Глава 10: Неспешная прогулка

Настоящее время. Гриммо — Давай уточним… — Гарри нахмурился. — Ты проводишь обеденные перерывы с Малфоем. Регулярно. — Ну… — уклончиво протянула Гермиона, запихивая коробки из-под еды в мусорное ведро с чуть большей силой, чем это было необходимо. — Это смотря что считать регулярностью. — Я бы сказал, что это то, что происходит регулярно, — медленно ответил её друг. — То есть есть некая закономерность. Например, обед каждый понедельник. Или через день. Или каждый день. Ты обедаешь с Малфоем каждый день? — Нет! Не говори глупостей, Гарри, — резко ответила она, мрачно глядя на медленно закрывающуюся крышку мусорного ведра. И зачем только её друзья решили раскошелиться на модель с плавным закрытием? Невозможно даже захлопнуть его с громким лязгом. Наверное, из-за маленького Джеймса. Шумы, младенцы и всё такое. — По выходным я с ним не обедаю. — Гермиона! — в один голос воскликнули её друзья. Но если в голосе Гарри звучало искреннее возмущение, то Джинни выглядела скорее оскорблённой и преданной. Они снова обменялись своим фирменным «взглядом женатых людей / осуждающих родителей», после чего её лучший друг слегка покачал головой. — Сколько мне ещё слушать её заблуждения? Меня стошнит, если я услышу ещё хоть слово про то, как Малфой ведёт себя, как какой-то… какой-то… самец птицы, привлекающий самку! — простонал Гарри и тут же затараторил дальше, когда Гермиона открыла рот, чтобы возразить. — Это прямо как в тех документалках по BBC, которые крутят, когда больше ничего в программе нет. Про пингвинов, которые ищут идеальный камешек для своей пары! Джинни фыркнула. — Не скажешь, что не похоже. Малфой буквально прочёсывает пляжи чистокровного общества в поисках самого гладкого, самого блестящего камешка, чтобы Гермиона привязалась к нему на всю жизнь и завела с ним милых птенцов, — она перекинула блестящие волосы через плечо и посмотрела на Гермиону. — Но это ведь скоро закончится, да? И тут Гермиона замялась, чувствуя, как в горле встаёт ком. Они приближались к этому моменту. К тому самому, из-за которого она ворвалась на свидание Джинни и Гарри, словно обезумев, сыпля обвинениями в адрес бывших Пожирателей смерти и их бесстыдства, с которым те не стеснялись своего прошлого. В животе неприятно сжалось. Если Джинни права… если Малфой и правда не пытался её задеть, а хотел… ухаживать за ней, это означало… Какой волшебник спокойно отреагирует на то, что ему в голову швырнули эти слова и кусок металла? О каких-либо отношениях с ним можно забыть. Если бы она вообще хотела с ним встречаться. А она не хотела. И уж точно не стала бы — потому что Джинни ошибается. Малфой никогда за ней не ухаживал. — А что это вообще за «Сезон»? Миона уже не раз его упоминала. Я о таком никогда не слышал, — задумчиво спросил Гарри, беря чайник и перенося его к раковине, где Джинни вытирала последние бокалы. — Потому что Поттеры не были особенно традиционными, а мои родители — недостаточно богаты, — фыркнула она. — Если бы всё было иначе… твой отец, например, не женился бы на твоей матери. Ты бы только в прошлом году начал искать себе жену, а меня бы вообще не было в этой истории — я бы считалась «слишком старой» и, скорее всего, уже была бы замужем. — Очаровательно, — скривился Гарри, открывая кран и дожидаясь, пока чайник наполнится. — Всё в «Сезоне» именно, что очаровательно. Или по крайней мере пытается таким казаться, — голос Джинни стал почти… повествовательным, будто она пересказывала наполовину любимую, наполовину нелепую легенду. — Высшее общество — и я имею в виду реально высшее: деньги, влияние, поколениями накопленные состояния и раздражающе строгие традиции, к примеру подумай о Малфоях, — проводят всё лето, посещая всевозможные старомодные мероприятия, о которых обычно читаешь только в книгах столетней давности. Там всё про то, чтобы тебя заметили — и чтобы все остальные знали, что ты значишь больше, чем они. — Звучит ужасно, — сказал Гарри. Гермиона прикусила губу, крепче скрестив руки на груди, чтобы никак не отреагировать, потому что, как бы ужасно это ни звучало, на самом деле это было не так уж плохо. По крайней мере… она бы точно не стала признаваться им, что ей… понравилось окунуться в этот мир больше, чем она рассчитывала. — О, это ужасно. Для нормальных людей, — бодро согласилась Джинни. — Дерби, чаепития, благотворительные балы, приёмы. Иногда дуэли — неформальные, если кто-то перебрал шампанского, или официальные, в специальных клубах. Регаты на Темзе… всё крайне закрытое, с бесконечными правилами этикета. Идеальные условия, чтобы подыскивать себе мужа. Или жену. По словам мамы, если к концу сентября ты оставалась незамужней, тебя начинали воспринимать с настороженностью и советовали искать мужа за границей, пока матка не увяла в почтенном возрасте двадцати одного года. — И ты всё это знаешь, потому что… — с любопытством протянул её муж, шаря в шкафчике над головой в поисках чая. — У моих родителей, может, и не было денег на подобную чепуху, но Прюэтты и Уизли всё равно входят в Священные Двадцать Восемь. Я выросла, зная все эти правила и этикет, хотя никто из нас этим не жил, — её лукавый взгляд скользнул к Гермионе, и улыбка стала почти хищной. — Поэтому я и знаю, что Малфой играет в викторианского джентльмена с Гермионой, пытаясь заманить её в священный брак. И к себе в постель. — Если бы он за мной ухаживал. А он не ухаживает, — быстро поправила Гермиона. Её проигнорировали. — Значит, ты понимаешь, зачем он подарил ей закладку, — заключил Гарри. — У меня есть предположения, — подтвердила Джинни, и Гермиона невольно прикусила нижнюю губу. Её пальцы сильнее сжались на предплечьях, прижимая руки к груди. — Чисто гипотетически… если бы он за мной ухаживал, — она замялась, сглатывая из-за внезапного напряжения под грудью, — что бы значила эта закладка? — Ну, — протянула Джинни. — Это был бы знак его привязанности. Способ показать, что его интерес к тебе искренний и не сводится к внешности. Он знает, что тебе интересно, что ты ценишь — потому что ему важно не только, как ты выглядишь в красивом платье или каков размер твоего приданого. Это… своего рода танец. Мужчина делает шаг — дарит закладку, например, — а ведьма отвечает, нося её при себе, давая понять, что дорожит им. — Её взгляд снова встретился с Гермионой. — Если бы он за тобой ухаживал. А он ведь не ухаживает, верно? — Верно, — кивнула она, хотя в голосе мелькнула неуверенность. В словах Джинни была определённая… логика, это Гермиона признавала. Хотя сама мысль о том, что Драко Малфой может за ней ухаживать, была абсурдной. Во-первых, потому что она бы это заметила — подобные вещи не происходят незаметно, должно же быть какое-то правило, предполагающее, что ведьму хотя бы ставят в известность? А во-вторых, потому что он вряд ли стал бы вести себя так с маглорождённой ведьмой. Маглорождённой ведьмой, которая не может знать всех этих ритуалов. И она отказывалась даже допустить мысль, что Драко Малфой настолько оторван от реальности, что не понимает: обычно волшебник просто приглашает ведьму на свидание — и на этом всё. — Джинни, ты же не можешь всерьёз ей верить. Она обедает с Малфоем. Дружит со слизеринцами. Обменивается с ним подарками, — он покачал головой, хмуро глядя на чайник. — Очевидно, он хочет завести с Мионой детей. — Ничего подобного! — её лицо вспыхнуло. От возмущения. И вовсе не потому, что она представляла, как именно делает детей с Драко Малфоем. И не один раз. И иногда задумывалась о том, какими идеальными могли бы быть их дети. — Может, дашь мне договорить, прежде чем бросаться беспочвенными обвинениями? — Ну давай, — Джинни сложила влажное полотенце на спинку стула. — Расскажи, какое ещё вопиюще романтичное взаимодействие ты на этот раз неправильно поняла. Гермиона даже не стала указывать, что она ничего не «неправильно поняла». С этими двумя это было бесполезно.

