Глава 11: Брошь с гербом рода

Настоящее время. Гриммо — Не верится, что я вообще был на твоей стороне, — пробормотал Гарри себе под нос, идя за девушками по слабо освещённому коридору Гриммо и возвращаясь в гостиную. Гермиона бросила на него короткий взгляд через плечо и поёжилась — холод неприятно касался оголённых щиколоток. Даже летом в доме держалась вечная прохлада, которую не брали никакие согревающие чары. Джинни с Гарри уже привыкли просто накладывать на Джеймса согревающий пузырь, чтобы тот не мёрз на ледяном паркете. — Не верится, что ты позволил себя очаровать этим фальшивым шармом Малфоя, — парировала она и подтянула носок повыше. Чёрт бы побрал Джинни — с её ростом эти лосины, одолженные Гермионе, оставляли слишком много открытой кожи. — Я не поддаюсь его шарму. Я просто не настолько витаю в облаках, чтобы слушать тебя и верить, что он тебя ненавидит. Этот несчастный явно в тебя влюблён, — он покачал головой, и его кудри качнулись, когда он тихо закрыл за собой дверь в гостиную и устроился на диване. Джинни усмехнулась, подтягивая плед — с таким видом, будто она чрезвычайно довольная и совершенно царственная кошка. — Я знала, что правильно сделала, выйдя за тебя замуж, — протянула она. — Какая ведьма не захочет мужа, который с ней соглашается? — Я скучаю по временам, когда ты со мной соглашался, — пробормотала Гермиона, сворачиваясь в кресле. — Надо к этому вернуться. Гарри слегка побледнел и с удвоенным усердием принялся протирать очки рукавом. — Ну… если честно… — он опустил голову, — это было из страха. По крайней мере, в половине случаев. Хотя у тебя было много очень веских аргументов. — Гарри! — возмутилась она, тогда как Джинни расхохоталась. — Да брось, — её тёплый взгляд снова нашёл Гермиону. — Сомневаюсь, что твой волшебник вообще способен тебе отказать, даже если очень постарается. — Это нелепо, — быстро возразила Гермиона, но Джинни это не остановило. — О, да ладно. Он по тебе с ума сходит. — Уголок её губ изогнулся так, что Гермионе это совсем не понравилось. Но Джинни есть Джинни — и она никогда не упустит шанса сказать то, что думает: — Кто бы мог подумать, что у Драко Малфоя окажутся такие склонности… Гермиона знала, что пожалеет. Знала. И всё же… — Какие? Медная бровь приподнялась, и Джинни одарила её откровенно лукавым взглядом. — Аристократичное подчинение, служение и желание угодить. Отчаянная жажда одобрения ведьмы и готовность на всё, чтобы его заслужить. Мерлин, надо было догадаться, когда ты сказала, что он включил веточку мирта в свой букет. Гарри издал звук, застрявший где-то между всхлипом и отчаянной попыткой вдохнуть, и уронил очки на колени, будто обжёгся. — Мерлин, Джин! Гермиона уткнулась лицом в плед, пытаясь подавить стон и скрыть пылающие щёки. Лучше бы некоторые вещи оставались несказанными — и не воображёнными. Её мозг, однако, решил иначе. На одну короткую, пугающую — и странно притягательную — секунду она позволила себе эту мысль: Драко Малфой в её власти. Образы вспыхнули почти болезненно ярко. И, по какой-то причине, в них было слишком много платьев, будто сошедших со страниц старинного романа девятнадцатого века. Она — в тяжёлом, цвета слоновой кости платье, сидит на той самой скамье у рояля, на которой оказалась на аукционе. Только Малфой не рядом, а перед ней, на коленях, скрытый под складками её платья… Малфой лежит, его руки медленно скользят по лифу уже другого платья — на этот раз нежно-розового — губы зацелованы и приоткрыты, он благоговейно смотрит, тяжело дыша, пока она невыносимо медленно двигается на нём, греховно раскачивая бёдрами… Малфой и она в библиотеке, она — в светло-зелёном платье с цветочной вышивкой, и он… Нет. Ни за что. — Вы ужасны. Оба, — пробормотала Гермиона в плед и подняла голову только тогда, когда жар на щеках наконец спал. — Оба? Я вообще ни при чём! — тут же возмутился Гарри. — Мне бы и в голову не пришло думать о Малфое… в таком ключе! От одной мысли… — он провёл рукой по лицу и бросил на жену мрачный взгляд. Джинни же — как всегда ничуть не раскаявшаяся — лишь пожала плечами. — Но никто из вас этого не отрицает… — она сдула с лица прядь волос. — Ладно, просто вспомни прогулку. По тому, как он вёл себя с тобой всё читается. И я не только про ухаживания — если ты понимаешь, о чём я. Гермиона не понимала. Но, судя по выразительному движению бровей Джинни, догадывалась. — Я больше ни секунды не намерена поддерживать этот разговор, — чопорно заявила она, и Гарри закивал так быстро, что его кудри подпрыгнули. — Согласен. Давайте просто сделаем вид, что этого вечера не было. И тех… месяцев, которые ты, оказывается, провела среди