Глава 9: Знак привязанности

Настоящее время. Гриммо — Слизеринская жёнушка, — пробормотал Гарри, ковыряя свой манговый пудинг и качая головой. — Гарри, — мягко одёрнула его Джинни. — Мы же договорились больше так Гермиону не называть. — Это было до того, как она призналась, что подружилась со змеями, — возразил он. — Ты сама слышала. Она ходит ужинать к Малфою и водит Нотта с Паркинсон есть дёнер! — Я не дружу с ними, — огрызнулась Гермиона, с излишней силой вонзив ложку в маленький пластиковый стаканчик с пудингом. — Это… благотворительность! Да. Я вывела их в магловский мир в рамках социокультурной интеграции и для сокращения разрыва между магловским и магическим сообществом. — А ужин у Малфоя и поход на аукцион — это тоже благотворительность? — Гарри моргнул, задумчиво сжимая стаканчик, пока тот угрожающе не скрипнул. — Да! Разумеется. Не то чтобы ей нравились Пэнси и Тео. Нисколечко. Ну… может, самую малость. Но это было до того, как она поняла, что Малфой всё это время тыкал ей в лицо своими чистокровными взглядами, а его друзья были в курсе. И подумать только — она ещё и сама водила их за нормальным стрит-фудом! Джинни задумчиво промычала: — Как думаешь, он его купил? — Купил что? — раздражённо повернулась к ней Гермиона. Джинни всё ещё хрустела крекером с креветкой. — Рояль, — уточнила она. — Тот самый, на котором ты играла. Думаешь, он его купил? Гермиона моргнула. — Что? Конечно нет. С чего вообще Джинни решила, что Малфой мог его купить? Он не проявил к нему никакого интереса — разве что использовал, чтобы показать своё заклинание. Джинни приподняла бровь и посмотрела на неё тем самым «мамским» взглядом, которым обычно одаривала Джорджа, когда тот шумел рядом с маленьким Джеймсом. — Уверена? — Да! — настаивала Гермиона, с нажимом вонзая ложку в кусок манго. — А я вполне могу представить, как Малфой делает что-то подобное. Очень в его стиле, — задумчиво заметил Гарри с довольной ухмылкой. — В смысле? — Ну, просто представь его самодовольную аристократическую ухмылку: «Я купил тебе дорогущий рояль и поставил его в поместье, где ты однажды будешь жить». Хотя… он бы наверняка этим хвастался открыто. Скромность — не его сильная сторона. Он посмотрел на Джинни, и та медленно кивнула. — Ты прав. Это абсолютно в духе Малфоя, — её тёплый взгляд встретился с Гермионой, и в нём мелькнула лукавая искра. — Он точно купил тебе этот рояль, потому что он из тех волшебников, которые покупают что-то безумно дорогое, чтобы порадовать любимую ведьму. Вы будете отвратительно идеальной парой. — Драко Малфой меня не любит! — резко выпалила Гермиона. Слишком громко. Слишком быстро. Словно она какая-нибудь наивная четверокурсница, которую пригласил на Святочный бал звезда квиддича — тот самый, который, по всем законам притяжения, не должен обращать внимания на растрёпанных зубрил. Джинни приподняла бровь ещё выше, уголок её губ дёрнулся. А Гарри лишь медленно, с мучительно самодовольным видом откусил от пудинга, и Гермиона смерила его прищуренным взглядом поверх своего стаканчика. — Не любит, — повторила она, на этот раз твёрже. Потому что не любит. Драко Малфой не любит Гермиону Грейнджер. И какие бы фантазии ни строила Джинни про ухаживания, галантность, язык цветов и прочие устаревшие чистокровные обычаи, в которых Малфой вырос, — это ничего не значит. Её взгляд скользнул к смятому клочку бумаги с корявым рисунком кривых драконов и этим напыщенным «М», которое будто насмехалось над ней в дрожащем свете камина, напоминая о её глупости. Подумать только — я позволила себе обратить на него внимание. На него. На его раздражающе привлекательное лицо, на мягкую, приятную интонацию голоса, на безупречно скроенные костюмы… и на то, как, чёрт возьми, хорошо от него пахло. И, возможно, совсем немного… начала к нему привязываться. Медленно. Против всякого здравого смысла. Она отвела взгляд от нелепого рисунка, когда в груди болезненно кольнуло. Больно. Больно понимать, что он на самом деле обо мне думает. И что я оказалась настолько глупа, что позволила себе… Впрочем, теперь это уже не имеет значения. Ей всего лишь нужно убедить Гарри и Джинни, что Малфой её дразнил, а не… ухаживал за ней, как какой-нибудь викторианский джентльмен в поисках жены. — Ладно, допустим, он тебя не любит, — мягко сказала Джинни, на секунду вытерев пальцы о тонкую салфетку, прежде чем потянуться за очередной чипсиной. — Значит, он научил тебя этому заклинанию, чтобы ты могла играть на пианино. И в чём тогда подвох? — Очевидно в том, что его придумал Волдеморт, — устало вздохнула Гермиона, выскребая остатки мангового пудинга из стаканчика и ставя его на столик у дивана. Она свернулась в кресле, подтянув ноги и закутавшись в шерстяной плед. — Потому что Малфой, по всей видимости, достаточно злой, чтобы Волдеморт его ценил. И делился с ним своими заклинаниями. — Волдеморт ценил Снейпа достаточно, чтобы учить его заклинаниям, — вставил Гарри, и голос его стал заметно тише. Гермиона замерла. Она прекрасно поняла, что он имел в виду. Смысл повис в воздухе. И он не был злым. Снейп — жестокий, холодный, расчётливый… и всё же в глазах Гарри — невероятно храбрый. Преданный. Способный на такую любовь, что посвятил ей всю свою жизнь. И даже умер ради неё. Умер ради Гарри. Гарри — с его способностью прощать и видеть в людях лучшее, несмотря ни на что. — Ты прав, — тихо сказала она, обменявшись коротким взглядом с Джинни, которая прикусила губу и взяла мужа за руку, переплетая их пальцы. — Конечно, ты прав. Но Малфой… признай, это другое. И такое заклинание — это нечестно. Левитация без помощи — это… практично. Но полное и мгновенное владение чем угодно — это... Резкий смешок Джинни оборвал её. — Так вот в чём дело, — фыркнула Джинни. — Тебе это понравилось. Нет — ты была в восторге. И теперь Гермиона Грейнджер, защитница упорного труда, попробовала на вкус мгновенное мастерство и не может примириться с этим после стольких лет борьбы с жульничеством. Гермиона нахмурилась: — Я не пытаюсь... — Пытаешься, — покачала головой Джинни. — Я буквально слышу твою внутреннюю борьбу. «Это жульничество, если я сама об этом не просила? Я виновата, если это пришло от морально сомнительной аристократии с отличной костной структурой?» Гарри, к счастью, тихо рассмеялся. Он откинулся на спинку дивана, утонув в подушках; его колено задело колено Джинни, и тень из его взгляда исчезла. — Это как с маховиком времени, — сказал он. — Ты нарушила почти все возможные правила, и единственное, что удержало тебя от полного краха, — это то, что формально бумаги были в порядке. Там ведь ничего не говорилось о том, что нельзя едва не разорвать временную линию ради спасения невинного гиппогрифа и несправедливо осуждённого узника Азкабана. — В протоколе Отдела тайн нигде не было написано, что я не могу использовать его, чтобы спасти гиппогрифа. И формулировки там были, мягко говоря, размытые. К тому же мне его дали, чтобы я могла сосредоточиться на учёбе и посещать как можно больше занятий. Можно утверждать, что позволить дементорам высосать из тебя душу или дать оборотню разорвать нас на части было бы куда более вредно для моего образования, — быстро возразила Гермиона, вспоминая весь список аргументов, которыми она оправдывала свои действия на случай, если бы в Отделе тайн когда-нибудь узнали о её небольших приключениях с перемещениями во времени. — Малфою стоило бы демонстрировать свои магические способности в дуэлях с другими волшебниками, а не устраивать тебе экзистенциальный кризис, — цокнула языком Джинни с насмешливой улыбкой. — То есть Малфой, обучив Миону этому заклинанию… пытался произвести на неё впечатление? — Гарри потянулся, хрустнув суставами, и снова развалился на диване. — Хм, — кивнула Джинни. — Это целая история. Волшебники демонстрируют свою магическую мощь — обычно в дуэлях — чтобы показать силу своей крови. И, главное, какой магический потенциал могут унаследовать их дети. В комнате на мгновение стало совершенно тихо. — Дети? — переспросила Гермиона, широко распахнув глаза. — Ты хочешь сказать, Малфой обучил меня заклинанию, чтобы… продемонстрировать свои репродуктивные перспективы? Её голос сорвался на визг, и Гарри поморщился, хотя это никак не помешало ему продолжать смеяться. — Да, примерно так и работает эта традиция, — усмехнулась Джинни. — Представь павлина, распускающего хвост. Этот мужчина хочет от тебя детей и, образно говоря, спустил штаны, чтобы продемонстрировать свою мужественность. — Джинни! — ахнула Гермиона, чувствуя, как щеки заливает жар. Нет, я не стану представлять Малфоя без штанов. Снова... точно нет. И уж тем более не в контексте… размножения. Точно нет. И так уже достаточно того, что она… ну, иногда позволяла себе задумываться… Но это было не главное. — Нет! — она покачала головой. — Нет, нет. Вы забываете, что речь идёт о Малфое. И он за мной не ухаживал! — Ну вот, опять по кругу! — Джинни раздражённо выдохнула, запрокинула голову, уставившись в потолок, затем снова перевела на Гермиону пристальный взгляд. — Если он за тобой не ухаживал, почему я уверена, что следующим шагом он подарил тебе что-то? Наверняка дорогое, и личное. То, что можно носить при себе? Гермиона приоткрыла рот — возражение уже вертелось на кончике языка, — но тут же его закрыла. Потому что Джинни была права. Он действительно что-то ей подарил. И это было личное. И со вкусом. — Это ничего не значит, — упрямо повторила Гермиона, чувствуя себя заевшей пластинкой. По другую сторону кофейного столика друзья переглянулись, и Джинни, махнув рукой, сказала: — Ну давай. Объясни нам, каким образом продуманный подарок от Малфоя вдруг оказывается чем-то зловещим.

