, почти болезненно сладкое чувство. Его взгляд смещается к маленькому мальчику — сыну, стоящему по другую сторону от Грейнджер. Его глаза — то серебристые, то карие, то снова серебристые, словно ещё не определились. В них — нетерпение и любопытство, губы уже приоткрыты, чтобы спросить, когда настанет его очередь играть. Он ощущает тяжесть у груди — маленькие, тёплые ладони сжимают ткань жилета, лицо уткнулось ему в шею. Их младший. Картина исчезла так же внезапно, как и возникла, но не покинула его мыслей. И как же он этого хотел. Отчаянно. И он это получит. В конце концов, осталось всего три шага — и она станет будущей миссис Малфой.

***

Люциус Малфой не спешил. Он никогда не спешил. Само понятие «куда-то торопиться» было для него глубоко унизительным — он искренне полагал, что всё в этом мире может и должно ждать его. За одним исключением. Так что, возможно, его шаг сегодня был чуть быстрее обычного, когда он направлялся через Косой переулок к точке аппарации. Он едва кивал ведьмам и волшебникам, которые останавливались, чтобы почтительно склонить головы или даже поклониться ему. Он поправил хватку на коробке в руке, стараясь не встряхнуть её лишний раз. Защитные чары защитными чарами, но сама мысль о том, чтобы вручить жене нечто не безупречное, была для него неприемлема. Даже если речь шла о тонком парфюме, который она однажды вскользь упомянула в начале их брака — с лёгким сочетанием орхидеи, ванили и амбры. Этот аромат она носила только по вечерам, предпочитая днём мягкие розовые ноты. И Люциус с тех пор неизменно приобретал его для неё. Он считал своим долгом еженедельно проверять запасы её косметики — кремов, лосьонов, масел, зачарованных сывороток — и пополнять их задолго до того, как они подойдут к концу. Было бы позором — нет, скандалом, — если бы Нарцисса Малфой обнаружила, что её любимый бальзам для рук закончился или масло для волос осталось лишь тонкой плёнкой на дне флакона. Немыслимо. Каким мужем он был бы, если бы её ежедневные ритуалы оказались нарушены чем-то столь прозаическим, как пустой флакон? Нет, он вёл подробный каталог, регулярно проводил ревизию и замечал едва заметные складки недовольства на её лице, когда масло лилось уже не столь щедро. Он знал, с какой частотой она расходует розовую воду и как долго у неё простоит одна баночка французского ночного крема. Разумеется, жена никогда не благодарила его прямо. Но иногда проводила пальцами по его руке — тихий знак признательности. Или бросала на него мягкий взгляд в зеркале, нанося помаду. И ради этих мгновений Люциус Малфой жил. Он свернул у аптеки, и гул Косого переулка растворился с едва слышным хлопком, уступив место тишине и далёким трелям птиц. Он глубоко вдохнул, приветствуя знакомый аромат их покоев в поместье, и быстро осмотрелся в поисках жены. Комната была пуста — как он и ожидал. День выдался особенно тёплым, и он почти не сомневался, что солнце выманило её наружу. Он не стал медлить. Быстро пересёк толстый узорчатый ковёр и направился к её туалетному столику. Всё, как всегда, было безупречно: стеклянные флакончики и маленькие баночки, аккуратно выстроенные в ряд. Он поставил коробку, осторожно развязал ленту и извлёк флакон духов с тяжёлой пробкой, украшенной драгоценными камнями. Быстрая подмена — и полный флакон занял точное место почти опустевшего, под тем же углом. Словно он всегда там стоял. Словно ничего не изменилось. Старый флакон он заставил исчезнуть коротким взмахом палочки и критически оглядел остальные. Взгляд задержался на розовом массажном масле. Ещё пару дней назад оно было почти полным, но после вчерашнего — весьма приятного — вечера в бутылке осталась лишь половина. Завтра придётся заменить. Он слегка ослабил галстук, отгоняя слишком яркие воспоминания, и прошёл в соседнюю гардеробную, чтобы переодеться во что-то более повседневное и убедиться, что выглядит безупречно для жены. Не хватало ещё предстать перед ней с выбившейся прядью. Или с