слизеринцев, тоже. Не могу поверить, что ты нам ничего не рассказала! — пробормотал он. — Я не думала, что есть о чём рассказывать, — Гермиона потянула за растрёпанный край пледа, наматывая выбившуюся нитку на палец так туго, что она впивалась в кожу. — Откуда мне было знать, что Джинни всё так перевернёт? — Из нас всех только я понимаю, что на самом деле происходит, — возразила Джинни и, вздохнув, взяла со стола помятый лист, разглаживая его пальцами. — Хотя, признаться, я могу понять, почему ты так неправильно истолковала последний шаг. Гермиона сглотнула, чувствуя, как сжимается горло, и не отводила взгляда от неясных очертаний своего рисунка. Линии получились кривыми — драконы больше напоминали каракули, чем величественных существ (и Чарли она бы это никогда не показала), но она списала это на то, что пришлось рисовать восковыми мелками Джеймса. Оскорбительную надпись внизу она даже не пыталась выводить. Зато вычурная «М» в центре читалась вполне отчётливо. Пальцы сжались, ногти впились в ладонь, в которой вдруг остро ощутилось отсутствие броши. В руке она ощущалась тяжёлой — золото холодило кожу, а чистые бриллианты переливались, словно первые звёзды в вечернем небе. Она была чем-то… значимым. Может быть, потому что Малфой вручил её с почти благоговейной серьёзностью, от которой сердце на миг сбилось — а затем ухнуло вниз, стоило ей взглянуть на брошь в своей ладони. На её дерзкое заявление, укоренённое в веках чистокровного высокомерия. Напоминание о том, что для него происхождение — всё. И что та порядочность, которую ей казалось, она в нём увидела, ничто по сравнению с миром убеждений, вросших в него и пустивших корни. — Я же сказала, никакого недоразумения нет, — Гермиона резко отвела взгляд от клочка бумаги и уставилась на сжатые пальцы, заставляя себя их разжать. Она понимала, что не должна злиться на Малфоя. И, возможно, не злилась. В конце концов, он никогда не обещал измениться и не говорил ничего подобного… это она сама всё поняла неправильно, позволила себе… ждать их обедов, ждать тех мероприятий, на которые её таскала Пэнси… На мгновение ей отчаянно захотелось, чтобы Джинни всё-таки оказалась права. В груди было пусто, когда она вспомнила, как пальцы Малфоя коснулись её волос, как осторожно он заправил цветок ей за ухо. — Гермиона… — вздохнула Джинни, затем сжала губы в тонкую линию. Она тяжело выдохнула через нос; в её тёплых глазах мелькнуло что-то сложное, прежде чем плечи опустились. — Ладно, ладно. Просто… расскажи, что сегодня произошло. Как у тебя оказалась брошь? Точнее, как ты осталась без неё? — Уже? То есть, больше ничего не произошло? — спросил Гарри с выражением одновременно облегчённым и разочарованным. Приятно знать, что мои страдания его забавляют… — Между первой прогулкой и этим обычно ничего существенного не происходит, — Джинни покачала листком. — Пара коротких уединённых моментов, пока идёт подготовка, и ведьмы решают, что делать с наследством, статусом и магическим потенциалом. Так что случилось сегодня? Гермиона сглотнула, не желая отвечать. Воспоминание было слишком свежо… слишком унизительно… но она всё же вздохнула. — Ну… началось с того, что он пригласил меня на день рождения своей матери. Что уже само по себе было… тревожнее, чем ты можешь себе представить. — Ты была на дне рождения его матери? — Джинни моргнула. — Его матери? Гермиона, как ты вообще можешь думать, что Малфой тебя не добивается, если он официально познакомил тебя с родителями? Да ещё и на таком мероприятии? Она поджала губы, чувствуя, как снова теплеют щёки. Ответа у неё не было. — День рождения Нарциссы Малфой… интересно, как они вообще празднуют? Не думаю, что это что-то скромное… — задумчиво протянула Джинни, а Гарри побледнел. — Только не говори, если там нарушали закон, — сразу перебил он, поднимая руку. — Я не хочу этого знать. Не моя головная боль. Джинни нахмурилась. — И что, по-твоему, Нарцисса Малфой делает в свой день рождения? Кроме как тратит состояние? Он пожал плечами. — Не знаю. Устраивает какие-нибудь гладиаторские бои в тогах, а они с мистером Малфоем сидят на троне и раздают знаки — жить или умереть — пока люди дерутся насмерть ради их развлечения? — Это… — ведьма моргнула, — подозрительно конкретно. Хотя я не уверена, что тебя больше пугает — Люциус Малфой в тоге или кровопролитие от его имени… — Гермиона сказала «тревожно», — оправдался Гарри. — Что я должен был представить? Чаепитие и викторианский бисквит? — Никаких гладиаторов там не было. И тог тоже, — перебила Гермиона, не дав Джинни ответить. Хотя какая-то её часть почти хотела, чтобы всё оказалось именно так. Она поёжилась.