***

Начало июня. Квартира Гермионы Грейнджер Гермиона тихо напевала себе под нос, надевая туфли на каблуках. Ловкие пальцы быстро застегнули тонкие ремешки, обвивавшие щиколотки, что придавало изящности в остальном довольно простым туфлям. Они сидели идеально и, несмотря на высоту каблука, были на удивление удобными — что, впрочем, не удивляло, учитывая, что эта пара получила одобрение Пэнси Паркинсон. Хотя поначалу сама мысль о том, чтобы отправиться с Пэнси по бутикам, вызывала у Гермионы ужас, она довольно быстро поняла: та не только прекрасно разбирается в моде, но — что куда важнее — не готова жертвовать комфортом ради одной только красоты. Так что новая пара туфель уже успела стать самой удобной из всех, что у неё были. Она снова потянула за вырез платья, уже в пятый раз поправляя струящуюся светло-голубую ткань, которая так и норовила сползти слишком низко, и поспешно схватилась за палочку, чтобы наложить временное приклеивающее заклинание — просто на случай, если ткань всё-таки решит её подвести, и она ненароком покажет кому-нибудь лишнее. После этого Гермиона перекинула через руку лёгкий жакет. Последний взгляд в зеркало, быстрая проверка, взяла ли она магловские деньги, — и Гермиона потянулась к дверной ручке. Её пальцы уже сомкнулись на гладком прохладном металле, когда с другой стороны раздался стук. Три быстрых, чётких удара костяшками. Гермиона удивлённо замерла, а затем быстро распахнула дверь, ожидая увидеть на пороге, быть может, Рона с Джорджем или Невилла, которые решили зайти за ней, чтобы вместе пройтись. Но вместо того, чтобы остановиться на лицах друзей, её взгляд скользнул ниже и... Она моргнула, уставившись на суровое лицо гоблина, стоявшего на её жизнерадостном коврике у двери, сжимая в руках узкий свёрток, обёрнутый кремовой бумагой и перевязанный мягким, шалфейным бантом. — Мисс Гермиона Грейнджер, — отчеканил он, извлекая из воздуха планшет. — Да, это я, — она попыталась одарить его располагающей улыбкой, но в ответ получила лишь придирчивый, холодный взгляд. Неудивительно, учитывая её выходку с драконом, которая сделала её особенно непопулярной среди гоблинов — и далеко за пределами банка. Они не возражали против открытия счёта после войны, но всякий раз, когда ей приходилось к нему обращаться, встречали её с заметной холодностью. Гермиона переносила это с достоинством. Тёмные глаза-бусины метались между пергаментом и её лицом с почти придирчивым выражением, после чего он кивнул самому себе. — Доставка. Требуется магическая подпись. Он протянул ей планшет, и Гермиона быстро наклонилась, потянувшись к перу. — Разумеется, — пробормотала она и, бегло проверив текст, чтобы убедиться, что это действительно лишь доставка, — быстро уколола палец острым металлическим наконечником. Она подождала, пока перо впитает каплю крови, выступившую на коже, прежде чем нацарапать подпись на отведённой строке. Буквы на мгновение вспыхнули ярким золотом, прежде чем из тёмно-красного превратиться в обычные чернильно-чёрные. Казалось, удовлетворённый, гоблин снова кивнул, вручил ей свёрток и исчез. — И тебе всего хорошего, — пробормотала Гермиона себе под нос, переводя взгляд на удивительно лёгкую посылку в своих руках. Коробочка почти ничего не весила, хотя была размером примерно с книгу, и она уже собиралась сорвать незнакомую восковую печать, когда её отвлёк скрип шагов на старой широкой лестнице. Мгновение спустя в поле зрения появилась знакомая копна растрёпанных каштановых волос. — Эй, — окликнул Невилл, чуть запыхавшись, но улыбаясь. — Думал, перехвачу тебя по дороге. Решил, что можем пройтись вместе. Улыбка мгновенно озарила её лицо. — Невилл! — она раскрыла объятия и крепко обняла его, прежде чем вспомнила о свёртке в руке. — Дай мне минутку. Быстро вернувшись в квартиру, Гермиона положила неожиданную доставку рядом с декоративной вазой на приставном столике, где обычно оставляла ключи. Разберусь позже. К тому же, если посылка пришла через гоблина, это, скорее всего, связано с работой в Министерстве. Возможно, какие-то бумаги по международному проекту, которые в обычных условиях доставили бы в её офис, если бы не поздний час. Такое случалось не впервые, хотя с её предстоящим повышением, скорее всего, не повторится. Дверь мягко щёлкнула за её спиной, ключи звякнули, когда она заперла замок, и она снова повернулась к Невиллу, который терпеливо ждал, слегка покачиваясь с пятки на носок. Он протянул ей руку с нарочито старомодным «миледи». — Ты в хорошем настроении, — заметила Гермиона, принимая его руку и позволяя ему вести её вниз по лестнице. — Я собираюсь ужинать с тремя своими самыми любимыми людьми на свете — естественно, я в хорошем настроении, — жизнерадостно ответил он. — Плюс я разобрался с ситуацией с гибридными поющими цветокрылками. — С теми, что пытались объединиться? — Он упоминал об этом в последнем письме, осторожно интересуясь законами о магических существах в отношении полуразумных растений. Таких законов не существовало; иначе бесчисленные мастера зелий давно оказались бы в Азкабане за разделку мандрагор для всевозможных настоев. — Да, оказалось, они вовсе не пытались устроить бунт и не обрели внезапно сознание. Один из студентов обнаружил, что они копируют не только услышанные мелодии, но и запоминают текст. Пробрался ночью в теплицу и научил их скандировать: «Чего мы хотим? Больше солнца! Когда мы этого хотим? Прямо сейчас!» Гермиона моргнула. — Ты шутишь. — Хотел бы. Две недели в теплице невозможно было находиться, пока я не понял, в чём дело. И ещё неделя ушла на то, чтобы они подхватили что-то новое — пришлось гонять Моцарта по кругу. — Невилл покачал головой. — Пуффендуец, разумеется. — Разумеется, — рассмеялась она. — Дай угадаю: обожает травологию, радеет за социальную справедливость и владеет подозрительно большим количеством холщёвых сумок? — В точку. Он ещё с год назад отправил в министерство проект Комитета по этике магической ботаники. Когда его отклонили, организовал подпольное общество за права растений, — продолжил Невилл, уголки его губ дрогнули. — По средам у них собрания в подземелье в одном из старых кабинетов зельеварения. Я в целом не против, но после их последней попытки «освободить» мандрагоры пришлось наложить на них защитное заклинание. — Ты шутишь, — повторила Гермиона, хотя вынуждена была признать: звучит очень по-хогвартски. И очень по-пуффендуйски. С виду тихони, но всегда готовы на проделки. — Честно? — он бросил на неё тёплый, чуть насмешливый взгляд. — Вся эта история напоминает мне кое-кого из нашего выпуска: блестящая, упрямая. Приняла близко к сердцу, когда никто не захотел освобождать домовых эльфов, и основала целое общество. Её щёки вспыхнули. — Это было совсем другое! И совершенно оправданно! — Ну конечно, — Невилл открыл перед ней дверь, пропуская её вперёд в тёплый вечерний воздух. — Просто имей в виду: он собирается возглавить Департамент существ, как только выпустится. — Утешает, что мой отдел в итоге окажется в надёжных руках. — Даже если эти руки любят компост и отстаивают права мандрагор. — Кстати, как прошло твоё последнее предложение по домовикам? — спросил Невилл, пока они шли по тихому району к ресторанчику за углом. Тёплое вечернее солнце приятно согревало кожу, и она с довольным вздохом запрокинула голову. — Лучше, чем ожидалось, — улыбнулась она. — Я представила его Визенгамоту, и, хотя, как обычно, нашлись старшие члены, ворчавшие, что это приведёт к краху волшебного общества, большинство либо поддержали, либо хотя бы воздержались. Осталось несколько спорных пунктов, но… Это лучший результат за всё время, и если я пойду на пару компромиссов, думаю, его действительно примут. Как раз вовремя. Последний шанс перед повышением — она знала, что её преемник не сделает домовиков приоритетом. Закон должен пройти. — Поздравляю, — Невилл мягко толкнул её плечом. — Ты долго над этим работала. — Спасибо, — тихо пробормотала Гермиона, как раз когда впереди показался ресторан — с тесно расставленными столиками, занявшими половину тротуара. Живой гул разговоров, звон бокалов и приборов смешивались с густыми ароматами специй и сыра, от чего в животе требовательно заурчало. Невилл приподнял бровь, но от комментариев воздержался. У них обоих была привычка забывать о еде, когда они увлекались чем-то интересным. Он пропустил её вперёд между столиками, и Гермиона чуть вытянула шею, надеясь разглядеть знакомые ярко-рыжие макушки. Когда она заметила за одним из столов Рона и Джорджа, её улыбка стала шире, и она потянула Невилла за собой. — Рон! Джордж! — она широко улыбнулась, едва не столкнувшись с официантом, который нёс такую гору тарелок, что Гермиона на секунду задумалась, не волшебник ли он под прикрытием: конструкция из посуды и приборов откровенно бросала вызов законам физики. Тот даже не