***

Начало июня. Магический зверинец. Лондон — У тебя есть список? — спросила Гермиона, распахивая дверь в Магический зверинец и чуть заметно сморщив нос, когда в неё ударил густой запах сена, шерсти и чего-то странно мускусного. Впрочем, это было куда приятнее, чем вонь совиного помёта и прелой соломы в той тесной, захламлённой лавке, откуда она больше десяти лет назад спасла своего любимого и до сих пор оплакиваемого Живоглота. Магический зверинец мало чем напоминал ту пыльную лачугу: просторный, светлый и каким-то образом даже современный интерьер притягивал посетителей. Ряды аккуратно расставленных стеллажей с товарами, о которых только мог мечтать любой владелец питомца, занимали переднюю часть зала, а в глубине сидели совы на резных деревянных стойках, грызуны наблюдали за покупателями из-за стеклянных вольеров, дёргая крошечными носами, а вдоль стен тянулись террариумы с амфибиями и рептилиями. Были здесь и аквариумы — в основном с различными рыбами и водными существами с низким уровнем сознания, среди которых выделялся особенно фотогеничный аксолотль. — Конечно есть. Как будто ты дала бы мне про него забыть, — фыркнул Рон, входя следом и коротко кивнув продавцу, который в это время пытался оттащить магазинного нюхлера от кассы. Он вытащил из кармана помятый листок и протянул ей. — Мало ли, — пробормотала Гермиона, быстро пробегая взглядом по длинному списку и почему-то вспоминая их короткие отношения. Хорошо, что это осталось в прошлом. Кто-то из них двоих точно бы этого не пережил, затянись всё дольше. И она подозревала, что Рон мог бы встретить свой безвременный конец от её рук — из-за своей привычки просто перекладывать ответственность на неё и расслабляться. Но это уже не было их реальностью, и он был взрослым волшебником, вынужденным разбираться со всем самостоятельно. И поскольку они давно переросли ту динамику — по большей части — она просто кивнула и вернула ему список. — Хорошо. Я тогда посмотрю игрушки и лежанки. Раз питомец его, за базовые вещи отвечает он, а она займётся приятными деталями. Теми, что должны вписаться в общий вид его квартиры. Учитывая, что у Рона напрочь отсутствует чувство прекрасного — это могло бы закончиться катастрофой. Её друг ухмыльнулся и тут же умчался к стеллажам с кормом и лакомствами, а она медленно пошла вдоль ряда с игрушками всех видов. Некоторые даже огнеупорные — в последнее время британские волшебные семьи чаще стали заводить миниатюрных драконов. И, что удивительно, это была не разработка Вредилок Уизли — хотя она бы не удивилась, если бы Джордж и Рон однажды взялись за миниатюрных вампусов или нунду. Её пальцы скользнули по игрушкам для собак, и она выбрала несколько — достаточно продуманных и, главное, обещающих выдержать щенячий энтузиазм. Все они отправились в корзину, которую она взяла у входа, и вскоре к ним добавился очаровательный, но сдержанный по цвету плед — хотя она не сомневалась, что он будет заменён в тот же момент, как только Рон вспомнит, что команды по квиддичу выпускают пледы с символикой. Дойдя до конца ряда, она чуть приподнялась на носках, пытаясь разглядеть, где находятся ошейники и поводки. Но взгляд притянули мягко светящиеся аквариумы, заполнявшие высокие стеллажи в более затемнённой части магазина. Решив, что у них есть время, Гермиона повернула направо и медленно пошла вдоль аквариумов. Она на мгновение задержалась, улыбнувшись маленькому аксолотлю, лениво дрейфующему среди растений, его жабры переливались под зачарованным светом. Затем шёл террариум с тремя миниатюрными тритонами с золотыми крапинками на спинах, потом — лягушка, которая надувалась и меняла цвет каждый раз, когда моргала, и даже крошечная саламандра, тихо напевающая мелодию. Свет изменился, став ярче, когда она вышла из секции водных, рептилий и амфибий, и негромкое напевание саламандры сменилось возбуждённым писком и постоянным шуршанием грызунов. Хомяки свернулись под толстым слоем подстилки, дремля, морские свинки толкались, пытаясь отвоевать друг у друга большой кусок арбуза, кролики лениво грызли сено, а сахарные поссумы сновали по веткам в высоком вольере. Гермиона на секунду поморщилась, встретившись взглядом с крысами, и тихо усмехнулась, заметив одного белого хорька, затесавшегося среди более тёмных собратьев. Она повернулась и… — Тео? — О, — зелёные глаза моргнули, затем на лице растянулась широкая улыбка. — Грейнджер. Не ожидал встретить тебя здесь. — Это мягко сказано, — решила Гермиона, подходя ближе, чтобы посмотреть, что привлекло его внимание. По ту сторону стекла маленький лунный горностай смотрел на него с озорным блеском в круглых глазках. — Ты… разглядываешь горностаев? — Не совсем, — пробормотал Тео, наклоняясь ближе к стеклу; его улыбка стала ещё шире, когда зверёк подпрыгнул от возбуждения. — Зашёл купить семена для кормушки болтрушаек, но этот малыш привлёк внимание. Он делает кувырок и переворачивается. Заинтересованная, Гермиона присела рядом с ним, и хотя горностай едва взглянул на неё, он без колебаний снова сделал кувырок и перевернулся для Тео, который приложил палец к стеклу и улыбнулся, когда зверёк начал царапать его лапками. — Очень милый, — признала она, наблюдая, как крошечные лапки упираются в стекло. — Да… — вздохнул Тео. — Не стоит, конечно… но у меня ведь достаточно места для питомца… Гермиона приподняла бровь. Волшебник, мягко говоря, не производил впечатления ответственного хозяина. — Тео… — Ты только посмотри на него. Он же ходячая неприятность, сразу видно. Всё это написано у него на морде. Идеальное совпадение, — его выражение смягчилось. — Я всегда хотел питомца… — Ну… — любые мысли о том, что стоило бы прочитать ему лекцию о том, что питомцев не заводят по прихоти, быстро рассеялись, когда горностай снова сделал кувырок и перевернулся с такой театральной радостью, что Тео рассмеялся. Её любимый Живоглот тоже появился у неё спонтанно. Насколько уж проблемным может быть лунный горностай? Конечно, это не совсем такой питомец, как кролик — Гермиона смутно помнила, что читала о них, готовясь к СОВ. Ласковые существа, яростно преданные, если выбрали себе хозяина, с которым связываются на всю жизнь, и счастливее всего — свернувшись в тёплом кармане. Их рацион обманчиво прост: лунный свет, роса и изредка немного фруктов. Не похоже на существо, которое будет грызть мебель, поджигать шторы или отравлять владельца, если его разозлить. — Похоже, ты ему нравишься, — решила Гермиона, наблюдая, как горностай снова кувыркается, и его серебристая шёрстка блестит на свету. — Я тоже так подумал, — кивнул Тео и выпрямился с решительным видом. — Присмотришь за ним, пока я позову продавца? Чтобы его никто не увёл? Гермиона сильно сомневалась, что кто-то ворвётся в магазин и похитит именно горностая, но всё же кивнула, слегка улыбнувшись. — Присмотрю, не переживай. И повернулась обратно к зверьку, когда Тео исчез между рядами. Её сердце мягко сжалось, когда горностай прижался к стеклу, слабо скребя лапками, и в его круглых глазах читалось явное разочарование. Она перевела взгляд на остальных — те кувыркались на подстилке, гонялись друг за другом и радостно пищали, совершенно не замечая мира за пределами вольера. В книгах говорилось, что лунные горностаи привязываются через прикосновение, но она невольно задумалась, не может ли этот процесс начинаться уже с одного взгляда. Не успела она углубиться в размышления о природе их привязанности, как Тео почти бегом вернулся, а за ним лениво шла продавщица — типично скучающая подросток-ведьма, вынужденная стоять за кассой во время летних каникул. Она достала маленький ключ из зелёного фартука, открыла стеклянный вольер и потянулась внутрь, чтобы достать животное. Стоило ей поднять его, как тот вывернулся и прыгнул прямо Тео на грудь. Он поймал его с широко раскрытыми глазами. — Ну что ж, похоже, Август совсем не против поехать со мной домой. Отличный вкус у этого зверька, — с ухмылкой заявил он и распахнул пиджак, позволяя малышу юркнуть в карман. Тот тут же устроился, повозился немного и свернулся довольным пушистым комком. — Она, — скучающе поправила продавщица, закрывая вольер и направляясь обратно к стойке. — Она? — переспросил Тео, моргнув и уставившись на едва заметный силуэт у себя на груди. — Ну вот и всё. Прощай, Август Реджинальд Первый. — Думаю, ей всё равно, мужское это имя или женское… — пожала плечами Гермиона. — И Август — очень милое имя для горностая. — Милое — для самца, может быть. Но это леди, Гермиона, — цокнул он языком и покачал головой с напускной серьёзностью, будто она предложила назвать бедняжку «Пушистик». — А леди требует изящества, утончённости, драмы. Имени, достойного и трагедии, и поэзии. Её будут звать… Офелия. Из его кармана донёсся едва слышный довольный писк, словно новый питомец только что одобрил своё имя. Тео ухмыльнулся, прикрыв ладонью маленький пушистый бугорок, будто носил её там всю жизнь. — Похоже, она согласна. Хотя имя довольно длинное, — заметила Гермиона. — Будем звать Лия. Элегантно, но удобно, — решил он, и его зелёные глаза снова вернулись к ней. — Кстати, об элегантном. Ты получила приглашение? Я отправил вчера, но после вчерашней грозы сомневаюсь, что совы летали. — Приглашение? — она нахмурилась. — Я устраиваю небольшой чайный приём в эту субботу. Представь… летние платья, зонтики от солнца, шляпы с полями, небольшой оркестр, изысканный чай среди розовых изгородей. Что-то в этом духе, — он погладил карман, словно его новый питомец должен был одобрить и его светскую жизнь. — Чайный приём? Это опять что-то для «Сезона»? — она поморщилась. — Я думала, ты не участвуешь в этом. — Участвуем. Все мы, — спокойно поправил Тео. — Мы не затворники, прячущиеся в мрачных особняках. Просто не занимаемся этим абсурдным подбором супругов. Большинство мероприятий «Сезона» вполне приятны. Гермиона замялась. — Ты понимаешь, что я вообще не из тех кругов, которые туда ходят? Я даже зонтик от солнца никогда не держала. Не говоря уже о том, чтобы иметь свой. Или шляпу с полями. Мысль провести день среди волшебников богаче любого бога — и вдвое высокомернее, — половина из которых её терпеть не могла, не казалась особенно привлекательной. Тео моргнул, будто слегка раздражённый. — И что? Зонтик можно купить. А шляпы — это рекомендация, а не требование. Пэнси уже что-то для тебя придумала. К тому же чем раньше ты привыкнешь к таким мероприятиям, тем лучше. «Пэнси уже что-то для тебя придумала». Это решало всё. Гермиона довольно быстро поняла, что как только в дело вмешивается Пэнси Паркинсон, её мнение перестаёт что-либо значить. Чего хочет Пэнси — то Пэнси и получает. Помогало лишь то, что Гермиона неожиданно быстро начала её любить. И, в общем, он был прав. Учитывая, что она — пусть и против воли — стала… подругой группы слизеринцев, вращающихся в закрытых кругах, было вполне вероятно, что ей придётся бывать на подобных мероприятиях. И, если честно, ей это не то, чтобы не нравилось. В общении со слизеринцами — этими слизеринцами — было что-то странно притягательное. Хотя без остального высшего общества она бы обошлась. — И где же будет этот загадочный чайный приём? — спросила она, и в ответ получила сияющую улыбку. — В эту субботу, ровно в три. Так что жди Пэнси у себя как минимум за час — ей нужно будет тебя подготовить. Приглашением будет портключ, так что просто держись за него, когда он начнёт светиться. — Значит, в три.