***

Середина июня. Малфой-Мэнор Гермиона не понимала, как вообще оказалась на дне рождения Нарциссы Малфой. То есть… не до конца понимала. Всё началось с того, что Малфой протянул ей приглашение во время одного из их совместных обедов — плотный кремовый картон, тиснёный цветами по углам, изящный, явно женский почерк тёмными чернилами. Она почти ожидала, что оно вспыхнет у неё в руках — или, что куда вероятнее, она просто проснётся от этого лихорадочного сна, в котором её приглашают на день рождения Нарциссы Малфой. Вместо этого она проглотила возмущённое «почему?!», застрявшее на кончике языка, и убрала конверт в сумку, лихорадочно пытаясь понять, как всё до этого дошло. Каким-то образом это привело к тому, что Пэнси Паркинсон прислала ей платье — если этот потрясающий кусочек золотистой ткани вообще можно было назвать платьем — пополнив и без того растущую коллекцию в её шкафу, который к этому моменту уже больше напоминал костюмерную щедро профинансированного исторического сериала. Пэнси так же упрямо отказывалась забирать платья обратно, как и принимать оплату. То же самое касалось зонтов, которые теперь заняли все крючки у входа, вытеснив пальто и сумки для покупок. И шляпных коробок, захвативших угол её спальни. Сначала Гермиона решила, что Пэнси просто забыла вторую половину платья. Но нет. К нему не полагалось ни жакета, ни накидки, ни шали. Ни шарфа, ни хоть какого-то кусочка ткани, способного добавить хотя бы намёк на скромность и снизить риск продемонстрировать самым богатым ведьмам и волшебникам Британии лишнее, стоит ей сделать одно неосторожное движение. На одно лишь предположение надеть что-то поверх Пэнси пришла в ярость, так что Гермионе оставалось только молиться Цирцее, Мерлину или кому угодно, кто услышит, чтобы магия, удерживающая платье, не подвела. «Или я могу просто остаться здесь,» — подумала она, стоя за широким деревом на краю газона, залитого светом заходящего солнца — картина, достойная глянцевых снимков из светской хроники. Ведьмы в ослепительных вечерних платьях, волшебники в безупречно скроенных костюмах — смеются, разговаривают, держат в руках хрустальные бокалы с игристым напитком. Кто-то входил и выходил из освещённой оранжереи, которой, Гермиона могла бы поклясться, здесь ещё пару недель назад не было. И всё же высокая конструкция из стеклянных панелей и песчаника, увитая диким виноградом и розами, выглядела так, будто выросла прямо из земли — как деревья, обрамлявшие этот идиллический пейзаж. По крайней мере, подумала Гермиона, она вписывается. И это было неожиданно… успокаивающе. Платье казалось ей почти носовым платком с таким декольте и разрезом, пока она не заметила ведьму, одетую настолько откровенно, что её собственный наряд вдруг показался… сдержанным. Гермиона была почти уверена, что видела ту же ведьму всего неделю назад — тогда та была одета так скромно, что даже викторианские дамы сочли бы её чопорной. Облегчение от того, что её платье не будет бросаться в глаза — или выдавать в ней маглорождённую среди чистокровных с сомнительным прошлым — оказалось недолгим. Гермионы хватило ровно на пять минут бесцельного блуждания, после чего она поспешно укрылась за мраморной статуей Цирцеи, спасаясь от холодных, пренебрежительных взглядов, которыми её одаривала каждая ведьма моложе тридцати. По крайней мере, она думала, что это статуя — пока Цирцея едва заметно не шевельнулась и, почти не раскрывая губ, не прошептала с сильным южным акцентом: — Всё в порядке, милая? И Гермиона мгновенно поняла: это вовсе не мрамор. Это люди. Живые. Живые «произведения искусства» — зачарованные и наряженные, чтобы стоять неподвижно и развлекать гостей Малфоев. Какое самодовольство. Пробормотав смертельно смущённое «да, всё в порядке, спасибо» не-статуе, Гермиона поспешно ретировалась, лавируя между тихо переговаривающимися группками гостей — каждый из них буквально сочился шёлком, наследственным богатством и самодовольством людей, у которых денег больше, чем у кого бы то ни было — и скрылась в тени широкого дерева, освещённого мягко покачивающимися фонарями. Она не пряталась. Вовсе нет. Просто… стратегически отступала, пока не найдёт своих… друзей. И разве не странно было так думать? Считать друзьями не одного, а сразу почти четырёх слизеринцев? Блейз оставался для неё тёмной лошадкой. Он почти никогда не снимал эту спокойную, обаятельную маску и ограничивался пустыми любезностями при редких встречах. Почему именно сегодня Пэнси задержалась на