обратил на неё внимания, спеша обратно на кухню. — Миона! — заскрипели стулья, когда оба Уизли вскочили на ноги, за чем последовали такие крепкие объятия, что ей пришлось ловить ртом воздух, а затем — шлёпнуть Джорджа по плечу, когда он, смеясь, приподнял её, и она повисла у него в руках. Не её вина, что он ненормально высокий. Фыркнув, чтобы сдуть прядь с лица, Гермиона опустилась на скрипучий стул с толстой подушкой, и потянулась к меню. По бокалам перед ними было ясно, что Джордж и Рон уже заказали себе напитки: у старшего Уизли — яркий коктейль с кусочками ананаса и дыни, у Рона — его привычный имбирный эль. — Между прочим, я хотел заказать и тебе, — Джордж вытащил шпажку из своего бокала и отправил кусочек дыни в рот. — Но Рон запретил. — И я ему за это благодарна, — она слегка улыбнулась Рону, и тот ответил широкой улыбкой. — Я до сих пор помню, как ты заказал мне коктейль с чернилами кальмара. — Это магловский ресторан, Миона. Самое экзотическое, что тут подают, — это какой-то безалкогольный коктейль с базиликом и клубникой, — Джордж фыркнул, откусывая ещё кусочек дыни. — На вкус это было так, будто у меня во рту взорвалось перо, — поморщилась Гермиона, листая меню до раздела с напитками. Лето уже вступало в свои права, холодные дни становились редкостью, рестораны переходили на фруктовые позиции — и она совершенно не возражала. — Как обычно, берём закуски в стол? И гарниры? — поинтересовался Невилл, судя по всему, уже закрыв для себя вопрос с напитками. — Раз Джинни нет и некому объедаться, ну и среди присутствующих нет никого с заметной беременностью — да, — Джордж бросил на Гермиону выразительный взгляд, от которого она закатила глаза. — Очень смешно. — Гермиона с щелчком закрыла меню. — Можешь передать Молли, что я всё ещё не беременна, и бедному Джеймсу придётся идти в школу без лучшего друга из семьи Грейнджер. Всё ещё одна. Всё ещё без потенциального потомства. Из всех них тяжелее всего расставание Гермионы и Рона пережила Молли — и до сих пор окончательно не смирилась. Когда они сообщили семейству Уизли эту новость — сидя при этом слишком близко друг к другу, что было неловко для обоих, учитывая их тогдашний статус «мы встречались, а теперь нет и пытаемся остаться друзьями», — Молли расчувствовалась сильнее, чем кто-либо из присутствующих. Она была твёрдо уверена, что Гермиона и Рон одумаются, и маленький Джеймс пойдёт в Хогвартс рука об руку с маленьким Грейнджер-Уизли — своим лучшим другом. Золотой дуэт, так сказать, который будет устраивать не меньше беспорядков, чем их родители. В последние годы она, правда, согласилась на вариант, где этот друг не обязательно окажется Грейнджер-Уизли. Но поскольку ни Рон, ни Гермиона до сих пор не предпринимали никаких попыток завести детей — ни друг с другом, ни с кем-то ещё, — время поджимало. — Правда? А я думал, ты… — начал Невилл, и Гермиона вопросительно нахмурилась. — Ничего, забудь. Её глаза сузились. — Что? — Я просто… — он пожал плечами, явно уже жалея, что вообще это сказал, когда внимание всего стола переключилось на него. — Мне показалось, что вы с Малфоем… ну, вместе? Джордж подавился кусочком ананаса, а Рон издал какой-то булькающий звук в свой имбирный эль. — Что? — она моргнула, уверенная, что ослышалась. Потому что Невилл ведь не мог… не мог же он иметь в виду, что она и Малфой — «вместе». Не мог же он всерьёз думать, что она встречается с Драко, мать его, Малфоем! — Прости. Просто… когда я видел вас в библиотеке, вы выглядели так, будто… близки, — Невилл поморщился. — Непринуждённо. Гермиона открыла рот, закрыла и снова открыла. Щёки то вспыхивали жаром, то холодели — будто она сама не могла решить, краснеет ли она или бледнеет от одной мысли, что Невилл решил, будто она встречается с Драко Малфоем. — Мы… — она замялась, не зная, как это назвать. Друзья? Знакомые? «Коллеги» уже не совсем подходило после того, как она побывала у него дома, ужинала с ним и провела немало вполне приятных разговоров, после которых стало ясно, что он не так уж плох. — Мы просто говорили о книгах. — То есть никаких романтических ужинов при свечах с Малфоем? — уточнил Джордж. — Спрашиваю, чтобы заранее подготовить отца к новости, что ты встречаешься с его заклятым врагом. — Заклятый враг твоего отца — Люциус Малфой, — заметила Гермиона, и Джордж лениво пожал плечами. — Невилл не уточнял, какого именно Малфоя имел в виду. Да и кто тебя знает — вдруг у тебя специфические вкусы, — беспечно добавил он, и Рон снова чуть не захлебнулся своим напитком, поспешно ставя его на стол. Разумное решение. Если бы Гермиона не была занята тем, что в изумлении уставилась на Джорджа, она бы, пожалуй, даже протянула Рону салфетку. — Каков бы ни был мой вкус в мужчинах, Люциус Малфой туда не входит, — её голос прозвучал ровно, с едва заметной ноткой отчаяния. Она не испытывала к Люциусу Малфою никакого влечения и никогда не будет. Это противоречило самим законам природы. Нет. Почему это? — шепнул предательский голосок на задворках сознания, обычно проявлявшийся в научных сомнениях или в моменты, когда ему хотелось довести её до белого каления, подкинув очередную мысль. Мысль, например, о том, что ребёнок от Драко Малфоя получился бы очаровательным. Тебе нравятся умные мужчины. И это было правдой. Ей нравились умные мужчины. Остроумные. И привлекательные. Со светлыми, ухоженными волосами. С правильными чертами лица. И — Мерлин — с этой проскальзывающей аристократической ухмылкой. Хотя она бы тут же возразила, что внешность для неё на втором месте — после живого ума и твёрдых моральных принципов. Которых у Люциуса Малфоя, разумеется, не было — учитывая, что он был Пожирателем смерти! И вдвое старше её! — А хорёк всё ещё рассматривается? — поинтересовался Джордж, вырывая её из внутренних размышлений о том, что делает волшебника привлекательным. И Гермиона вдруг с пугающей ясностью осознала: если её вкус и не включает светловолосых аристократов — бывших Пожирателей смерти — вдвое старше неё, то вот светловолосые аристократы — бывшие Пожиратели смерти лет двадцати с небольшим — туда вполне вписываются. Её краткий экзистенциальный кризис прервал сдавленный, почти жалобный звук, вырвавшийся из глотки Рона. — Мои отношения — нет, моё… общение, — она поспешно поправила себя, заметив, как Рон в ужасе уставился на неё. — Да, общение с Драко Малфоем вас совершенно не касается. И рассказывать тут нечего. Мы вращаемся в одних кругах и могли пару раз пересечься за ужином или в приятной беседе. Исключительно по делу. Разумеется. — Хватит её дразнить, — пробормотал Рон, заметно побледнев при одной только мысли, что в их разговоре вообще фигурирует Малфой — любой Малфой. — Но это же так весело, — хмыкнул Джордж. Гермиона поджала губы, затем бросила взгляд на Невилла и Рона. Один выглядел виноватым, другой — почти серым, как после Петрификуса. — Предлагаю нам троим взять закуски на всех кроме Джорджа, — чопорно заявила она, снова раскрывая меню и бегло пробегая глазами список. — Эй! — возмутился Джордж. — Это уже дискриминация Уизли! Подожди, пока Пророк узнает, что ты ненавидишь рыжих. И людей с чувством юмора. — Это последствия, — сладко улыбнулась Гермиона. — Может быть… оливки? И брускетты, само собой. — И цукини. И фаршированные сыром грибы, — кивнул Невилл. — Звучит хорошо, — пробормотал Рон так, будто боялся, что она снова сведёт разговор к Малфою или, чего доброго, лишит его закусок, если он возразит. — А я голосую за жареный халлуми с пряным мёдом. И инжир, — добавил Джордж, ничуть не смущаясь, что вторгся в её личное пространство, указывая на меню и окутав привычным сочетанием ароматов тёплой шерсти, солнца и едва уловимой нотки пороха. — У тебя нет права голоса, — отрезала она, шлёпнув его по руке. — Лишаешь меня демократических прав? А я-то думал, ты за справедливость, — он нарочито покачал головой, и в уголках губ заиграла довольная усмешка. Он тут же легонько дёрнул её за локон. — Знаешь… это уже даже подозрительно. Слишком уж рьяно оправдываешься. Гермиона резко повернулась к нему и прищурилась, а он лишь откинулся на спинку стула, смеясь. — Продолжишь — и гарнирами с тобой тоже не будет никто делиться. — С чего ты вообще взял, что у нас тут демократия? Гермиона нами правит ещё с первого курса, — спокойно заметил Невилл, и Гермиона не удержалась от улыбки. — Ты жалуешься? — небрежно спросила она. Он усмехнулся. — Ни в коем случае. Я не Джордж. Тот одарил его дружелюбно-раздражённым взглядом. — Ладно-ладно! — Джордж театрально вскинул руки. — Беру свои слова обратно. И приношу извинения за предположение, что ты можешь прыгнуть в постель с кем-то из Малфоев. Гермиона поджала губы, окидывая его взглядом. Он ответил своей самой невинно-хулиганской улыбкой. Она вздохнула — и сдалась: — Ладно. Берём халлуми с пряным мёдом и инжиром тоже.