*

Гермиона прибыла в поместье Ноттов ровно к трём. Не то чтобы Пэнси позволила ей опоздать — за пять минут до этого она буквально вложила приглашение — то самое, что пришло в день её встречи с Тео — ей в руки и потратила оставшееся время, поправляя её новое платье. Поэтому теперь Гермиона сидела на изящном кованом стуле за столь же изящным столиком, уставленным тонким фарфором, крошечными пирожными, конфетами и сэндвичами с огурцом. Она была искренне рада, что никто из её друзей не знает, насколько глубоко она увязла в отношениях с компанией слизеринцев, потому что она бы не смогла объяснить ни свой нынешний наряд, ни тем более причину, по которой его носит. Как объяснить этот лёгкий муслин белого платья, в котором она чувствовала себя так, будто её без предупреждения закинули в костюмированную драму — да ещё и на роль статистки, явно не вписывающейся во всё это действо? Зонтик от солнца, который Пэнси всучила ей в руки, казался скорее обузой, чем удобством, а длинный подол платья хотелось приподнять, чтобы он не волочился по траве. — Не смей, — резко одёрнула её Пэнси, шлёпнув по тыльной стороне её перчатки, когда Гермиона впервые попыталась приподнять юбки. — Он должен тянуться за тобой. Изящно. И зачарован так, чтобы не пачкаться и не цепляться. А теперь перестань дёргаться. Единственным утешением было то, что она была не одна в таком наряде — вокруг неё колыхалось море пастельных оттенков. Женщины скользили мимо в платьях лавандового, нежно-розового и сливочно-жёлтого, мужчины прогуливались в лёгких костюмах кремового, бежевого, бледно-голубого и даже — в редких, смелых случаях — пастельно-оранжевого. Гермиона перевела взгляд на их стол, неловко поёрзав на стуле, и снова порадовалась хотя бы тому, что рядом были единственные знакомые ей люди. Пэнси — в платье нежной лаванды, с причёской, на которую, по мнению Гермионы, ушло не меньше трёх часов и целая армия домовиков. Тео — в светло-зелёном костюме, оттенок которого делал его глаза почти неестественно яркими, — был полностью поглощён разговором с ведьмой справа, которая тихо смеялась, прикрывая рот перчаткой. Трейси Дэвис — в персиковом платье, которую Гермиона узнала только после повторного знакомства. Блейз Забини — небрежно раскинулся в кресле, лениво провожая взглядом ведьм, проходящих между столами; бежевый костюм выгодно подчёркивал шоколадный оттенок его кожи, делая облик особенно выразительным. И Малфой. Справа от неё. Слишком близко, чтобы можно было не замечать его лёгкий, приятный парфюм. Хотя Гермиону куда больше отвлекал его внешний вид. Кто вообще так одевается? Его костюм был белым, жилет расшит тонким цветочным узором в едва уловимых, переливающихся оттенках. Вышивка тянулась по краю пиджака, вдоль брюк и по манжетам. В этом было что-то… художественное, словно сам этот приём выстроили вокруг него. Может, это просто потому, что он здесь на своём месте, а я — чужая. Он был рождён для этого мира — зонтиков, ухоженных газонов и разговоров, подчинённых негласным правилам, которым сотни лет. Ему не нужно было притворяться. Он просто соответствовал. И Гермиона должна была бы быть слепой, чтобы не заметить, как ведьмы по всему саду украдкой бросают на него взгляды поверх чашек, а самые смелые и вовсе смотрят открыто — словно охотницы, прикидывающие, какую добычу выбрать следующей. Тео и Пэнси не зря называли это сафари по поиску мужа. И Драко Люциус Малфой был трофеем, который любая ведьма мечтала унести с собой. Деньги, фамилия, связи, положение — всё, что здесь имело значение. И, к тому же, он был красив. Даже она могла это признать. В его раздражающе безупречной манере. Гермиона нахмурилась, глядя в чашку, когда в груди болезненно сжалось. Следом пришло раздражение — на себя и на него. Словно это была его вина, что он так естественно вписывался в эту идеальную картину. Его вина, что на него смотрят, хотя с тех пор, как они с Пэнси пришли, он не говорил ни с кем, кроме неё — и всё же мог бы яснее дать понять, что ни одна из других ведьм его не интересуют. Следующая мысль, что он должен дать это понять окружающим, потому что он принадлежит ей, — ударила так резко, что она едва не поперхнулась чаем и поспешно поставила чашку, пока не пролила всё на себя. О чём я вообще думаю? Почему меня должно волновать, интересуют ли его эти жеманные наследницы в шёлке? Нравится ли ему их внимание? Они иногда — каждый день — обедают вместе. Иногда — каждый день — разговаривают, и эти разговоры иногда — каждый день — заставляют её невольно улыбаться. И, возможно, она просто привыкла к его присутствию. Так же, как привыкла к Тео и Пэнси. Это не означает, что у меня есть на него какие-то… права. И уж точно не значит, что мне этого хочется. Драко Малфой женится на какой-нибудь богатой ведьме с титулами, превосходящими её здравый смысл, которая умеет держать зонтик, не рискуя выколоть глаз случайному прохожему. И у них будут идеальные дети. Светловолосые дочери с внимательными серебряными глазами и капризно поджатыми губами. И сыновья с кудрями и слегка выступающими передними зубами. А я найду себе совершенно обычного волшебника и буду жить жизнью, в которой нет места послеобеденным чаепитиям среди розовых изгородей и зачарованных оркестров, играющих Вивальди или что там. — Грейнджер, ты с нами? — голос Забини ворвался в её мысли о безупречных детях, возвращая в реальность. — С вами?.. — она моргнула, быстро оглядывая стол и замечая, что Тео и Трейси уже поднялись, а Пэнси как раз встаёт со стула. Забини усмехнулся. — Прогуляться по розарию. Трейси любит цветы, а сады Ноттов славятся своей коллекцией. Ты ведь тоже их ещё не видела? Гермиона замялась — между облегчением от того, что мысли наконец свернули в сторону, и нежеланием погружаться ещё глубже в этот странный, сюрреалистичный мир. Её взгляд метнулся к Малфою, и она обнаружила, что тот уже встал и смотрит на неё с таким выражением лица, которое она назвала бы… надеждой. — Да, конечно. Я с вами, — она быстро поднялась. Её брови чуть сошлись, когда она заметила, как Тео подал руку Трейси. Та мило покраснела и с явным удовольствием приняла её с улыбкой. В отличие от неё, Пэнси просто взяла Забини под руку, изящным движением раскрыла зонтик и последовала за ними. Рядом с ней Малфой тихо прочистил горло и, слегка склонив голову, предложил ей руку. Она уже не в первый раз брала его под локоть — но раньше это не сопровождалось таким странным, почти торжествующим скачком сердца. В груди разлилось ощущение победы, тихого триумфа, каким-то образом связанного с тем, что ведьмы вокруг поджали губы, видя, как Драко Малфой подаёт руку именно ей — будто этот жест негласно закреплял за ней некое право. Гермиона настолько отвлеклась на это чувство, что едва не забыла про зонтик. Никогда не ходи под солнцем на таких мероприятиях без зонтика. Бывают случаи, когда солнечный свет допустим, но чаепитие к ним не относится, — распорядилась Пэнси, когда вручила его ей. Гермиона спохватилась в последний момент, схватила зонтик и попыталась раскрыть его, когда они вышли из тени высоких дубов. Механизм не поддавался, и прежде, чем она успела убрать руку с локтя Малфоя, он вмешался. — Позволишь? — спросил он, протягивая ладонь в перчатке. Она передала ему зонтик. Одного