работе? И настояла, чтобы я шла без неё — ведь она ни в коем случае не могла опоздать? И почему она не согласилась послать сову Тео, чтобы он меня сопроводил? — Потому что ты гриффиндорка. А гриффиндорцы не нуждаются в слизеринцах, чтобы ходить на дни рождения, — пробормотала она себе под нос. — Хотя… гриффиндорцы и под деревьями на вечеринках не прячутся. Прекрасно, Грейнджер, ты достигла нового дна… — Ты всегда разговариваешь сама с собой? Или обращаешься к дереву? — раздался слева низкий, насмешливый голос. — Я думал, только Лонгботтом из гриффиндорцев регулярно беседует с растениями. Гермиона едва не вскрикнула и так резко обернулась, что ей показалось, что в шее что-то хрустнуло. — Забини! — Грейнджер, — он небрежно опёрся плечом о ствол, с тем же невозмутимым выражением лица, будто ловить ведьм, бормочущих себе под нос за кустами, было для него обычным делом. — Так в чём дело? Неужели наша героиня войны прячется, потому что каждая ведьма моложе тридцати решила объявить тебя своей соперницей и теперь сверлит взглядом? — Что? — она нахмурилась. — Я никому не соперница. И уж точно не собираюсь ей становиться. Соперницей в чём? — Именно, — Забини усмехнулся, и в его голосе мелькнул намёк, который она не успела разобрать. Но прежде, чем она успела за него ухватиться, он учтиво предложил ей руку, слегка склонив голову. — Тогда, может, перестанешь прятаться за листвой и присоединишься к нам? Его голос стал тише, в нём прозвучала лёгкая досада: — Пока Драко не начал переживать. — С чего бы ему… — начала Гермиона, но оборвала себя, один раз качнув головой, и вместо этого взяла Блэйза под руку, пальцы легли на чёрный рукав его безупречно скроенного пиджака. — Забудь… я просто хочу бокал шампанского. — Это я могу устроить, — усмехнулся он и увлёк её за собой, легко вливаясь в толпу так, будто они всегда там и были, не оставляя никому повода гадать, откуда вдруг появилась Гермиона Грейнджер. — Совет, — негромко добавил Забини, уводя её в сторону, как раз чтобы не попасть под размах рук чрезмерно оживлённого молодого волшебника, — игнорируй взгляды. Они имеют силу, только если ты им это позволяешь. — Легко тебе говорить, — Гермиона бросила на него косой взгляд, скользнув глазами по его спокойному выражению лица. — Ты ведь один из них. Забини тихо хмыкнул, и в его глазах мелькнуло весёлое сияние. — Лишь отчасти. — В каком смысле? — Ну… — уголки его губ тронула ироничная улыбка. — Я могу быть так же богат, как и они — а то и богаче многих, — но меня никогда не примут до конца в британском обществе. Я родился здесь и учился в Хогвартсе, но большую часть детства провёл в Италии и воспитан по итальянским правилам. Из-за этого я беру «не ту» ложку к буйабесу — к ужасу каждого британца. Трагедия, не иначе. У неё вырвался тихий смешок. — Не верится, что тебя это волнует. — Не волнует, — он слегка пожал плечом. — Я даже рад этому. Подстраиваться под их жёсткие условности и архаичные правила было бы настоящим наказанием. Представь, скольких удовольствий я бы тогда лишился. Но от этого не легче, когда тебе постоянно напоминают, что ты здесь не свой. Они остановились, когда мимо проплыл официант с подносом хрустальных бокалов. Забини ловко взял один и протянул ей. — У тебя нет ни одной причины чувствовать себя здесь менее уверенно, чем где-либо ещё. Твоя ценность не определяется тем, как ты держишь нож для рыбы и сколько танцев знаешь. К тому же очень скоро ты окажешься выше их — нравится им это или нет. — О. Точно. Повышение. Теперь это было официально: она уже начала собирать свои вещи в кабинете и передала дела своему преемнику — воодушевлённому молодому волшебнику, который, похоже, любил бумажную работу куда больше неё. Для Департамента он подойдёт, хотя Гермиона и опасалась, что его мягкий характер помешает ему пробиваться через сопротивление тех, кто считает любые перемены катастрофой. Зато у него было обаяние, позволяющее легко находить союзников и покровителей — а этого должно хватить. К тому же её законопроект о домовиках уже прошёл все этапы и теперь требовал лишь формального голосования в Визенгамоте и подписи министра. По сути, Гермиона уже добилась всего, ради чего когда-то пришла в Департамент по делам магических существ. Забини был прав. Какие бы взгляды и презрение на неё ни бросали, это лишь вопрос времени — и она сама пробьёт себе путь к самой влиятельной политической должности в магической Британии, чтобы продвигать и внедрять реальные, системные изменения. Изменения, которые