*

Гермиона ввалилась в квартиру счастливая, сытая до предела и слегка пьяная; на языке всё ещё держался сладкий вкус клубники. Она бросила жакет в сторону вешалки — раздался глухой стук, явно промахнулась — и опустилась на скамейку у двери. С облегчённым вздохом она стянула туфли одну за другой, оставив их разбросанными на ковре, и откинула пряди с лица, прижав ладони к щекам, всё ещё ноющим от того, сколько она смеялась и улыбалась. К счастью, тема Малфоя — любого Малфоя — исчерпала себя после второго раунда напитков, и дальше вечер пошёл ровно так, как она и ожидала. Джордж оживлённо рассказывал о новых изобретениях, Рон описывал щенка, которого собирался взять, и они договорились, что на следующей неделе она зайдёт помочь подготовить квартиру, прежде чем он приведёт его домой. Не то чтобы у Гермионы был опыт с собаками, но Рон бросил Уход за магическими существами после СОВ, а она сдала этот предмет на «Превосходно», так что он с готовностью попросил её о помощи. К тому же наверняка есть масса книг о том, как подготовиться к щенку. Невилл тем временем развлекал их историями о нынешних нарушителях спокойствия, не дающих преподавателям Хогвартса расслабиться — и не все они, к слову, боролись за права растений. Под конец Джордж посоветовал ему отправлять самых перспективных проказников к нему в лавку после выпуска: ему всегда нужны изобретательные умы, чтобы работать в мастерской и придумывать новые штуки. Гермиона снова откинулась к стене с тихим, довольным вздохом, позволяя глазам ненадолго закрыться. Вечер вышел идеальным, и тёплый воздух, смех друзей — всё ещё ощущались, как мягкий, уютный окутывающий аромат. Никакой политики, никакой работы, никаких нависающих дедлайнов, никакого финансового отдела, дышащего в затылок, никаких обязанностей, ника… Она чуть повернула голову, прищурившись на маленький столик у стены, где рядом с вазой всё ещё лежала запечатанная посылка. Доставка от гоблина. Лёгкая, приятная дымка опьянения рассеялась, уступая место привычному чувству ответственности, и с третьим — на этот раз усталым — вздохом она потянулась к свёртку. Он был лёгким, только подтверждая догадку: внутри, скорее всего, свиток пергамента или стопка сложенных бумаг, требующих её подписи до конца недели. Она не медлила и сломала незнакомую печать большим пальцем. Та тихо треснула, и обёртка сама собой разошлась, открывая небольшую узкую коробочку — не больше её ладони. Защёлка легко поддалась с мягким щелчком, крышка откинулась, и внутри обнаружилась… Гермиона моргнула. На подушке из мягкого серого бархата лежала… книжная закладка? Она явно была зачарована: переплетённые нити мягко мерцали в полумраке перламутровым отблеском, переливаясь при движении. На ощупь — почти невесомая, невозможная мягкость, и при этом прочнее стали. Сквозь ткань тянулись тонкие серебряные нити, складываясь в завитки букв. Орфография и язык были устаревшими, но с тех пор, как она освоила то… удобное заклинание, её языковой запас за последнюю неделю заметно расширился. Не без лёгкого укола вины — да, но вреда для окружающих от этого не было. Она прищурилась, разбирая текст, и нахмурилась, уловив смысл. Заклинание пометок: позволяло книге мягко светиться в тех местах, где читатель задерживался дольше всего — отмечая строки, которые его задели и заставили остановиться, не оставляя при этом ни единого следа на страницах. Кто… В груди возникло странное, тянущее ожидание, и она прикусила губу, заметив тонкий листок, всё ещё лежащий на бархате. Почему-то пальцы слегка дрожали, когда она развернула его, и знакомый, аккуратный почерк заставил дыхание сбиться. «Для слов, которые находят отклик не только в разуме, но и в сердце. Надеюсь, однажды и мои окажутся среди них. — Д. Л. М.» Оу. Сердце предательски споткнулось — это случалось уже слишком часто всякий раз, когда рядом оказывался Малфой… или даже когда она просто думала о нём. Она снова опустила взгляд на две короткие строки. Её пальцы вновь коснулись края тонкой закладки — и вдруг она показалась куда более… личной, чем следовало бы. …Надеюсь, однажды и мои окажутся среди них. Ничего особенного. Всего лишь… вежливая записка. Малфой выражал литературное восхищение — не более. Это вполне соответствовало его привычной манере: драматичная изящность и старомодные обороты, когда дело касалось письменных посланий. И всё же Гермионе казалось, что в изящных завитках каждой буквы скрывается едва уловимая тоска. Сердце снова сбилось с ритма. Глупое. Ох, всё из-за бесконечного потока клубничных коктейлей — более или менее алкогольных — перед которыми она так и не смогла устоять.