движения его большого пальца хватило, чтобы тот раскрылся, и он тут же наклонил его так, чтобы укрыть её от солнца. — Спасибо, — пробормотала Гермиона, потянувшись за ним, но он приподнял руку чуть выше. — Как твой сопровождающий, я не могу допустить, чтобы ты сама держала зонтик. Отец бы мне этого не простил. Он подкупил бы мою гувернантку, вытащил её из отставки и заставил бы меня снова проходить уроки, пока не убедился бы, что я не утратил последних манер, — с лёгким покачиванием головы ответил Малфой. — А я не готов навлекать на себя её гнев. — Твоя гувернантка? — Гермиона моргнула, застряв где-то между недоверием и невольным весельем. — У тебя была гувернантка? Я думала, таких наследников воспитывают матери. В более традиционной части волшебного мира матери действительно посвящали себя воспитанию детей — особенно в чистокровных семьях, как она успела узнать от Пэнси. Волшебники работали — или, скорее, следили, чтобы семейное состояние не уменьшалось, — а ведьмы оставались дома. Хотя Гермиона сомневалась, что Нарцисса Малфой когда-либо занималась домашними делами или хотя бы заходила на кухню. — В целом — да, — согласился Малфой. — Но вряд ли кто-то всерьёз ожидает, что дамы станут жертвовать своим досугом ради уроков столового этикета и светских манер. К чему бы пришло наше общество, если бы жёнам пришлось вбивать в детские головы про суповые ложки и бальные карточки? Она приподняла бровь. — Значит, вы нанимаете гувернанток? — И наставников, разумеется. Роль матери — скорее… направляющая. Следить за процессом, подбирать подходящих учителей, следить, чтобы обучение шло как должно. Хотя многие сами занимаются с детьми тем, к чему у них есть склонность и интерес, — он говорил с той спокойной уверенностью, в которой не было ни тени сомнения в правильности собственного воспитания. — Материнство в моих кругах воспринимается как нечто… священное. Это не что иное, как формирование будущего рода, определение его наследия. Поэтому всё должно быть устроено так, чтобы оказать максимальную поддержку женщине и, позволить ей наслаждаться своей ролью. Ни одна мать не должна тратить время на отработку манер за столом, если именно она отвечает за душу и характер своей семьи. — Хм, — Гермиона нахмурилась, следуя за Забини и Пэнси, которые уже неспешно шли впереди, между цветущими живыми изгородями. — Но это ведь не выбор. Это обязанность. Малфой даже не моргнул. — В определённом смысле — да. Если ведьма не желает ни брака, ни материнства, она просто в этом не участвует. Приданого достаточно, чтобы обеспечить себе роскошную жизнь и без мужа. Но большинство… в итоге всё же хотят детей, — он чуть повёл плечом. — Полагаю, это не так уж отличается от того, чего хотят маглы. Или от обычаев в других кругах. В этом он был прав. Рано или поздно большинство людей действительно хотят детей. — А ты? Ты этого хочешь? — слова сорвались слишком быстро, прежде чем она успела их остановить. Её тут же накрыло смущением, лицо потеплело — и стало только хуже, когда она заметила, как его шаг на мгновение замедлился, будто она застала его врасплох. — Я хотел бы, чтобы моя жена хотела детей, — ответил он после короткой паузы, скорее задумчиво, чем удивлённо или возмущённо. — Но, если бы она при этом хотела строить карьеру, я бы не возражал. Её время принадлежит ей — я бы никогда не стал его у неё отнимать. У меня достаточно собственного, чтобы полностью посвятить себя нашим детям. Мысль о том, как Драко Малфой остаётся дома с малышами, была одновременно абсурдной и… странно тёплой. И какая-то её часть — та, которую она упорно игнорировала — давно уже подозревала, что из него получился бы пугающе хороший отец. Не то чтобы она когда-либо представляла его в этой роли. Ну, может быть, раз или два. Не больше. Продолжай себя в этом убеждать, — одёрнула она себя и тут же оборвала эту мысль. — А ты как относишься к детям? — его голос прозвучал тихо, почти осторожно, и когда Гермиона подняла взгляд, она заметила, что он упрямо избегает смотреть ей в глаза. — Я хочу детей. Но никогда не откажусь от карьеры, — пожала она плечами. Она всегда была уверена, что найдёт способ совместить и то и другое. Мужчинам ведь никогда не приходилось выбирать между этими двумя вещами — и пришло время, чтобы и женщинам не приходилось. — Детей? Во множественном числе? — у Малфоя едва заметно дёрнулось горло, когда он сглотнул. Он… шокирован? Гермиона успела заметить, что в его кругах чаще всего ограничиваются одним ребёнком — по крайней мере, если судить по семье Малфоев. Считалось ли иметь нескольких детей чем-то неподобающим? У Блэков, например, было три дочери… хотя, возможно, это было допустимо, потому что они стремились к наследнику. — Двоих — точно. Может, троих, если беременности будут проходить нормально, — пожала плечами Гермиона, без тени смущения. Пусть шокируется.

***

Отрывок из книги Онории Уинтроп-Блэквелл «Сборник о сватовстве: этикет, поведение и искусство заключения брака»

Глава 32: Совместная прогулка — тихий обмен

Совместная прогулка, вдали от любопытных глаз, становится поворотным моментом ухаживания. Это ненавязчивое приглашение со стороны волшебника провести время наедине, дающее ведьме возможность говорить без давления светских ожиданий и без пристального наблюдения окружающих. Подобный жест, при всей своей интимности, не должен быть поспешным или необдуманным, ибо именно в этом тонком пространстве может зародиться более глубокая связь. Даже оставаясь наедине, пара по-прежнему связана рамками приличия. Прогулка не должна затягиваться сверх меры, а разговор — выходить за пределы сдержанного и уважительного тона. Это не время для необдуманных признаний или открытых проявлений чувств, но пространство для обмена мыслями и мягкого сближения. Волшебник обязан следить за тем, чтобы, несмотря на уединение, прогулка не вызывала у ведьмы дискомфорта и не становилась поводом для пересудов. Этот момент — не просто уход от общества. Это возможность для обоих говорить свободнее, открывая мысли, взгляды и чувства, которые в иных обстоятельствах остались бы скрыты. Он углубляет связь, создавая тихое пространство для развития отношений — не под давлением ожиданий, а через взаимное удовольствие от общества друг друга.

Отрывок из книги Элеоноры Фэйрчайлд «Пособие для джентльмена и леди: ухаживание, честь, элегантность»

Глава XXIX: Неспешная прогулка

Я твёрдо убеждена, что совместная прогулка, при всей её интимности, не должна происходить в резиденции самого волшебника. Для такого тонкого обмена куда уместнее выбрать другое поместье — принадлежащее, например, близкому другу или надёжному знакомому. Это позволяет избежать соблазна хвастаться величием собственных садов или размерами владений, невольно смещая внимание с ведьмы на богатство. Обстановка должна оставаться спокойной, лишённой демонстрации роскоши и статуса, чтобы ведьма могла сосредоточиться на самом человеке. В таком пространстве, где богатство не выходит на первый план, волшебник способен раскрыться полнее. Его слова, внимание и искренний интерес становятся центром общения. Это даёт ведьме возможность увидеть его подлинный характер, не отвлекаясь на внешний блеск, и позволяет сформироваться более глубокой, настоящей связи.