пойдут на пользу всем. — А теперь давай найдём остальных, пока ты не решила, что розовые кусты — тоже отличное место для укрытия, — поддел её Забини и тут же поморщился, когда Гермиона ткнула его локтем в рёбра. — Пэнси уже здесь? — И когда это присутствие Пэнси Паркинсон стало для неё чем-то… успокаивающим? — Ещё нет, но сомневаюсь, что что-то в мире её остановит, — они свернули на изогнутую каменную дорожку, уходя глубже в сад, где гостей становилось меньше, а музыка звучала тише. Неудивительно, что она не нашла Тео: он стоял наполовину скрытый за фонтаном, с улыбкой глядя на Трейси Дэвис. Та смеялась, пока крошечный серебристый горностай у неё на руках тёрся мордочкой о её щёку. Похоже, лунный горностай Тео успел к ней привязаться. Гермиона подозревала, что дело тут и в самом Тео, который явно был к ней неравнодушен, но раз ни один из них даже не произнёс слово «встречаемся», делать выводы она не стала. — Даю неделю — и он будет любить Трейси больше, чем Тео. И пять галлеонов на то, что Тео одновременно будет в восторге и в полном отчаянии, — пробормотал Забини. — О, Блэйз, я слишком умна, чтобы спорить на деньги со слизеринцами, — закатила глаза Гермиона и, заметив, что их увидели, быстро улыбнулась и убрала руку с его локтя. Тео поприветствовал её тепло, а вот Трейси всё ещё держалась настороженно и смотрела на неё с любопытством, в котором Гермиона не до конца могла разобраться. — Я уже начал переживать, что ты не придёшь, — Тео забрал у Трейси Офелию, и горностай тут же юркнул к нему в карман. — Я просто… — начала Гермиона, но её перебили. — Пряталась за деревьями, — сухо вставил Забини, не обращая внимания на её взгляд. Жаль, что он больше не действует на него так же, как на Рона и Гарри. Ну, и иногда на Невилла. Тео моргнул. — Из-за остальных? — его взгляд скользнул ей за плечо, и между бровями появилась лёгкая складка. — Тебе не должно быть дела до их мнения. — Он прав, — неожиданно поддержала Трейси. — Большинство из них — мелочные. Их волнует только внешний вид, и они цепляются за любую возможность почувствовать себя выше других, — она небрежно махнула рукой, зелёный лак блеснул в свете уличных ламп. — Поговорят пару недель — и к следующему году об этом никто не вспомнит. Ах да… Сезон закончится чуть больше, чем через два месяца, и вместе с ним исчезнет эта бесконечная череда светских выходов, о которой Гермиона столько слышала — и в которой уже успела поучаствовать. Она позволила себе едва заметную, благодарную улыбку. Напряжение в плечах немного отпустило. Они были правы. — Так вот… — Трейси слегка прикусила губу, любопытство читалось у неё на лице. — Тео сказал, что ты водила его и Пэнси есть что-то под названием… дёнер…

*

Гермиона даже не могла списать своё обещание познакомить ещё одного слизеринца с магловским миром и турецким стритфудом на лёгкое опьянение — она была совершенно трезва, даже допив бокал шампанского. Впрочем, если Трейси не окажется под угрозой попасть под машину, велосипед или нарушить Статут секретности, внезапно наколдовав салфетку из воздуха, Гермиона не возражала. Когда она предложила Забини присоединиться, тот лишь усмехнулся и отказался, заявив, что он не настолько невежественен в вопросах маглов и кухни, как его друзья. Гермиона не была уверена, верить ему или нет, но, увидев, как Тео задумчиво кивнул, просто пожала плечами и с облегчением выдохнула — так будет проще. Пэнси появилась вскоре, возмущаясь тем, что у людей нет ни чувства срочности, ни уважения к её времени, после чего безупречно вплелась в разговор и с уверенностью, которой позавидовал бы сам Артур Уизли, принялась просвещать Трейси о чудесах магловского мира. Гермиона позволила себе раствориться в лёгком, непринуждённом разговоре; с каждым смешком напряжение уходило всё дальше, и она почти забыла, где находится и зачем — пока Тео вдруг заметно не оживился. — А вот и ты! Мы уже начали думать, что ты всё-таки передумал, — окликнул он. Проследив за его взглядом, Гермиона увидела Малфоя, направлявшегося к ним. На мгновение её внимание зацепилось за то, как безупречно скроенный костюм подчёркивает его неожиданно широкие плечи — не то чтобы она это заметила, конечно, — после чего быстро перевела взгляд на его лицо. Он был тревожно бледен — даже для себя. И всё же, когда их взгляды встретились, остатки крови, казалось, вовсе покинули его лицо… чтобы в следующий миг вернуться и проступить румянцем на скулах, когда он скользнул взглядом по её платью и снова посмотрел