***

Ладонь медленно скользнула вверх по гладкой поверхности её бедра — тёплая, уверенная. Чуть огрубевшие подушечки пальцев слегка впивались в кожу, задержавшись на родинке, выделявшейся на фоне её кремовой кожи. Её дыхание сбилось, когда он обхватил её снизу за бедро, чуть выше колена, приподнимая её ногу немного выше. Мягкие губы коснулись её шеи, вырвав тихий вздох. — Ты дрожишь, любовь моя, — его голос звучал хриплым мурлыканьем, когда он чуть отстранился, чтобы поймать её взгляд. В полумраке его серебряные глаза казались тёмными, но в них поблёскивал голод, от которого у неё слегка свело живот. Уголки его губ тронула едва заметная, откровенно порочная улыбка — лишь на мгновение, прежде чем он снова наклонился, чтобы увлечь её в короткий, нежный поцелуй. — Готова, моя дорогая? Он слегка сменил положение, и Гермиона тихо запротестовала, когда он отстранился, за что тут же получила в ответ тихий смешок. — Я просто хочу убедиться, что ты готова ко мне. Он коснулся её между бёдер, пальцами проникая туда, где уже довёл её до изнеможения губами и языком — лаская, казалось, целую вечность, оставив её дрожащей и отчаянно жаждущей большего. — Ты определённо готова. Его пальцы покинули её, унося с собой это приятное, но недостаточное ощущение наполненности, которого она так жаждала. — Давай уже... пожалуйста, — потребовала она, хотя слова утратили часть своей резкости, когда он внезапно вошёл в неё. — Всё, что пожелает моя дорогая, — проворковал он, продвигаясь чуть глубже, и… — Ох, — рука Гермионы резко поднялась; дрожащие пальцы упёрлись в напряжённые, очерченные мышцы его живота, чуть выше линии бёдер, останавливая его. Он склонился над ней, слегка изогнув бровь. — Слишком глубоко, — её шёпот почти растворился в горле, а на его губах заиграла самодовольная ухмылка. С тихим довольным смешком он снова наклонился, чтобы поцеловать её, одновременно меняя положение так, чтобы она не чувствовала такой наполненности. — Мы к этому ещё придём. А пока… Медленно отстранившись, он вновь вошёл — короткими, неглубокими толчками. Он двигался мягко, раскачиваясь в ней, и каждое движение его бёдер усиливало тепло, скручивающееся внизу живота. Его свободная рука опустилась ниже, едва касаясь её клитора, и внутри неё что-то сорвалось. Это не было осознанно — обвить его ногами за бёдра, притягивая глубже, — но она так и сделала, и на этот раз, когда он полностью вошёл в неё, не было никакой боли. Только насыщенное тепло, от которого она растаяла в подушках. Её веки дрогнули, когда в воздухе прозвучал тихий смех, и он снова оказался рядом, вновь целуя её. Изменившееся положение заставило его таз мягко прижаться к самому чувствительному месту, и он улыбнулся, когда она резко выдохнула прямо ему в губы. — С тобой всегда так. Ты такая красивая, дорогая. Такая… божественная, — в его голосе звучало что-то почти благоговейное. — Нимфа, не предназначенная для смертных рук… и всё же каким-то образом ты позволила мне тебя поймать. С её губ сорвался всхлип. — Драко… — Холодный чай с гибискусом и лавандовой пенкой для Джеммы! Гермиона моргнула — мягкие подушки и простыни рассеялись, словно дым, чары сна рассыпались под тихий звон ложек, приглушённый гул разговоров и шипение кофемашины за стойкой. В одно мгновение она снова оказалась в ярко освещённом кафе в самом сердце Косого переулка, за своим привычным столиком у стены, как можно дальше от окон. Она опустила взгляд на раскрытую книгу в руках; её пальцы замерли, всё ещё играя с мягким шнурком новой закладки. Что… Жаркая краска залила щёки, поднимаясь от шеи к самым ушам, когда она поняла, что она… Мерлин! Это снова тот сон. Всё было таким же отчётливым, как и два дня назад, когда она проснулась запыхавшейся и смущённой, со сбившимися простынями и растрёпанными волосами. Его сбивчивое дыхание, практически боготворящий голос, этот взгляд — будто она вырезана из чего-то неземного, миф, воплощённый только для него, твёрдость его руки и давление его… Нет! Ты в общественном месте, Гермиона Грейнджер! — мысленно одёрнула она себя и решительно заложила шёлковую закладку, захлопнув книгу. Её обычно прохладная ладонь прижалась к щекам в тщетной попытке быстрее унять румянец; она бросила быстрый взгляд на часы неподалёку — убедиться, что не потеряла счёт времени. Впрочем, лёд, всё ещё плавающий в высоком стакане клубнично-лаймового лимонада, говорил о том, что прошло не больше нескольких минут. 12:22. У неё оставалось ещё больше получаса. Хорошо. Слегка тряхнув головой, Гермиона отодвинула книгу и ткнула вилкой в свой сэндвич. Что-то под названием «с вялеными томатами и козьим сыром с травами» — звучало очень заманчиво, когда она делала заказ, но всё ещё лежало нетронутым на тёмной фарфоровой тарелке. Хлеб был хрустящим и тёплым, и Гермиона мысленно вознесла хвалу согревающим чарам, прежде чем откусить. Насыщенная кислинка сыра, томатная терпкость и острота рукколы, взорвались на языке, и она тихо удовлетворённо промычала, делая мысленную пометку заказать это снова. Это помогло избавиться от этих проклятых фантазий о Драко Малфое, шепчущем ей на ухо чёртову поэзию, пока он трахает её так, как её никогда раньше не трахали, и… — Конечно, подожду. Гермиона застыла с набитым ртом. Её взгляд резко метнулся вверх, находя источник этого слишком знакомого, аристократичного голоса так же безошибочно, как стрелка компаса находит север. Драко грёбаный Малфой. Разумеется, это был он — у стойки, в безупречном костюме-тройке, совершенно не обращающий внимания на палящее солнце. Он стоял вполоборота, разглядывая витрину с выпечкой, разговаривая с баристой, и её желудок проделал сложную серию кульбитов — совершенно не из-за сэндвича, а исключительно из-за того, как его волосы нарочито небрежно спадали на лоб. Она сглотнула, едва не подавившись, и — к своему ужасу — он обернулся. Его серебряные глаза скользнули по залу, и на губах появилась эта его раздражающе самодовольная улыбка, когда их взгляды встретились. Она вдруг остро осознала, что лист рукколы предательски свисает из уголка её рта, но прежде, чем она успела дотянуться до него — или неловко втянуть его внутрь, как кролик длинный лист салата, — Малфой уже направлялся к ней. Втянуть его в рот — вот и всё. — Грейнджер, — произнёс он, опуская руку на спинку свободного стула напротив. Кольца на его пальцах вспыхнули на солнце, подмигнув ей, и сердце снова сбилось с ритма, а внизу живота разлилось тепло. Чёртовы пальцы. — Не против, если я присяду? Мой заказ ещё не готов. — Он кивнул в сторону длинной очереди у стойки выдачи. Это вывело её из оцепенения, и она поспешно кивнула, поднеся руку ко рту, чтобы быстро втянуть рукколу, не выглядя при этом окончательно невоспитанной. — Конечно. — Благодарю, — он опустился на стул с отточенной грацией, которую Гермиона знала: ей не повторить даже с тремя лишними конечностями и годом тренировок. Как и не понять, каким образом ему всегда удаётся выглядеть так, будто он восседает на троне, даже если под ним обычный шаткий стул, готовый развалиться в любой момент. Она смотрела, как Малфой уже открыл рот, но всё, что он собирался сказать, так и не прозвучало — его взгляд скользнул к серебристому шнурку её новой закладки, свисавшему из-под кожаной обложки. — Ты… пользуешься ей. Носишь с собой, — пробормотал он, и Гермиона на мгновение задумалась, не таскает ли она случайно реликвию самой Ровены, которую следовало бы хранить под стеклом и семью слоями защитных чар. — А разве не должна? Я думала… — Нет! — его рука резко поднялась, будто он хотел остановить её, но тут же опустилась. На его высоких скулах проступил лёгкий румянец, а улыбку можно было бы почти назвать… смущённо довольной. — Я… рад, что тебе нравится. — Она очень красивая. И чары впечатляют. Я не знала, что ткань можно зачаровать таким образом, — её взгляд на секунду метнулся к серебристому шнурку, который даже при дневном свете едва заметно мерцал магией. Любую ткань можно было зачаровать, и она могла удерживать магию какое-то время, но не в такой степени — не навсегда и не так, чтобы чары отражались на других предметах. — Нити сделаны из волоса единорога, так что сами по себе магические, — пояснил Малфой. — Добыты, разумеется, этично. А вышитое заклинание соотносится с магией нитей и как бы направляет их. — Это поразительно, — тихо сказала Гермиона, перебирая в памяти обрывки из своей работы о магических свойствах магических существ. — Где ты это взял? — На аукционе, некоторое время назад. Я решил, что никто не заслуживает этого больше, чем ты, — ответил он, бросив быстрый взгляд на медленно движущуюся очередь. Никто не заслуживает этого больше, чем ты. Слова эхом отозвались у неё в голове, вытаскивая на поверхность воспоминание о записке. «Для слов, которые находят отклик не только в разуме, но и в сердце. Надеюсь, однажды и мои окажутся среди них.». Гермиона почувствовала, как румянец возвращается, поднимаясь по шее быстрее, чем она могла его остановить. Она поспешно прокашлялась. — Ну, — голос прозвучал чуть выше обычного, но если он и заметил, то виду не подал, — к слову об аукционах. Я выяснила, кто был твоим подставным покупателем. Малфой моргнул, явно сбитый с толку, затем приподнял брови. — Вот как? Насмешка в его голосе делала с ней совершенно недопустимые вещи, которые она отчаянно старалась игнорировать. — Та ведьма, которая выиграла флаконы, — уверенно сказала Гермиона, радуясь, что снова нащупала почву под ногами. — Я должна была понять с самого начала. Ты бы не упустил такую возможность. Это не в твоём характере. Разве он не доказывал это снова и снова ещё в школьные годы — что Драко Малфой всегда получает то, чего хочет? — Хм, — протянул он, чуть откинувшись назад. Уголок его губ приподнялся. — Ты права. Я не из тех мужчин, кто оставляет желаемое на волю случая. Гермиона, внезапно осмелев, приподняла бровь и тоже откинулась назад. — Хотя я до сих пор пытаюсь понять, зачем ты устроил маленькую войну ставок сам с собой. Цена выросла почти на двадцать тысяч галлеонов. — А, — Малфой пожал плечами. — Тут всё довольно просто. Это был благотворительный аукцион, Грейнджер. Нужно было обеспечить библиотеку в Спеллкрофт Холлоу всем необходимым. Спеллкрофт Холлоу? Гермиона вдруг поняла, что так и не спросила, на что именно собирали средства. Она просто решила, что это очередной глянцевый проект, позволяющий богатым семьям заработать себе репутацию филантропов, пока они используют все возможные лазейки, чтобы не платить налоги. Но библиотека? Вот это уже другое дело. За такое она могла выступать обеими руками. — А остальные подставные? Ты выяснила, кто они? — поинтересовался Малфой, и Гермиона моргнула. — Остальные подставные? — переспросила она, и его улыбка превратилась в лёгкую ухмылку. — Их было четверо, — пояснил он. — Та, кого ты вычислила, тот, кто работал на Тео и на меня, и ещё двое — общие с Пэнси. Гермиона уставилась на него. Затем прикусила щёку изнутри, заставляя себя сохранить нейтральное выражение лица, пока её мысли лихорадочно перебирали варианты того, что ещё он мог купить. Рояль. Этот предательский, полный надежды голос всплыл в голове, возвращая воспоминание о резной изящной форме инструмента и о том, как гладкие клавиши ложились под её пальцы. Нет. Не может быть. Только не… — Заказ три-два-пять-шесть, — окликнул бариста за стойкой. Малфой бросил быстрый взгляд через плечо и снова посмотрел на неё, одарив лёгкой улыбкой. — Похоже, это мой, — сказал он, плавно поднимаясь, и почему-то в её груди поднялось разочарование. Гермиона выпрямилась прежде, чем успела себя остановить. — Если у тебя есть время, можешь присоединиться. У меня ещё… — она снова взглянула на часы, — около пятнадцати минут. Рука Малфоя на спинке стула замерла, и на его лице мелькнуло что-то похожее на сожаление. — Я бы с радостью, но Тео ждёт меня в Министерстве. Я взял заказ на двоих. — Он на секунду облизнул губы. — Но… может, завтра? Она даже не попыталась скрыть улыбку. — Завтра подойдёт. — Буду ждать. Приятного остатка перерыва, Грейнджер, — он слегка наклонил голову, и Гермионе показалось, что в его словах есть что-то странно… предвкушающее. Будто он уже думает о завтрашнем дне. Будто ждёт его. Так же, как и она. Сердце снова сделало это.