[…]

В такие тихие минуты уединения волшебник может позволить себе небольшие жесты, выражающие заботу и внимание. Он может, к примеру, снова предложить свой плащ, если вечер становится прохладным, или преподнести цветок, замеченный по пути, — как тонкий знак расположения. Если представится случай, он может закрепить цветок в её волосах — простой, но интимный жест, выражающий восхищение и желание позаботиться о её комфорте. Однако такие моменты должны оставаться изящными и сдержанными; ни при каких обстоятельствах подобные жесты не должны становиться поводом для неподобающего поведения. Поведение джентльмена всегда должно оставаться в рамках приличия, сохраняя тонкость момента и не переходя границ уважительного ухаживания.

***

Несколько детей. Гермиона Грейнджер хочет нескольких детей. Драко Малфой не знал, куда себя деть. Одна только мысль о том, что у него может быть не один, а несколько детей от Гермионы Грейнджер, заставляла его сердце тяжело биться о рёбра, подгоняемое странным, почти головокружительным чувством подъёма. Он с трудом сохранял внешнее спокойствие, хотя едва ли кто-то мог бы его за это упрекнуть. В конце концов, какой мужчина остался бы равнодушным, узнав, что его будущая жена хочет не одного, а нескольких детей? Мысль о том, чтобы заботиться не об одном ребёнке, поддерживать свою ведьму во время нескольких беременностей, ускоряла его пульс — и вовсе не из-за более… интимных сторон, которые это подразумевало. Хотя он бы солгал, если бы сказал, что и в этом не находил определённого притяжения. Драко Малфой не был глупцом. Как молодой человек с надлежащим воспитанием, он прекрасно знал, чего ожидать, когда жена оказывается в положении. Он знал, как о ней заботиться, с какими трудностями и неудобствами она может столкнуться, как обеспечить безопасность и благополучие — и её, и ребёнка, — как облегчить боль и напряжение. Он не считал себя экспертом — до этого доходят лишь на практике, — но теоретически был осведомлён более чем достаточно. И хотя он изо всех сил старался отгонять более низменные, недопустимые мысли, неизменно возникавшие, когда речь заходила об этом — или о Гермионе Грейнджер в целом, — разум вновь его предал. Единственным утешением было то, что он был не один в этом: Тео признался, что тоже испытывает нечто подобное. Мысли о том, как она может измениться, как её тело будет меняться, вынашивая новую жизнь, подстраиваясь под неё. О мягком изгибе её живота… о том, как может измениться её грудь. Воспоминания о ней в той тонкой кружевной сорочке — прозрачной, влажной, с прилипшими к коже завитками волос, с едва проступающими сквозь ткань розовыми сосками — возвращались, сколько бы он ни пытался их отогнать. Её спокойное признание о том, что она хочет нескольких детей, вытащило всё это на поверхность, сплетая эти образы с тем, как она сейчас заполняет своим телом летнее платье, как ткань чуть натягивается на линии выреза по мере того, как её формы меняются. Возможно… ему даже доведётся увидеть их более… ясно. Резкий укол вины пронзил его мысли. Разумеется, он никогда не увидит её обнажённой. Супругам не позволено безграничное знание тела друг друга — это очевидно. Но, быть может… когда она будет в халате, готовясь ко сну, а он будет стоять позади, заплетая ей волосы, ему удастся случайно уловить взглядом линию декольте. Нет. Нет, он не станет так неуважительно относиться к своей жене. Но, возможно… время от времени она бы ему позволяла. Дала бы увидеть то, что пока скрыто под тканью? Может быть, даже… коснуться? Хотя бы раз — чтобы убедиться, что эта часть её так же мягка и тепла в его руках, как он себе представляет. И… ещё раз — возможно, на позднем сроке беременности? Чтобы почувствовать, как меняется вес, как изменяются её формы. Нет. Нет. Эти мысли недопустимы. Почти оскорбительны. Драко решительно оттолкнул их, напоминая себе, что ему должно быть достаточно одного её присутствия. И этого действительно было достаточно. То, как она шла рядом с ним. Лёгкое покачивание подола платья. Тепло её руки на его локте. И сама честь — держать её зонтик, заботиться о её удобстве. Прогулка рядом с Гермионой Грейнджер по розовым садам Ноттов наполняла его тихой, глубокой радостью, заставляя мечтать о множестве таких же прогулок — в других поместьях. Только вдвоём. И хотя его друзья ушли достаточно далеко вперёд, оставив их в мягком пузыре уединения, позволяя идти неторопливо и без помех, он невольно думал о том, каково было бы оказаться совсем вдали от посторонних взглядов. Не для чего-то неподобающего — но ведь существуют жесты, предназначенные только для двоих. Например, держать цветок для своей жены, чтобы она могла вдохнуть его аромат, не испачкав перчатки. Но поскольку они ещё не были женаты, Драко мог лишь наблюдать, как Грейнджер осторожно придерживает белый бутон розы, обвивающей каменную статую, помогая ему не склониться, пока вдыхает его аромат. — Какой нежный запах, — её ресницы мягко дрогнули. — Никогда не чувствовала ничего подобного. — Эти сады — одни из самых старых в волшебном мире. Большинство роз здесь растут уже столетиями, и каждая сохраняется через ростки, удерживаемые чарами стазиса — на случай, если исходное растение погибнет. Так сад остаётся неизменным, поддерживаемый в идеальном состоянии самыми опытными садовниками Британии. Многие из них служат Ноттам уже поколениями. — Это… впечатляет, — она опустила руку, позволяя цветку спокойно покачиваться. — А в Малфой-Мэноре сады такие же? — В поместье сады безупречно ухожены, разумеется, — кивнул он. — Но скорее утилитарны. У нашей семьи никогда не было особого интереса к цветам. А вот поместье Блэков, напротив, славится именно садами. Бесчисленные розы, бесконечные клумбы — цветы повсюду, и воздух наполнен сладким ароматом, притягивающим множество бабочек. — Пэнси упоминала поместье Блэков. Сказала, что оно похоже на сказку, — легко заметила Грейнджер. Он не удержался. — Так и есть. Уверен, тебе бы там понравилось. Он понял, что сказал, уже после — и мысленно выругался. Снова слишком прямо. Но, похоже, её это не смутило. Она лишь слегка улыбнулась. — Это приглашение? Его сердце дёрнулось, на мгновение будто остановившись, и он едва смог вдохнуть. — Когда захочешь, — слова сорвались быстрее, чем он успел их обдумать. — Для меня будет честью принять тебя там. Хотя это означало, что ему придётся распорядиться, чтобы фортепиано убрали или спрятали. Он хотел сохранить его как сюрприз — подарок к помолвке, чтобы выразить глубину своих чувств к ней. Грейнджер тихо согласилась, её губы тронула лёгкая улыбка, и они продолжили идти по дорожке, огибающей мраморный фонтан. Драко попытался вспомнить историю статуи в центре фонтана, а она с тёплой улыбкой поправила его — это был греческий бог, а не римский, — при этом всё равно оценив его знание магловской культуры. Они медленно шли среди роз, где-то впереди мелькало лавандовое платье Пэнси, и Драко уже заранее тяготился мыслью о возвращении к остальным — о том, что придётся снова расстаться с этими сокровенными минутами наедине с ней. Он утешал себя тем, что совсем скоро последует предложение — и тогда им будет позволено проводить больше времени без сопровождения. В глазах общества, если вдруг случится нечто неподобающее, свадьбу просто ускорят, а любая ведьма с должным воспитанием способна организовать всё за неделю — какой бы сложной ни была подготовка. Он невольно увлёкся мыслями о множестве таких прогулок, о вечерах у камина, когда они читают рядом, об утрах за одним столом — с чашками чая и кофе, о воскресных утрах, проведённых в одиночестве и сладкой тоске по её присутствию. О том, как он занимается своей корреспонденцией, а она — своей, в одной комнате, под тихое дыхание и шорох пера по дорогой бумаге. О днях, когда вокруг неё кружат портнихи, облачая в самые изысканные ткани, пока он наблюдает, и сердце наполняется тихим удовольствием от возможности дарить ей новые платья. О… Грейнджер внезапно остановилась, вырывая его из этих мыслей, резко, словно ястреб, разогнавший стаю голубей. Он моргнул и посмотрел на неё как раз в тот момент, когда она начала наклоняться, потянувшись к крупному бледно-розовому цветку, лежащему на земле. Драко оказался быстрее. Он плавно опустился и взял его раньше, чем её пальцы успели коснуться лепестков. Он не допустил бы, чтобы она укололась случайным шипом. Поднимаясь, он вскинул взгляд — и дыхание у него перехватило от картины, невольно открывшейся перед ним. Он замер. Его взгляд зацепился за нежную впадину у основания её шеи, за мягкое движение груди под светлой тканью платья, которая приоткрылась ровно настолько, чтобы показать то, чего он не имел права видеть. Узкая полоска светлой кожи, едва намеченный изгиб — и от этого ещё более непозволительный. Во рту пересохло, и он поспешно отвёл взгляд, но увиденное уже отпечаталось в памяти, вспыхнув в груди жаром, который мгновенно отразился на щеках. — Осторожнее. Я бы не хотел, чтобы ты укололась шипом, — хрипло произнёс он, выпрямляясь, крепко сжимая в пальцах стебель цветка. — Да… спасибо, — её голос прозвучал чуть сбивчиво, и он с мучительным осознанием понял, что она прекрасно заметила, что именно он увидел. Её щёки были почти такого же оттенка, как лепестки розы — и от одного этого у него снова перехватило дыхание. Ещё немного — и ему придётся всерьёз задуматься о собственном здоровье. Драко заставил свой голос звучать ровно, протягивая ей цветок: — Думаю… он будет очаровательно смотреться в твоих волосах. Тебе очень идёт эта причёска. Зачем я это сказал? Всё то самообладание, на которое он рассчитывал, оказалось не более чем иллюзией. Ему, пожалуй, стоило бы прямо предупредить Грейнджер о своём отсутствии выдержки — чтобы она знала, что её будущий муж не способен проявить ни капли сдержанности, когда речь идёт о ней. — О… — Грейнджер приняла цветок, не поднимая на него взгляда. Он старательно избегал прикосновения их пальцев и лишь наблюдал, как она осторожно поворачивает розу в руке, а затем подносит к виску, пытаясь закрепить её за ухом. Цветок продержался всего мгновение — скользнул по её кудрям и мягко упал вниз. Они потянулись к нему одновременно. Их пальцы столкнулись — и у него подкосились колени. — Позволишь? — он сам не понял, как сумел произнести это без запинки. Её рука замерла. Спустя мгновение она едва заметно кивнула. Стараясь дышать ровно, Драко аккуратно поправил цветок и закрепил его среди её локонов. Её волосы были такими мягкими, что он поймал себя на почти болезненном желании снять перчатки. Сглотнув, он тихо наложил закрепляющее заклинание и опустил руки, невольно задержав взгляд на том, как идеально лепестки оттеняют её кожу и волосы. То, что костяшки его пальцев скользнули по чувствительной коже её шеи, было случайностью. Это не делало происходящее менее недопустимым. Но какое ему дело до приличий, когда её дыхание заметно сбилось, а румянец на щеках стал ещё ярче? Будь он кем-то другим, он бы наклонился — и коснулся её губ лёгким поцелуем. Но он был Драко Малфой. И не собирался разрушать момент, ведя себя как грубое, неотёсанное животное.