на неё. Надо было накинуть шаль, — подумала Гермиона, чувствуя, как тепло поднимается к шее, пока Пэнси обменивалась с Малфоем воздушными поцелуями. Она прочистила горло и сдержанно улыбнулась. — Привет. Получилось… неловко. То ли из-за масштаба всего происходящего, то ли потому, что она почти физически ощущала взгляды друзей, устремлённые на неё. А может, потому что она сейчас буквально выставляла грудь напоказ. Весьма изящно и дорого, конечно. — Привет, — ответил Малфой, едва заметно улыбнувшись — почти застенчиво, — прежде чем прочистить горло и чуть опустить голову. — Я надеялся… представить тебя своей семье. Точнее, представить заново, учитывая, что вы уже знакомы и… — он неопределённо повёл рукой, словно этим жестом можно было обозначить всё сразу: многолетнее предубеждение по статусу крови, союз с безумцами, мечтавшими очистить мир от таких, как она, и целую войну, определившую её прежние отношения с Люциусом — а значит, и с Нарциссой. Иррациональная часть Гермионы в ужасе взвыла. Она не была уверена, что способна обменяться светскими любезностями с Люциусом Малфоем, не сорвавшись на колкость — с обеих сторон. И уж точно не собиралась рисковать своим законопроектом о домовиках в последний момент только потому, что мистер Малфой спровоцирует её на непростительное заклинание. Но рациональная, трезвая часть всё-таки взяла верх, напомнив, что она сейчас стоит в садах Малфоев и пьёт их изысканное шампанское — потому что это день рождения Нарциссы Малфой, на который Гермиону по какой-то необъяснимой причине пригласили. И на который она согласилась прийти. И, как ни странно, они с Малфоем уже стали… ближе. После всех этих обедов и редких мероприятий, на которых она оказывалась. Снова встретиться с его родителями — было просто вежливо. Без попытки проклясть Люциуса Малфоя. — Конечно, — услышала она собственный голос прежде, чем успела решить, что проще аппарировать отсюда к чёртовой матери. Спокойный, ровный. Она без усилия вложила руку в сгиб локтя Малфоя, кончики пальцев легли на внутреннюю сторону его руки. Движение вышло таким естественным, что она даже не успела его осмыслить — об этом придётся подумать позже, потому что Малфой уже увёл её от остальных, направляясь к оранжерее. — Я… рад, что ты приняла приглашение, — сказал он, когда они переступили порог высокой, залитой светом галереи. — Я не могла отказать, — тихо ответила Гермиона, вдыхая аромат жасмина, мягко переплетённый с нотами лимона и карамболы. Вокруг буйствовала зелень: ряды горшков, цветущие лианы, поднимающиеся по изящным спиральным аркам, их мелкие цветы едва заметно мерцали, словно в них пряталась магия. Живая музыка — настоящий оркестр, не зачарованный, — доносилась с помоста, переплетаясь с тихим журчанием фонтана в центре. Вокруг него переплетались мифические существа, тянущиеся вверх и извергающие воду из украшенных жемчугом пастей: русалки, келпи, единороги — и всё это, к её облегчению, действительно было вырезано из мрамора. Незаметные чары делили пространство на отдельные зоны, и в соседнем «зале» она заметила круглые столы с высокими, пышными цветочными композициями под парящими фонарями в форме водяных лилий. Гости здесь были постарше, наряды — менее откровенными, и Гермиона узнала нескольких членов Визенгамота, среди них — Альдрика Уитлока, который кивнул ей с лёгкой улыбкой. Она ответила тем же, но с большей прохладой. Он не голосовал против её законопроекта, но и не поддержал его, предпочитая остаться в стороне. Рука Малфоя под её пальцами едва заметно напряглась. Обернувшись к нему, Гермиона увидела, что он смотрит вперёд, сжатая челюсть выдавала напряжение, а кожа казалась почти болезненно бледной. Проследив за его взглядом, она сразу увидела его родителей. Люциус и Нарцисса Малфой стояли у группы колонн, украшенных резьбой из роз, — воплощение старосветского достоинства и многовекового богатства. Они тихо беседовали с матерью Пэнси и ещё одной ведьмой — с тёплыми каштановыми волосами и такими же тёплыми глазами, — которая оживлённо жестикулировала, рассказывая что-то. Рядом с ней стоял молодой мужчина, примерно их возраста, чьё лицо Гермиона сразу связала с портретами, которые она видела, изучая Тома Реддла и его окружение. Смутное воспоминание всплыло где-то на краю сознания… — Глава их рода покинул Британию, когда Волдеморт исчез после Первой войны. До того, как власти успели узнать о его лояльности, — Малфой шагал мимо шахматного столика, пока они шли по высоким залам поместья. — Я