***

Отрывок из книги Онории Уинтроп-Блэквелл «Сборник о сватовстве: этикет, поведение и искусство заключения брака»

Глава 30: Знак привязанности

Личный подарок, пусть и скромный по своей сути, служит глубоким символом внимательности джентльмена-волшебника и зарождающейся привязанности. Значение имеет не стоимость вещи, а мысль и забота, вложенные в её выбор [Примечание Септимуса Малфоя: хотя само собой разумеется, что волшебнику его положения было бы неподобающим не потратить достаточную сумму]. Такой знак — будь то украшение, дорогая сердцу вещь или предмет, созданный вручную, — становится отражением того, насколько джентльмен понимает вкусы и желания дамы-ведьмы. Это свидетельство связи между ними, осязаемое напоминание о его уважении и о стремлении отметить растущую близость. Подарок непременно должен быть личным — таким, что откликается склонностям самой дамы. Я бы рекомендовала волшебнику учитывать её любимый цвет, символ её интересов или ненавязчиво отметить то, что ей особенно дорого. Однако преподносить дар следует с наивысшей изящностью и искренностью — не как демонстрацию богатства, а как тонкий жест, выражающий внимание, уважение и углубляющуюся связь. Это знак его преданности, который, в свою очередь, укрепляет ухаживание, сближая пару без необходимости в громких признаниях.

Отрывок из книги Элеоноры Фэйрчайлд «Пособие для джентльмена и леди: ухаживание, честь, элегантность»

Глава XXIV: О значимом подарке и признании его места

Принятие знака привязанности от джентльмена-волшебника, если он искренен, не должно оставаться безмолвным. Ведьме, отличающейся изяществом и хорошим воспитанием, надлежит выразить своё одобрение самым утончённым образом — нося или имея этот предмет при себе. Будь то брошь, аккуратно приколотая к платью, лента в волосах или небольшой предмет среди личных вещей, — заметное присутствие подарка говорит само за себя. Тем самым дама не только показывает, что ей приятен сам подарок, но, что важнее, подтверждает проницательность волшебника и искренность его чувств. Ибо ценность дара измеряется не золотом, а тем, насколько он отражает её интересы, вкусы и саму её природу. В самом деле, трудно было бы назвать уместным, если бы супруг дарил серебряные украшения той, чьё предпочтение всегда было за золотом. Предоставляя подарку почётное место при себе, она даёт ему понять, что его чувства приняты. И более того — что она дорожит ими.