*

— Думаю, мне нравится серебряная, — сказал Драко, переводя взгляд с одной броши на другую, что были разложены на бархатном подносе. Свет на ней переливался именно так, как ему нравилось, но… он поморщился и наклонился ближе ко второй. — Хотя роза будет прекрасно сочетаться с её цветом кожи. Позади раздался тяжёлый, усталый вздох. Ему даже не нужно было оборачиваться, чтобы понять — отец сжимает переносицу, и его терпение на исходе. Требовалось немало усилий, чтобы вывести Люциуса Малфоя из равновесия, но Драко, похоже, был близок к этому. — Драко, — протянул его отец, и в голосе звучало явное раздражение. — Ты уже несколько дней не можешь определиться, и, судя по всему, собираешься продолжить в том же духе. Такими темпами мисс Грейнджер успеет состариться, прежде чем ты наконец сделаешь выбор. Ювелир — пожилой волшебник, служивший их семье десятилетиями и явно не рассчитывавший проводить неделю, наблюдая за разворачивавшейся драмой — неловко переминался за столом, на котором были разложены изготовленные на заказ броши. Драко проигнорировал обоих. Он наклонился вперёд и провёл пальцами по серебряной броши — изумруды чуть шершаво ощущались на коже. — Ты не понимаешь. Всё должно быть безупречно. Она будет носить её до самой помолвки, показывая всему миру, что её чувства столь же глубоки, как и мои. — Ах да, — протянул его отец с безупречной ровностью. — Разумеется, ведь ты первый Малфой, решивший поухаживать за ведьмой. Его сарказм — редкость и верный признак того, что терпение на исходе — мог бы смутить кого угодно, но Драко лишь едва повёл плечом. Последовал ещё один вздох, затем: — Скажи мне, Драко, какой металл мисс Грейнджер предпочитает в украшениях? Уверен, у неё уже есть свои. — Золото, — он ответил без колебаний. Он слишком часто замечал тонкие цепочки на её шее, чтобы сомневаться. — Она обычно носит золото. — Тогда выбор очевиден, — в голосе Люциуса прозвучало явное облегчение, пока он стряхивал с брюк несуществующую пылинку. — Ведьма лучше любого волшебника знает собственные вкусы. Самое разумное — следовать им, а не полагать, будто ты разбираешься лучше неё. Женщины, как правило, не склонны ценить подобную самоуверенность. Драко сжал челюсть. — Обычно. Но я видел её и в серебре, — он снова потянулся к серебряной броши. — И роза будет прекрасно смотреться... — Кто вообще решил, что присутствие отца в подобной ситуации — удачная мысль?.. Драко резко поднял голову, взгляд метнулся к Люциусу, который смотрел на него с почти страдальческим выражением. — Что ты сказал? Люциус и бровью не повёл. — Ничего, — невозмутимо поправил манжеты. Драко на мгновение прищурился, затем вновь перевёл внимание на броши. Ему почудилось, будто отец вполголоса пробормотал что-то о «роде, которому грозит вымирание из-за непреодолимого желания придушить собственного нерешительного наследника». — Пожалуй, ты прав, — наконец произнёс он, беря в руки золотую брошь. — Грейнджер знает, что ей нравится, и было бы самонадеянно ставить своё мнение выше её. Значит, золото. — Полностью согласен, — с готовностью откликнулся его отец, поднимаясь с кресла. — Но я не уверен насчёт бриллиантов. Может, заменить их на сапфиры? Или рубины? И попробовать вариант с изумрудами. Раздался глухой звук — Люциус вновь опустился в кресло, и Драко был почти уверен, что отец выругался бы вслух, не будь рядом постороннего. Вместо этого он лишь стиснул челюсть и принялся отбивать пальцами по колену, наблюдая за происходящим. Драко это не волновало. Всё должно было быть идеально для Грейнджер. В конце концов, оставался всего один шаг — и она станет будущей миссис Малфой. И он не мог дождаться момента, когда наконец сможет назвать её своей.