всегда считал его странной партией для моей тёти. Она слишком живая и романтичная. Юфимия Мальсибер, урождённая Розье. Кузина его матери. Сбежала вместе с мужем после падения Волдеморта. А тот молодой волшебник рядом — должно быть, их сын. Малфой ведь говорил, что они часто навещают его родителей? Неприятное покалывание пробежало по затылку — резкое напоминание о том, кем были эти люди. Какими бы лёгкими ни казались их улыбки, они были ближайшими соратниками Волдеморта. И Гермиона в который раз задумалась: много ли знали женщины? Легко было воспринимать войну как далёкое прошлое — теперь, когда памятники стали редкостью, раны затянулись, а утраты оплаканы. Хоть боль и осталась, но перестала парализовать. По Косому переулку снова ходят дети, наслаждаясь летними каникулами, и всё восстановлено… Но воспринимать войну как историю становилось невозможным, когда она стояла почти лицом к лицу с теми, кто когда-то пытался превратить мир, за который она отдала столько сил, в место страха и ненависти. Гермиона невольно думала о том, сколько они знали. Что делали. Или чего не остановили. По всему, что ей доводилось читать и видеть, высшие ряды сторонников Волдеморта почти полностью состояли из мужчин. И Нарцисса Малфой вспоминалась ей лишь мимолётно — на Битве за Хогвартс, бледной тенью рядом с мужем. Сейчас, глядя на неё, Гермиона с трудом могла представить эту… фарфорово-хрупкую женщину способной даже подумать о жестокости. Особенно рядом с Люциусом, в котором холодная угроза будто жила сама по себе — если такое вообще можно сказать о человеке. Хотя, — мрачно усмехнулась она, скользнув взглядом по высокой фигуре Люциуса Малфоя, — возможно, всё дело в трости. Она придавала ему почти… театральную злодейскую ауру, причём настолько очевидную, что он, похоже, сам этого не замечал. Особенно эта змея на рукояти. Как вообще кто-то поверил его рассказу про Империус после Первой войны — оставалось для неё загадкой. Деньги многое решают… — Ты в порядке? — тихо спросил Малфой, внезапно замедлив шаг, и Гермиона едва не вздрогнула. — Разумеется, — ответила она, чуть выше, чем нужно вскинув подбородок. Конечно, в порядке. Возможно, она и пряталась за деревом пару минут назад, но если в двенадцать лет она могла смотреть Люциусу Малфою в глаза в книжной лавке и отпускать колкости, то сейчас способна хотя бы вежливо поздравить его — куда более приятную — жену. Малфой, судя по всему, не слишком ей поверил, но ничего не сказал и просто подвёл к группе. Первой их заметила мать Пэнси, затем — молодой волшебник, и только потом мистер и миссис Малфой обернулись. К её удивлению, улыбка на лице Нарциссы Малфой оказалась… по-настоящему тёплой — настолько приветливой, насколько вообще можно было ожидать. — Мисс Грейнджер, — имя прозвучало у неё мягко, почти ласково. — Как же приятно видеть вас в нашем доме. Гермиона всегда считала, что Малфой пошёл в отца. И сходство было — почти белые светлые волосы, чёткая линия челюсти, этот аристократический флёр… Но сейчас она вдруг поняла: он всё-таки в мать. Те же серебристо-серые глаза, тот же изгиб губ, та же настораживающая смесь интеллектуальности и гордости. — Спасибо за приглашение, миссис Малфой, — Гермиона постаралась ответить столь же дружелюбной улыбкой. — Надеюсь, вы замечательно проводите день рождения. Взгляд миссис Малфой потеплел, и она коснулась рукой ожерелья, мерцавшего на ключицах. — О, чудесно, благодарю. Хотя пригласил вас и устроил всё это мой муж. Он так любит делать мне сюрпризы. Гермионе стоило огромного усилия не уставиться на Люциуса Малфоя. Тот едва заметно выпрямился — если это вообще было возможно при его безупречной осанке, — словно расправляя перья под словами жены. Значит, этот изящный, витиеватый почерк… принадлежал ему? С какой стати Люциус Малфой решил пригласить меня — маглорождённую Гермиону Грейнджер — на день рождения своей жены? Прежде чем она успела хоть как-то осмыслить происходящее, Нарцисса спокойно продолжила: — С Люциусом вы уже знакомы, — она слегка указала на мужа; тот вежливо склонил голову, и в его холодном взгляде, к удивлению Гермионы, не было ни намёка на привычное смертоносное презрение. — И с матерью Пэнси, Аурелией, разумеется. Позвольте представить вам мою кузину Юфимию и её сына, Ахилла. — Очень приятно, — тепло произнесла темноволосая ведьма, тогда как её сын лишь коротко кивнул. — Я столько слышала об очаровательной Гермионе Грейнджер. Очаровательной? — Наш маленький Драко всё время о вас