***

Драко Малфой не столько шёл по коридорам Министерства, сколько шествовал, — каждый шаг отдавался чётким щелчком по тёмной плитке, пока он прокладывал себе путь сквозь суетящихся стажёров и взволнованных начальников отделов, небрежно раскачивая бумажный пакет в руке. Он почти не замечал толпы сотрудников у коридора, ведущего в Отдел международного магического сотрудничества, как не заметил и секретаря Департамента магического правопорядка, споткнувшуюся о кипу пергаментов, пытаясь убраться с его дороги. Навязчивое воспоминание о шёлковом шнурке, скользящем между пальцами Гермионы Грейнджер, не оставляло места ни для каких других мыслей. Она носила его с собой. При себе. Он заметил его сразу — даже искал — и сердце на мгновение остановилось, когда он увидел, как он выглядывает из корешка книги. Переливчатый отблеск шёлка закладки из волоса единорога — там, где ей и место. Там, где его место. Как можно ближе к ней. Она дорожила им. Дорожила его чувствами. Его губы дрогнули в едва заметной, удовлетворённой улыбке, когда он распахнул дверь кабинета Тео и шагнул внутрь — в вихрь хаоса, идеально отражающего характер его друга. Кипы мягкого пергамента опасно кренились, три пера строчили сами по себе, а в углу надрывался граммофон. И Тео — в своём репертуаре — развалившийся на диване посреди этого беспорядка: галстук ослаблен, палочка лениво крутится между пальцами, обуви нигде не видно. — Опоздал, — пробормотал он, почти не отрываясь от записей. Драко переступил через стопку книг по наследственному праву и поставил пакет на единственное более-менее свободное место на кофейном столике. — У Грейнджер была закладка. Тео поднял взгляд, приподняв бровь, затем отбросил записи в сторону. — Это объясняет твоё самодовольство. Не понимаю, почему ты вообще сомневался, что она её примет; она же по тебе безнадёжно сохнет. На этом этапе можешь уже бросить все эти ухаживания и сразу рассылать объявления о помолвке. — Я бы не стал её так оскорблять, — нахмурился он, разворачивая бумагу с сэндвичами. — Грейнджер — ведьма с положением. К тому же ты не в той ситуации, чтобы что-то говорить, учитывая, как Трейси ответила на твоё предложение ухаживания. По словам Пэнси, ведьма осталась более чем довольна и сразу согласилась — настолько, что даже передала через неё платок для Тео в знак одобрения. Тео хранил его в зачарованной шкатулке, и Драко не решался его поддразнивать — учитывая, что сам относился к платку Грейнджер, которым она пыталась себя высушить, почти как к святыне. Щёки Тео тут же залил румянец; он опустил голову, пряча лицо за тёмными кудрями, разворачивая свой сэндвич и откусывая щедрый кусок, от которого щёки у него раздулись. Это почему-то напомнило Драко о Грейнджер — она, как всегда, выглядела очаровательно, даже с листом рукколы, выглядывающим изо рта. В этот момент она напомнила ему кролика, что делало её только ещё более притягательной, учитывая его давнюю, совершенно нелепую слабость к кроликам. — Ты уже отправил Трейси приглашение? — спросил он, отгоняя мысли о Грейнджер и кроликах, пока они не привели его к тому, чтобы начать набрасывать в блокноте любимую ведьму в окружении любимых животных. Тео покачал головой. — Ещё нет. Жду, когда распустятся пионы. Не собираюсь рисковать полулысой клумбой. Но к четвергу всё должно быть готово, так что тогда и приглашу. И Грейнджер, конечно. Разумеется. Между ними повисло предвкушение. Для Тео это был первый шаг, а для Драко — девятый и последний шанс доказать ей свои чувства и преданность перед… Что ж… Он сглотнул, и в горле пересохло — от внезапной нервозности перед тем, что его ждало. Но… учитывая, с каким воодушевлением Грейнджер откликнулась на его ухаживания, превзойдя даже самые смелые его ожидания, ему ведь нечего бояться, верно? Волнительное ожидание, вызванное небрежным замечанием Тео о том, что Грейнджер… влюблена в него, не отпускало его весь день — так же, как и образ самой Грейнджер, сидящей в кафе, когда луч солнца ложится на её лицо как раз под нужным углом, а закладка выглядывает между страниц книги на столе. Слова и этот образ прочно засели в его мыслях, всплывая в самые неподходящие моменты. Он покраснел прямо посреди совещания, потерял нить разговора в беседе с главой Отдела международного транспорта и дважды вышел не на том уровне. Он даже по камину переместился в Малфой-Мэнор вместо своего дома в Лондоне, моргнул в замешательстве, оказавшись в тёмном интерьере, затем покачал головой и снова потянулся за летучим порохом. И вот теперь, стоя в гардеробной и расстёгивая запонки на манжетах рубашки, он всё ещё был преследуем образом, который она создавала. Тем образом, который она создавала всегда. Его нимфа, рядом с которой каждый взгляд на неё казался запретным. Он снял с плеч идеально сидящую рубашку и аккуратно повесил её на спинку стула, затем снял брюки, тщательно их сложив. Следом — носки, затем майку, оставшись в одном белье. Прохладный шёлковый халат ждал его в пределах досягаемости — он свободно завязал пояс на талии. Его шаги были почти бесшумными, когда он направился в ванную. Привычный, отработанный до автоматизма ритуал ничуть не успокоил сердце, и к тому моменту, как он вернулся в спальню, глухой, напряжённый стук пульса делал мысль о сне почти невозможной. Вздохнув, он пересёк комнату, подойдя к распахнутому окну, откуда тянуло мягким ароматом цветущих роз, и позволил взгляду скользнуть по строгим садам, уходящим к горизонту, залитому фиолетово-серебристым светом уже высоко поднявшейся луны. Позволит ли она мне? Впустит ли в своё святилище? В свою спальню? От одной этой мысли у него перехватило дыхание. Он, как всегда, забегал вперёд, но не мог остановиться. Фантазия о том, что ему позволят войти в её личное, почти священное пространство… место шёлковой тишины и приглушённых тайн, куда муж не входил без приглашения, особенно в тихие часы между закатом и сном… Это самонадеянно. Почти неприлично. И всё же… Он представил её у туалетного столика: приглушённый свет мягко подчёркивает сияние её кожи, бретель ночной рубашки чуть сползает, открывая плавный изгиб между лопатками, пока она перебирает флаконы и баночки с кремами, тесно выстроившиеся на столе. Позволит ли она мне сидеть в кресле, наблюдая, как она готовится ко сну? Может… может, даже позволит запечатлеть этот образ в моём альбоме? Улыбнётся ли и даст согласие едва заметным наклоном головы? Возможно… возможно, она позволит прикоснуться к ней. Без слов протянет свою расческу. Драко представил, как она ложится в его руку. Представил первое скольжение щетинок по её волосам, то, как она, возможно, вздрогнет под его прикосновением. И, быть может, позволит ему заплести ей косу… От одной этой мысли у него перехватило дыхание. Он знал, что его родители заплетали друг другу волосы. В детстве он не раз замечал это — просыпаясь с первыми лучами солнца и, полный нетерпения начать новый день, врывался в их покои, пока они собирались. Не раз он заставал одного из них, терпеливо сидящего, пока другой с предельной аккуратностью заплетал волосы. Теперь он с почти болезненной остротой задавался вопросом, позволит ли Грейнджер ему такое. Побалует ли его этим — возможно, даже улыбнётся, когда его пальцы коснутся её шеи. Расчешет ли она мои волосы? Он рассеянно провёл рукой по светлым, аккуратно подстриженным прядям. Ей бы не понадобилось много времени, чтобы с ними справиться. Стоит ли отрастить волосы? Это подарило бы ему ещё минуту или две её прикосновений. Её рук, скользящих по его волосам с тем же благоговением, с каким он относился к её. Каждое медленное, внимательное движение, проникающее всё глубже под кожу, привязывающееся к самой душе. Да, он отрастит волосы, решил Драко, хотя бы ради возможности продлить её прикосновения ещё на мгновение. Ради надежды, что её ладони коснутся его виска, приглаживая пряди. Ради того момента, когда он закроет глаза и позволит себе раствориться в её нежности. В горле сжалось, и Драко медленно выдохнул. Нет, сначала нужно будет спросить, понравится ли ей, если он отрастит волосы. Иначе его внешний вид может ей не угодить. Он не мог рисковать её недовольством, если вдруг ей не нравятся длинные волосы у мужчин. К тому же ему было бы вполне достаточно просто расчёсывать её волосы. Или даже просто наблюдать, как она делает это сама. Может быть, ему даже позволят остаться, пока она наносит свои крема и масла. Розовое, например. Она нальёт немного масла в ладонь и начнёт мягко втирать его в изгиб шеи, вдоль линии плеч, медленно массируя кожу. Возможно, халат чуть соскользнёт, приоткрывая мягкие округлости груди. Он мог представить, как её изящные ладони обхватывают их — тёплые и манящие — втирая масло в кожу. Его дыхание участилось, сердце тяжело билось о рёбра, пока эта картина разворачивалась в его воображении: светлая кожа с лёгким блеском масла, ловкие пальцы, мягко сжимающие, большие пальцы, скользящие ниже — вдоль плоской линии её живота… Возможно, время от времени она бы снисходила и позволяла мне наносить на неё масла. Я не посмел бы задерживаться — ни за что не посмел бы навязывать ей порочность мужских мыслей и омрачать её божественную женственность, — но запомнил бы ощущение изгибов её тела под своими ладонями, и… Шевеление под тканью халата стало постыдным напоминанием о непристойности этих мыслей, и вырвало Драко из фантазий. Он медленно выдохнул через нос — сдержанно, размеренно, — но это ни чуть не уняло глухое, тягучее желание, разлитое под кожей и подталкивающее его вновь предаться этим мыслям. Его челюсть напряглась. Нет. Он не позволит своему телу осквернить то светлое, невинное чувство, которое наполняло его при мысли о Гермионе Грейнджер, превращая его во что-то низменное и животное. Ни одна ведьма не должна быть омрачена столь грубыми фантазиями. И уж тем более — ведьма такого ума, характера и остроты мысли. Такой доброты, красоты и достоинства. Он не допустит, чтобы её образ — даже в воспоминании — был отягощён его вожделением. Даже в собственных мыслях. Особенно в них. Драко отвернулся от окна, развязал пояс халата, стянул его с плеч и бросил на спинку стула. По крайней мере, его тело постепенно успокаивалось, и напряжённость под бельём почти исчезла. С решимостью, достойной воспитанного джентльмена и искренне влюблённого человека, он откинул покрывало и скользнул на прохладные простыни. Ему придётся взять под контроль эти фантазии до того, как Грейнджер станет его. А он — её. Нельзя допустить, чтобы она испугалась его из-за того, что его тело непроизвольно реагирует на её присутствие. Ему стоит поискать в библиотеке руководство-другое о том, как подавлять подобные порывы. А если это не поможет — возможно, придётся обратиться к отцу за советом. Одна только мысль о ещё одном подобном разговоре с Люциусом Малфоем заставила его поморщиться. Но если до этого дойдёт — если необходимость пережить ещё один унизительный разговор о «должном поведении» с собственной женой с Люциусом Малфоем обеспечит Грейнджер чувство безопасности, заботы и защитит её от грубых проявлений мужской физиологии, — значит, он просто это выдержит. Мужественно. Стоически. Как человек, идущий на собственную публичную казнь. Что, откровенно говоря, казалось даже предпочтительнее, чем необходимость поддерживать вежливый зрительный контакт с родителем, обсуждая неподобающие проявления возбуждения и достоинства холодных ванн. В конце концов, оставалось всего два шага до того, как она станет будущей миссис Малфой.