колтуном в шелковистых волосах. Это было бы почти оскорблением. Он надел тёмные шерстяные брюки, разгладил ладонью безупречную рубашку, застегнул пуговицы. На миг задумался о жилете, но отказался от него из-за тёплой погоды. Кремовый гребень легко скользнул по волосам, позволяя им ровно лечь на плечи. Осмотрев себя в последний раз, он убедился, что выглядит достойно, взял вторую коробку — шоколад, нельзя же создавать впечатление, будто он пришёл с пустыми руками, — и покинул их покои. Бесконечные коридоры Малфой-Мэнора были привычны. Он прошёл по ним, спустился по лестнице и вышел через боковой вход. Его встретило тёплое солнце и любопытный крик одного из павлинов, распушившего хвост при его появлении. Люциус был достаточно мудр, чтобы держаться подальше от этих надменных птиц. Он пересёк идеально ухоженную лужайку, подходящую для дневных игр, прошёл мимо цветников и высоких живых изгородей, перешёл по изящному мостику через тихий ручей — и нашёл то, что искал. Небольшой деревянный настил лениво уходил в спокойный пруд, поверхность которого мерцала в пятнистом свете, пробивающемся сквозь длинные ветви плакучей ивы. Доски были устланы плотными подушками и лёгкими пледами приглушённых пастельных тонов — достаточно места, чтобы устроиться с комфортом. Жена уютно расположилась среди мягких одеял, спина опиралась на высокую горку подушек, в руках — книга. Подол платья был чуть приподнят, позволяя одной фарфорово-бледной ноге касаться прохладной воды, в то время как другая была подогнута под неё. Люциус сглотнул, взгляд скользнул по изгибу её шеи, открытой из-за розовой шёлковой ленты, собравшей волосы, затем — по обнажённым рукам к пальцам, державшим книгу. В этом зрелище было нечто почти… божественное. Он уже с лёгкой досадой предвкушал конец лета, когда кремовые, румяные и светло-зелёные платья сменятся более насыщенными, приглушёнными оттенками. Понадобилось мгновение, чтобы заставить себя двинуться. Он аккуратно снял обувь, прежде чем ступить на настил. Звук шагов заставил её поднять взгляд от книги, и улыбка расцвела на её лице, как только серебристые глаза встретились с его. Без слов он опустился на колени рядом, одной рукой опираясь на пледы, наклонился и поправил выбившуюся светлую прядь у её виска, задержав пальцы на долю секунды дольше необходимого. — Либо ты сегодня пришёл раньше, либо я читала непривычно медленно, — мягко произнесла Нарцисса, закрывая книгу и вложив между страниц засушенный цветок. — Я скучал по тебе, — ответил Люциус без тени притворства, и её улыбка стала шире. Бледная ладонь коснулась его лица, большой палец мягко провёл по линии скулы. Она приподнялась и поцеловала его — легко, тепло, привычно. Он не стал сдерживаться и углубил поцелуй, бережно обхватив её челюсть, наслаждаясь теплом её кожи под пальцами, тем, как дрогнули её ресницы, когда он на мгновение отстранился — лишь затем, чтобы снова поцеловать. Нарцисса чуть сместилась рядом с ним, её пальцы сжали ткань его рубашки спереди, и этого приглашения оказалось достаточно. Пледы зашуршали в тихом протесте, когда он наклонился ближе, опираясь рукой рядом с её плечом, мягко вдавливая её в подушки, пока она тихо не рассмеялась и еле заметно не оттолкнула его. — Люциус, ты едва переступил порог и уже ведёшь себя как нетерпеливый супруг, — укорила она, но довольно замурлыкала, когда он коснулся губами её челюсти. — Ты не можешь винить меня, когда я возвращаюсь домой и нахожу жену, возлежащую здесь словно нимфа с полотна Уотерхауса, — произнёс он, касаясь поцелуем её шеи. — Ты создаёшь столь соблазнительную картину, дорогая. Самый изысканный запретный плод, который когда-либо видел мужчина. — Вот как, — её пальцы скользнули в его волосы. — Я польщена тем, что мой супруг столь жаждет меня, но, полагаю, он всё же может подождать хотя бы до чая. Люциус простонал и театрально рухнул рядом с ней. — Ты жестока, любовь моя. Особенно после того, как мне пришлось сразиться с этими