***

У Люциуса Малфоя был крайне неудачный день. А хороший день у него бывал только тогда, когда его жена была довольна — и, поскольку сегодня она была явно не в духе, он пребывал в состоянии глубокого беспокойства. Как и положено любому мужу. Проснувшись гораздо раньше обычного, Люциус не смог устоять перед видом своей жены, залитой мягким утренним светом. Его пальцы скользнули по её изящному плечу, он позволил себе раствориться в шелковистой гладкости её кожи и тонком аромате розовой воды, исходящем от неё. Он даже вздрогнул, когда она внезапно шевельнулась, нарушив тишину тихим смехом. Вместо того чтобы упрекнуть его за подобные вольности в столь ранний час, она, напротив, оказалась в благосклонном настроении — тихо напевала, позволяя ему приподнять край её шёлковой ночной сорочки. Меньше, чем через час она выскользнула из их постели — с растрёпанными, но по-своему прекрасными волосами и румянцем, не оставлявшим сомнений в его способности удовлетворить любое её желание. Следы его любви ещё хранились на её коже — до тех пор, пока их не смоет душ. Он растянулся в постели, наслаждаясь остаточным теплом её присутствия и тем особым покоем, который приходит, когда рядом с ним его жена. До тех пор, пока она не появилась вновь — окутанная паром после душа, в халате. Проходя мимо, она провела рукой по его щеке, наклонилась и мягко поцеловала, шепнув: — Побрейся. Я не намерена снова терпеть это на своих бёдрах. За этим последовал лёгкий, назидательный щелчок пальцами, от которого его ресницы дрогнули — он невольно подался к её прикосновению. Её укоризненное «цоканье» не помешало ему наклониться и коснуться губами её шеи перед тем, как он, с лёгкой самодовольной грацией, направился в ванную и сразу же потянулся за бритвенным набором. Он приводил себя в порядок под её негромкое напевание, разливавшееся по комнатам, будто вплетаясь в утренний воздух. Но, вернувшись — укутанный полотенцем и сладким ожиданием — он столкнулся с тишиной. И напряжёнными плечами. На лице его жены застыло выражение раздражения, и вся утренняя лёгкость словно исчезла без следа. Что бы её ни тревожило, это не отпускало её и за завтраком. Даже его тихое распоряжение эльфам заменить чернику на нарезанную клубнику — её любимую — не вызвало у неё ни малейшей улыбки. Оставшуюся часть дня Люциус провёл, пытаясь понять причину этой перемены, не в силах сосредоточиться ни на чём другом. Он не сделал ни одной стоящей записи на встречах, рассеянно участвовал в переговорах и полагался лишь на отточенные манеры, чтобы казаться хотя бы отдалённо заинтересованным на обеде, устроенном его помощником. Все его мысли были заняты единственным важным вопросом: недовольством его жены. Очевидно, что-то её задело — и Люциус был твёрдо убеждён, что его первейший долг как мужа — выяснить причину и устранить её, вернуть ей улыбку. Он перебирал возможные причины одну за другой. Может, у неё закончилось какое-то из любимых косметических средств, несмотря на его привычку своевременно пополнять запасы? Не упустил ли он чего-то? Он был уверен, что совсем недавно обновил её коллекцию помад, даже добавил несколько новых оттенков, которые, как ему казалось, должны были ей подойти… но теперь он начал сомневаться. Или вода в душе была недостаточно горячей? Не возникли ли проблемы с водопроводом в поместье, вынудив её снизить температуру до «всего лишь обжигающей», вместо привычного ей невыносимого жара преисподней — той самой причины, по которой он сам никогда не присоединялся к ней в душе, если не хотел оказаться в Мунго? Может, он снова разговаривал во сне? Нарцисса и раньше жаловалась — наполовину с улыбкой, наполовину с раздражением — на его бессвязные бормотания посреди ночи: о финансах, политике и иногда даже о счёте в квиддичных матчах, вместо положенных нежных слов. Или… упаси Мерлин… его небрежность всё же оставила её кожу раздражённой? Обычно он тщательно следил за собой и брился ежедневно, но вчера пренебрёг этим — отвлёкшись на головную боль в виде помощи сыну в выборе металла для броши, которую тот собирался подарить мисс Грейнджер. Если его стремление угодить жене обернулось для неё неудобством из-за собственной неухоженности… Тогда он, без сомнения, заслуживал гнева Тёмного Лорда куда больше, чем когда-либо прежде. Мысли, всё сильнее закручиваясь вокруг этой тревоги, заставили его отпустить помощника на два часа раньше — он больше не мог выносить неизвестность и бездействие. Если клубника не помогла, требовались более решительные меры. Портключ во Францию был устроен без промедления, и уже через час Люциус уверенно ступал по мощёным улочкам волшебных кварталов в самом сердце Парижа. Его трость чётко отстукивала ритм, пока он двигался мимо бутиков, сверкающих чарами. Он прошёлся по парфюмерным лавкам, где зачарованные ароматы мягко туманили чувства, переговорил с кутюрье, спешившими наперебой продемонстрировать последние парижские модные веяния, и выбрал макаруны с золотой отделкой — те самые, которые его жена любила даже в самом дурном настроении. Ювелир уступил ему старинную брошь, книготорговец — издание волшебных сонетов в переплёте из шкуры лунного телёнка, а аптекарь — после весьма расплывчатого описания — подобрал деликатный бальзам от «раздражения чувствительной кожи». Люциус распорядился завернуть его не менее чем в три слоя бумаги и спрятал в самый глубокий карман плаща, чтобы Нарцисса ни в коем случае не узнала, до какой степени дошла его тревожность без всякого на то основания. Хотя в её туалетный столик он всё равно подложит его. Просто… незаметно. Когда он вернулся в Британию, сотрудники отдела портключей едва держались под тяжестью его покупок, тогда как домовые эльфы, разумеется, не жаловались — лишь безмолвно переместили всё в Уилтшир по его распоряжению. Люциус — будучи человеком разумным — не стал сразу же обрушивать на свою возлюбленную плоды своих стараний. Ни один Малфой не бросался за дело, не убедившись предварительно, что всё подготовлено должным образом. Сначала он бегло осмотрел её туалетный столик, проверяя каждую бутылочку и флакон, чтобы убедиться: ничего не закончилось и даже не близко к этому. Кремы сияли в своих баночках, её любимый гребень всё так же поблёскивал чарами вечного блеска, а коллекция помад — пусть и использованных — явно не требовала обновления ещё как минимум несколько недель. В ванной также не обнаружилось никаких упущений. Перейдя в гардеробную, он внимательно осмотрел ряды платьев — нет ли повреждений, ослабленных швов или выбившихся нитей. Ни единой складки. Он даже присел, проверяя ряды обуви, включая те туфли, что она надевала утром, — всё было вычищено, выровнено и безупречно; пряжки блестели, кожа сияла. Люциус и вовсе оказался на коленях, проводя ладонями по деревянному полу — проверяя, не ослабли ли согревающие чары. С таким же успехом он мог бы сразу вычеркнуть своё имя из родословной, если бы допустил, чтобы его жена ступала по холодному полу и, не дай бог, мёрзла. Невыносимо. Её мир — безупречный до мелочей — оставался таким же идеальным, как всегда. И всё же что-то было нарушено. И Люциус с пугающей ясностью понял: возможно, причина в нём. В его небрежности к собственному внешнему виду. Непростительно. Смирившись, он наконец обратился к плодам своей короткой вылазки. Лёгким взмахом палочки он избавился от раздутых пакетов, оставив лишь аккуратно сложенные коробки и бережно упакованные свёртки, предназначенные для его жены. Он внимательно осмотрел их, сцепив пальцы, и на мгновение задумался — способны ли эти дары искупить его утреннюю оплошность. Вздохнув, он снова позвал эльфов и велел разложить подарки в зимнем саду, где в это время дня свет ложился особенно мягко, свободно проникая через высокие окна. Затем он отправился искать жену — с сосредоточенной решимостью человека, от исхода которой зависит его судьба. Он знал распорядок Нарциссы не хуже собственного — если не лучше, — и всё же оказался в замешательстве, когда его вновь встретила лишь тишина. Её любимая гостиная была пуста: шёлковые подушки нетронуты, чай остыл. Музыкальная комната встретила его неподвижностью — крышка рояля закрыта, арфа безмолвна. В мастерской не было слышно привычного шороха кисти по холсту, граммофон молчал. Даже оранжерея, где она иногда читала под свисающими лианами, оказалась пустой. Пройдя через сады, уклоняясь от враждебно настроенных павлинов, от которых он упорно отказывался избавляться, и так и не найдя ответа, Люциус направился в редко используемую комнату — впрочем, столь же прекрасную, как и все помещения, принадлежавшие его жене. Её кабинет для переписки. Нарцисса ненавидела письма почти так же, как большинство людей, которые их ей писали. По её словам, это была обязанность, терпимая лишь ради приличий, и не раз она замечала, что с радостью поручила бы это кому-нибудь другому, если бы не риск, что о её нелюбви к этому занятию станет известно. Он замер на пороге, открывая дверь, и сердце его на мгновение сжалось, когда он увидел её. Она сидела, как всегда, безупречно прямо, за небольшим столом у высоких окон, где было достаточно света и открывался приятный вид на сад. Её рука легко скользила по бумаге, но Люциус не был слеп: напряжение в её плечах бросалось в глаза. Как и то, что её волосы были распущены. Она даже не потрудилась собрать их. Это тревожило его сильнее всего. Особенно — если в этом была его вина. Если бы только я побрился… Сделав медленный вдох, он вошёл в комнату и тихо прочистил горло, когда оказался всего в нескольких шагах от неё — осторожно, чтобы не напугать. Одному Мерлину известно, что его ждало бы, стань он причиной ошибки в её письме. Нарцисса