***

Раннее утреннее солнце разливалось мягкими золотыми лужицами по отполированному полу главной спальни Малфой-Мэнора. Свет проникал сквозь изящные окна, наполняя комнату лёгким теплом. Люциус на мгновение поднял взгляд от туалетного столика, оценивая погоду, затем снова опустил его, задумчиво сцепив руки за спиной. Перед ним лежали атласные ленты, и он вновь окинул их внимательным взглядом, слегка кивнув самому себе, когда решил убрать и жёлтую. Оставался выбор между нежно-розовой и сиреневой, и на его лбу пролегла едва заметная складка, пока он обдумывал каждую. Нежно-розовый — мягкий, изысканный. И особенно подчёркивал фарфоровую кожу Нарциссы — хотя Люциус твёрдо придерживался мнения, что его жена могла бы надеть любой цвет и затмить всех без исключения. В этом оттенке была и определённая романтика, что отзывалось лёгким трепетом его сердца при одной только мысли о ней. Но сиреневый… в нём была свежесть. Он шептал о ясном небе и летних садах. И разве не упоминала она на прошлой неделе, что снова видела во сне лавандовые поля под Марселем? Нужно будет устроить небольшой крюк во время их поездки к его матери через месяц. Какой же он был бы муж, если бы позволил мечтам своей жены оставаться лишь мечтами? Люциус взял обе ленты, приподнял их к свету. Сиреневая мягко переливалась, а нежно-розовая светилась, словно внутренняя поверхность раковины, напоминая ему о прогулке на пляже Лазурного берега, когда они ещё только ухаживали друг за другом. В памяти всплыли их дни в приморском городке и время, проведённое на яхте, и его большой палец мягко скользнул по нежному атласу. Выбор был сделан. Он решительно выдохнул и аккуратно вернул сиреневую ленту на место, уложив её среди шёлка и бархата почти таких же оттенков, а затем убрал и остальные. Открыв отделение со светлыми розовыми тонами, он достал подходящую ленту и положил рядом с выбранной на столике. Его пальцы на мгновение задержались на бледном атласе, прежде чем он отступил — как раз в тот момент, когда дверь в ванную тихо скрипнула. Его жена появилась в облаке розового пара, в халате цвета идеального жемчуга. Её кожа всё ещё сияла после утреннего душа, а волосы мягкими волнами спадали до бёдер — будто она вышла из его собственных снов. Люциусу пришлось на мгновение напомнить себе, как дышать. Нарцисса подошла ближе, и её губы тронула лёгкая улыбка, когда она заметила выбранные им ленты. — Нежно-розовый? Он чуть склонил голову. — Он напомнил мне внутреннюю поверхность раковины. И о нашей прогулке на Лазурном берегу. — Тогда сегодня я надену нежно-розовый, — решила она, и в его груди разлилось тёплое чувство. Что-то глубоко мужское и почти абсурдно довольное тем, что она позволяла его мнению иметь значение и давала ему влиять на выбор цветов, которыми себя украшала. — А ты что наденешь, любовь моя? Надеюсь, новый белый костюм. Я только вчера закончила вышивку на твоём жилете, — сказала она, жестом приглашая его сесть на изящную скамью перед туалетным столиком. — Пионы? — спросил он, и в его голосе прозвучала едва скрытая заинтересованность при мысли наконец надеть жилет, который она носила с собой почти всю неделю, вышивая при каждой свободной минуте. В отражении зеркала Нарцисса кивнула. — Нежно-розовые. И листья шалфея. Возможно, ты найдёшь скрытое послание, которое я для тебя вышила. Её волосы коснулись его плеча, когда она потянулась за расческой. — Мы будем сочетаться. И разве это не было восхитительной мыслью? — Мм, — мягко согласилась она, проводя прохладными пальцами по его волосам, приглаживая пряди, прежде чем взять расческу и начать медленно, ритмично вести ею от макушки к спине. Люциус прикрыл глаза, позволяя себе насладиться моментом. Когда в детстве он отрастил волосы, ему и в голову не приходило, что когда-нибудь это может побудить его будущую жену ухаживать за ними. И даже когда он уже искал себе супругу, его прагматичный подход к этому вопросу не допускал подобных размышлений. Лишь в тот день, когда он стоял на мосту, а мисс Блэк, с раскрасневшимися щеками, вцепилась пальцами в его волосы, резко откидывая его голову назад и отчитывая за грубость, за отсутствие манер, за то, что он позволяет низменным порывам управлять собой, — только тогда он внезапно осознал, какое это… удовольствие — когда ведьма — эта ведьма — касается его волос. Нарцисса тихо напевала, расчёсывая его, проводя мягкой щетиной по прядям, пока не исчез последний узелок, затем взяла одну из лент с туалетного столика. Он наблюдал, как она разделяет длинные светлые пряди и начинает заплетать свободную, изящную косу. Её пальцы двигались с отработанной лёгкостью, нежно-розовая лента скользила между прядями, будто всегда была там, и Люциус удовлетворённо вздохнул, когда её пальцы коснулись его затылка. Что-то в груди сжалось — тихая, знакомая боль, тоска, которую он всегда носил в себе, независимо от того, рядом ли она с ним или за сотни миль. Его рука поднялась, на мгновение накрывая её ладонь, и в комнате прозвучал тихий смех. — Я тоже люблю тебя, дорогой, — прошептала она, мягко поцеловав его в макушку, прежде чем снова вернуться к работе, ловко закрепляя косу, вплетая конец ленты в аккуратный бант. — Такой красивый. Как же я справлюсь с ревностью, зная, что мой муж будет шествовать по Министерству и очаровывать каждую ведьму на своём пути? Его глаза тут же распахнулись, и он уже собирался дать клятву в вечной любви, когда она снова рассмеялась. — Я знаю, мой дорогой, — мягко сказала Нарцисса, легко коснувшись его плеч. — А теперь вставай, и заплети мои волосы. Он сразу поднялся и подал ей руку, помогая опуститься на скамью, затем встал позади. Его пальцы один раз прошлись по её волосам — почти благоговейно, — подготавливая их к расческе. Затем мягкая щетина заскользила по каскаду волос. Он чувствовал её взгляд в зеркале, пока доводил до совершенства каждую прядь, позволяя себе на мгновение задержаться, прежде чем с лёгким сожалением, отложить расческу и взять ленту. Шёлковые пряди были ему слишком знакомы, когда он собирал их в руках, переплетая в одну из её любимых причёсок. Полусобранные-полураспущенные волосы, закреплённые на затылке изящным витком и обрамлённые лентой. Безупречно. Безошибочно — Нарцисса. — Ты слышал, что Тео сделал запрос относительно ухаживаний за Трейси Дэвис? — внезапно спросила его жена, пока он вплетал нежно-розовую ленту ей в волосы, и его пальцы на мгновение замерли. — Как я мог не слышать? — он слегка покачал головой, искренне потрясённый тем, каким образом современные ведьмы подходят к ухаживаниям. — Сомневаюсь, что в нашем кругу остался хоть кто-то, кто об этом ещё не знает. Платок! Да они с таким же успехом могли бы сбежать и пожениться в течение двух недель. Нарцисса тихо рассмеялась. — Люциус. Тебе не нужно присесть? Ты так побледнел, я боюсь, как бы ты не лишился чувств. — И можно ли меня за это винить? — он снова покачал головой. — Подумать только — она подарила ему платок! У этого поколения совсем не осталось ни чувства меры, ни сдержанности? — Она подарила ему кусочек кружева и льна, а не свою добродетель, — сухо заметила его жена. — Хотя, глядя на тебя, можно подумать обратное. — Хотелось бы надеяться, — пробормотал Люциус, аккуратно укладывая последние пряди и быстро закрепляя ленту. — Хотя, если честно, с учётом того, каким стал современный мир, я бы уже ничему не удивился. — Разве последние недели не показали, что твои представления о мире редко оказываются верными? — легко заметила его любимая, разглядывая в зеркале косу с лентой. Он выпрямился, оскорблённо приподняв подбородок. — Прошу прощения… — Ты считал, что мисс Грейнджер не знакома с тонкостями наших традиций ухаживания, — начала она. — Ты полагал, что мой выбор Альдрика как посредника был неудачным из-за его… как ты выразился? Неуловимости. Ты был уверен, что они отбросят всякое приличие и окажутся в ожидании ребёнка ещё до конца лета, — а между тем перед нами молодая ведьма, которая дорожит своей добродетелью куда больше, чем я после знакомства с тобой. Люциус открыл рот, затем снова закрыл его, сжав губы. — Возможно… я ошибался в отношении намерений Драко. Но не думай, что это войдёт у меня в привычку. — Разумеется, — рассмеялась Нарцисса, накручивая короткие пряди у висков на палец, пока те не легли мягкими волнами, обрамляя лицо. От этого движения халат слегка соскользнул, обнажая плечо. Люциус, который никогда не отрицал, что умеет пользоваться удачным моментом — особенно когда речь шла о его жене, — наклонился вперёд и мягко отодвинул ткань, словно приоткрывая произведение искусства. Его взгляд скользнул по линии её шеи, задержался в углублении ключиц, словно просящем новых драгоценностей — нужно будет записаться к её любимому гоблинскому ювелиру. Он едва заметно потянул ткань ещё ниже, позволяя себе мимолётный взгляд на мягкий изгиб её груди — светлый, изящный, ещё не обрамлённый кружевом. В груди поднялось тёплое, глубокое чувство, и он слегка наклонился, голос его стал тихим, почти шёпотом, когда он коснулся губами её шеи: — Et sous la soie de l’aube, la nymphe dort. Un secret de marbre et de roses, sculpté pour me tourmenter. Эта строка была ему хорошо знакома — он шептал её бесчисленное количество раз с тех пор, как написал, впервые взглянув на её грудь, тогда ещё скрытую под муслином. Впервые же произнёс её вслух в тот момент, когда ему наконец позволили избавить её от этих слоёв ткани и насладиться соблазнительными формами. Нарцисса тихо рассмеялась. — Читаешь стихи до завтрака, любовь моя? — спросила она с притворной невинностью, и Люциус довольно протянул: — Как я могу не читать, когда передо мной такая картина? Его рука скользнула ниже, вдоль её ключиц; пальцы медленно опускались, и он чувствовал быстрый, лёгкий трепет её сердца — предназначенный лишь для него. Шёлк халата поддался под его прикосновением, край чуть соскользнул в сторону, пока его ладонь с почти благоговейной осторожностью скользила по мягкой коже, и Люциус вновь поразился тому, как это самое совершенное из созданий оказалось в его власти. — Ради Мерлина, дорогой, — пробормотала Нарцисса, хотя и не спешила его остановить. Когда он поднял взгляд, то увидел выражение, слишком хорошо ему знакомое: тёплое снисхождение с едва заметной тенью предупреждения. Что лишь подстегнуло его. Его большой палец описал мягкий круг и… — Люциус! — она изящно, но решительно хлопнула его по руке. — У нас к полудню гости, или ты уже забыл? Люциус отступил, тихо вздохнув. — Не забыл. Но я снова начинаю сомневаться в необходимости светских визитов, когда моя жена выглядит столь соблазнительно. Нельзя винить мужчину за рассеянность, если он женат на самой прекрасной ведьме, когда-либо ступавшей по этой земле. Серые глаза Нарциссы закатились с напускным раздражением. — Самая прекрасная ведьма скоро начнёт искать чары, которые сделают её уродливой старухой, если это избавит её от необходимости постоянно защищать свою скромность от блуждающих рук собственного мужа. А теперь — одевайся. — Как скажешь, — уступил он, отступая и поправляя халат. — Но лишь потому, что, полагаю, у меня будет достаточно возможностей возместить это после выполнения наших светских обязанностей. — Уже строишь планы? — бросила его жена, перебирая свои лосьоны и кремы. И да, он строил. Его дорогая жена всегда проявляла особенное усердие после того, как получала возможность торжествовать свою правоту. Это делало бремя редких ошибок куда легче.