проклятыми павлинами, чтобы найти тебя. — Я знаю, — она повернулась к нему, её ладонь легла на его грудь. — И напомню, что именно ты приобрёл павлинов в приступе уязвлённой мужественности. — После того как ты назвала меня павлином — самодовольным, разгуливающим ради собственного отражения. А затем последовала целая тирада о моих манерах, замечания о высокомерии и прочие реплики о размере моего носа, — он слишком хорошо помнил её язвительный язык в тот день, когда впервые увидел женщину, скрытую за фасадом французской аристократии и вековых традиций. — Это действительно весьма заметный нос, — согласилась Нарцисса, и румянец на её щеках выдавал воспоминание о том, на что именно он, по её словам, мог бы сгодиться. И о последующем осознании того, как он понял её намёк — когда несколькими неделями позже в оранжерее Люциус оказался наполовину скрыт под её юбкой, а она… знакомилась с его носом. И губами. Так, что ей пришлось, пошатываясь, возвращаться в бальный зал, пока их отсутствие не заметили. Мысль, казалось, вызвала и другое воспоминание — она вдруг вздохнула и покачала головой. — Не могу поверить, что маглы до сих пор цепляются за устаревшие нормы невинности, как наше поколение, — недовольно поджала губы Нарцисса. — Я всегда считала их куда более… современными. — Традиции живучи, полагаю, — задумчиво произнёс Люциус. Его самого удивило, что именно мисс Грейнджер, похоже, настаивала на соблюдении приличий до брака. По тем редким наблюдениям, что он делал в магловском мире, близость там не охранялась столь строго; хотя женщин по-прежнему осуждали за уступки подобным желаниям, это всё же мало напоминало чопорные идеалы прошлых столетий. — По крайней мере, мы можем быть уверены, что скандала не будет. Жена сомневающимся тоном промычала, и он повернул к ней голову, изогнув бровь. — Дорогой супруг, напомнить ли тебе о твоём пагубном влиянии во время наших ухаживаний? Я была столь же неприкосновенна, как и ожидало общество от дебютантки, и всё же оказалась совершенно развращена в считанные недели, — упрекнула она, и его лицо ощутимо потеплело. — Это было другое, — отмахнулся он. — Правда? — усомнилась она, лениво выводя пальцами узоры на его груди. — Я прекрасно помню, как тебе позволили проводить меня в гостиную после моего «обморока» — благодаря твоему безупречному чувству приличий, — где ты немедленно принялся расстёгивать моё платье, декламируя сонеты в честь формы моей груди. Ах да. Был и такой эпизод. — Ты выставляешь меня каким-то грубияном. Твои родители знали, что в ближайшие недели я намерен просить твоей руки, — возразил Люциус, а затем нехотя признал: — Хотя, полагаю, ты права. Возможно, он поспешил отказаться от планов относительно Италии. Если его сын хоть немного похож на него… Мерлин. Придётся немедленно отправить домовиков готовить всё необходимое. Возможно, уже поздно. В конце концов, Драко был наедине с мисс Грейнджер на аукционе, а я слишком хорошо знаю, как влюблённые способны распорядиться несколькими минутами без присмотра. Он был глупцом, доверив Нотту присматривать за ними. Кассиан отличался не большей строгостью, чем его сын. — Люциус, я слышу твои бесконечные тревоги, и они нарушают атмосферу, — прервала его мысли Нарцисса, полностью прижавшись к нему. Её тело стало тёплой линией вдоль его бока, и Люциус немедленно забыл, о чём размышлял. Он слегка сдвинулся, обвил рукой её талию и притянул ближе, пока её голова не устроилась у него под подбородком. Она довольно вздохнула и прижалась ещё теснее. — Я лишь проявляю прагматизм, — пробормотал он ей в макушку. — Ты помнишь, какими были мы. Я не хотел бы, чтобы их любовь омрачили светские пересуды. — Мой супруг, неисправимый романтик, — тихо рассмеялась Нарцисса, её дыхание согрело его шею. — Хотя должна признать… я не нахожу в себе ни малейшего желания беспокоиться о том, что скажет общество при мысли о ранних внуках. Ах. С этим Люциус был склонен согласиться. Внуки. Какая приятная мысль.