сразу подняла взгляд. И в одно мгновение её выражение изменилось. Губы сжались, взгляд стал жёстче — и его худшие опасения подтвердились. Причиной её недовольства был он. — Цисси, — мягко произнёс он, подходя ближе. — Я не мог не заметить, что с утра тебя что-то тревожит. И хотел бы это исправить. Скажи, что я могу сделать? — Ничего, Люциус, всё в порядке, — её губы тронула короткая, почти мимолётная улыбка. И, не добавив ни слова, она вернулась к письму. Словно не заставила его колени подогнуться под тяжестью вины — пытаясь скрыть своё состояние за пустой, хрупкой маской улыбки. Это больно укололо его, и мысли захлестнула волна отчаяния. Неужели я так её подвёл? Настолько оказался несостоятелен как муж, что она теперь несёт свою боль в одиночестве — и даже не готова поделиться? Неужели… она устала от меня? От моего присутствия, внимания, от самого моего существования? В груди сжалось, в животе разверзлась пустота. Если он довёл до того, что его жена прячется от него, то кем он тогда был, если не волшебником, недостойным называться мужчиной? Каждый быстрый штрих её пера будто вонзался всё глубже. Она предпочитает писать пустые любезности каким-то пустоголовым светским ведьмам, вместо того чтобы рассказать всё ему… На мгновение Люциусу показалось, что он сейчас просто рухнет на месте, но затем сквозь отчаяние пробилась искра решимости. Не всё потеряно. Пусть Нарцисса сейчас и закрывается от него, он не позволит себе бездействовать. Если слова — любовь, преданность, поклонение — не достигают цели, возможно, поступок сможет вернуть её к нему. — Моя дорогая, — он заговорил снова, на этот раз мягче. — Не согласишься ли отойти со мной на минутку? — Зачем? — она поинтересовалась, выводя в письме завершающий росчерк. — У меня для тебя сюрприз. Он ожидал, что в её взгляде мелькнёт хотя бы тень любопытства — но, встретившись с ним, её глаза оставались настороженными. Мерлин… Нарцисса обожала сюрпризы. Если даже это не вызывает в ней отклика — какую пропасть он успел между ними разверзнуть своей небрежностью? Неужели она теперь настолько им тяготится, что даже его попытки порадовать становятся для неё в невыносимы? — Хорошо, — наконец произнесла она. Она молча приняла его руку, позволяя помочь себе подняться, и без колебаний взяла его под локоть, её пальцы легко легли на сгиб его руки, пока он вёл её по поместью — к зимнему саду. Все его попытки завязать разговор оказались тщетны. В ответ он получал лишь ровные, уклончивые реплики — будто она просто терпеливо ждала, когда закончится испытание его обществом. Это было невыносимо. Он одновременно страшился и ждал того момента, когда они войдут в зимний сад, надеясь, что его усилия хотя бы положат конец этой пытке — либо она простит его, либо скажет всё прямо, подтвердив его худшие опасения. С тяжёлым сердцем он подвёл её к центральному столу, на котором в мягком золотом свете были аккуратно разложены коробки и свёртки. Нарцисса сразу замедлила шаг. Её пальцы едва заметно сжались на его руке. — Что это? — почти шёпотом спросила она. — Жалкая попытка мужа, безнадёжно влюблённого в свою жену, исправить серьёзную ошибку, — ответил Люциус, наблюдая, как она подходит ближе, разглядывая предназначенные для неё подарки. Тепло исчезло в момент, когда её рука соскользнула с его локтя. — Я заметил, что утром ты была… не в себе. Тебя что-то тревожило. И, как бы ты ни старалась это скрыть, я не могу это игнорировать. Это не даёт мне покоя, Цисси. Она удивлённо взглянула на него через плечо; её пальцы замерли, едва касаясь изящного банта, стягивавшего коробку. Люциус вдохнул — горло сжалось. — Я понимаю, что вина лежит на мне. Моя небрежность причинила тебе неудобство. Но я исправлюсь. Обещаю, моя дорогая, что больше никогда не допущу подобного, — он слегка кивнул в сторону груды подарков. — Это всего лишь мелочи… чтобы немного скрасить твой день. Я знаю, что они не могут загладить доставленные тебе неудобства, но пусть хотя бы послужат напоминанием о моей преданности. Но вместо улыбки или хотя бы тени снисходительности ресницы Нарциссы дрогнули, и в глазах блеснули слёзы. Люциус внезапно почувствовал, как подступает дурнота, и на мгновение всерьёз обеспокоился судьбой своих туфель — и персидского ковра под ногами. — Люциус, дорогой, — начала она, и в голосе прозвучала лёгкая дрожь. — Боюсь, произошло недоразумение. В чём именно ты считаешь себя виноватым? …Недоразумение? Он моргнул. — Я предполагал — нет, я был уверен, — что дело в моей небритости. Я не побрился вчера, и сегодня утром, когда я… ласкал тебя, должно быть, причинил тебе ощутимый дискомфорт. Я не думал, что моя щетина настолько груба, но, похоже, самонадеянность сыграла со мной злую шутку — я забыл, насколько у тебя нежная кожа. Нарцисса тихо вздохнула, подходя ближе. — О, Люциус… — её рука поднялась, кончики пальцев легко коснулись его щеки — это невесомое прикосновение неизменно лишало его всякой стойкости. — В этом мире нет ведьмы, достойной такого волшебника, как ты. Ты изводишь себя одним лишь предположением, что мог меня огорчить… как же я тебя люблю. — Правда? — Разумеется, — её губы тронула мягкая, чуть сухая улыбка. — Ты прав — ты действительно немного поцарапал меня. Но я воспринимаю это как напоминание о твоей преданности. Хотя я очень надеюсь, что среди этих свёртков найдётся успокаивающий бальзам. — Разумеется, — выдохнул Люциус, сдерживая волну облегчения, от которой он едва не опустился на колени. — Я приобрёл подходящий бальзам — весьма деликатный. Он должен принести тебе облегчение. Но если дело не во мне… что же тебя так расстроило? Ты знаешь, я не могу видеть тебя в таком состоянии. Пальцы Нарциссы скользнули в его ладонь; она подняла его руку и коснулась губами, задержавшись ровно настолько, что ему показалось — ещё немного, и дыхание его подведёт. — Моё состояние не связано с тобой. Боюсь, причина куда более… нелепа. Я заказала для тебя подарок. Я знаю, как ты ценишь годовщины и подобные знаки внимания, поэтому оформила заказ более полугода назад — чтобы он был готов вовремя. — Её губы сжались. — Сегодня утром, пока ты собирался, пришла сова с известием, что заказ будет готов не раньше августа. Это… сильно меня расстроило. Осознание того, что её холодность была вызвана не разочарованием в нём, а её собственной заботой и любовью, почти лишило его сил. Он поднял её руку к губам, благоговейно касаясь пальцев поцелуем. — Моя дорогая… ты заказала что-то для меня? — его губы вновь коснулись её костяшек. — Скажешь, что именно? — Кольцо. Зачарованное так, что оно будет теплеть, когда я думаю о тебе. Чтобы ты знал: я тоскую по тебе не меньше, чем ты по мне, когда мы не рядом, — призналась Нарцисса. Его сердце вздрогнуло почти болезненно, забившись так сильно, что ему на миг показалось — оно вырвется из груди. Сама мысль о том, что он сможет носить её любовь с собой, в столь ощутимой форме… Какое это будет удовольствие — сидеть на совещании или заниматься делами, слушать бесконечное бормотание гоблинов и чиновников Министерства — и вдруг почувствовать тепло, разливающееся по коже. Он уже почти ощущал это: тяжесть кольца на пальце, тот момент, когда дыхание замирает, а сердце сбивается, потому что он понимает — она думает обо мне. И мысль о том, как Нарцисса будет уезжать — возможно, за границу, к Эффи или Мальсиберу… как он будет лежать в их постели, слишком остро ощущая её отсутствие, холод простыней, отсутствие её привычного тепла у плеча… и вдруг — тепло кольца на коже, знак того, что её мысли возвращаются к нему, несмотря на расстояние. — Боюсь, мне придётся попросить тебя уйти. Всё это — ничто по сравнению с таким проявлением любви, — тихо произнёс он. Этого действительно было недостаточно. Совершенно недостаточно. Тем более если она — немыслимо — потратила на это собственные средства, вместо того, чтобы воспользоваться фамильными хранилищами, лишь бы сделать ему сюрприз. И он не допустит, чтобы его жена — которая, по сути, обладала даже большим состоянием, чем он, — оказалась в таком положении. — Не говори глупостей, — мягко отозвалась Нарцисса, поднимаясь на носочки и касаясь его губ лёгким поцелуем. — Я не настроена ждать. Я уже заметила ярлыки моих любимых портних. Ты ведь не рассчитываешь, что я буду сидеть спокойно, когда передо мной так соблазнительно разложены подарки? И ты ведь не хочешь, чтобы я ждала? — Никогда. И Люциус с довольством устроился в ближайшем кресле, внимательно наблюдая, как его жена с увлечением разворачивает приготовленные для неё подарки. Теперь, когда его… тревога отступила, остался лишь лёгкий оттенок смущения. Как быстро он позволил страхам овладеть собой… он едва заметно покачал головой, признавая за собой эту врождённую склонность к излишней драматичности. Пожалуй, это было проклятием мужчин рода Малфой — безнадёжно влюбляться в своих жён. Его отец, возможно, и не был склонен к романтике, воспринимая брак скорее как союз, но его стремление сделать его мать счастливой всегда было искренним и неизменно подкреплялось поступками. И в сыне он уже успел разглядеть ту же беззащитную преданность — понял, что мальчику не избежать этой участи. Его пленит ведьма. И этой ведьмой оказалась мисс Грейнджер. Да, это определённо семейное проклятие, — подумал Люциус, наблюдая, как его жена тянется к первой ленте. И он бы никогда не пожелал избавиться от него. Не тогда, когда его величайшее удовольствие — видеть её счастливой. У Люциуса Малфоя был хороший день. А хороший день у него бывал только тогда, когда его жена была счастлива — и, поскольку она была несомненно довольна, он чувствовал себя совершенно удовлетворённым. Как и подобает любому мужу.