говорит! Гермиона едва не поперхнулась. Во-первых, назвать Драко Малфоя — который возвышался над Юфимией — «маленьким» было само по себе абсурдно. А во-вторых… Почему он вообще обо мне говорил? Своей семье? Или речь о Хогвартсе, где он жаловался на неё так часто, что отец узнал её с первого взгляда в магазине Флориш и Блоттс? И если да — что именно он сказал, раз её теперь называют «очаровательной»? Её пальцы едва заметно сжались на руке Малфоя. Почувствовав это — или уловив её напряжение, — он опустил на неё взгляд с лёгкой складкой между бровями. Гермиона не знала, что именно он прочёл на её лице, но этого оказалось достаточно, чтобы он чуть выпрямился. — Нам, пожалуй, стоит вернуться к остальным. До ужина ещё есть время, и у матери много гостей, — мягко произнёс Малфой, но Нарцисса лишь покачала головой. — Пустяки. Уверена, общество мисс Грейнджер мне куда приятнее, чем большинство собравшихся, — в её глазах мелькнуло что-то, чему Гермиона не сразу нашла объяснение. — Но, пожалуй, жаль проводить вечер в помещении. Почему бы тебе не показать мисс Грейнджер розовые сады? Я слышала, ей понравились сады Ноттов… Щёки Гермионы потеплели от этого невзначай брошенного замечания, и она невольно задумалась, как эта подробность вообще дошла до родителей Малфоя. Они что, знают и о их регулярных обедах? — Может, после ужина… — начал Малфой, но его оборвала приподнятая бровь матери. — К тому времени солнце уже сядет. А цветы красивее всего именно в таком свете, — в её мягком голосе не оставалось места для возражений. — Не стоит откладывать, дорогой. — Совершенно верно, — подхватил Люциус Малфой, выглядя подозрительно… заинтересованным, почти воодушевлённым самой мыслью о том, что маглорождённая будет прогуливаться по его цветникам. — Нет ничего лучше подходящего момента. Волшебник достойного положения не медлит, когда того требует случай. В животе неприятно скрутило, и Гермиона чуть переменила положение. Её не покидало ощущение, что что-то происходит. И только она одна не в курсе. То, как губы миссис Малфой складывались в понимающую улыбку, и как в глазах мистера Малфоя вспыхивал странный блеск, заставляло её насторожиться. Те самые инстинкты, что вели её через поле боя и заседания Визенгамота, тихо, но настойчиво били тревогу. Что-то разворачивается. Намеренно. Тревожное чувство усилилось, когда она вспомнила ледяные взгляды других ведьм и оценивающие — волшебников. Перешёптывания, которые обрывались, стоило ей пройти мимо… — Что ж, — Малфой прочистил горло, избегая её взгляда, — полагаю, мои родители правы. Пойдём? И по какой-то причине… она согласилась. Хотя внутри всё сжималось, настойчиво подсказывая — не стоит. Не нужно было приходить. Мысль лишь скользнула по краю сознания, но тут же зацепилась, усиливая сомнение, которое появилось ещё в тот момент, когда Малфой впервые протянул ей приглашение. И от этого она только сильнее ощущала на себе чужие взгляды. Если Малфой и заметил, что она вдруг стала непривычно молчаливой, пока он выводил её из оранжереи прочь от гостей, он этого не показал. Скорее наоборот — казалось, его самого что-то тревожит не меньше. Когда Гермиона всё же рискнула взглянуть на него, то сразу заметила, насколько он побледнел. Ещё сильнее, чем раньше. Челюсть напряжена, губы сжаты в тонкую, почти нервную линию. С каждым шагом Малфой становился всё напряжённее, и Гермионе вдруг отчаянно захотелось развернуться и вернуться туда, где звучали голоса и музыка — к этому тёплому гулу, который с каждым мгновением становился всё дальше, приглушаясь расстоянием и высокой, аккуратно подстриженной изгородью, отрезавшей розовый сад от посторонних взглядов. Она почти не замечала буйства красок и мягких ароматов вокруг — пастельные цветы стекали с изящных арок, — тревожась тем неизвестным, что ждало впереди. С каждым шагом по гравию её плечи всё сильнее напрягались. Как и у Малфоя. К тому моменту, как они дошли до центра, где их будто поджидала кованая скамья — словно вписанная в эту безмятежную картину, — Гермиона почти ожидала, что сейчас на них выскочит василиск. Судя по всему, Малфой был на грани того, чтобы окаменеть сам. Он остановился, повернувшись к ней, и её рука сама выскользнула из сгиба его локтя. Расстояние между ними вдруг стало одновременно слишком маленьким и слишком большим. Она молча наблюдала, как он полез во внутренний карман пиджака и достал что-то небольшое, чёрное, отчётливо напоминающее коробочку. В одно мгновение весь мир сузился до этой бархатной коробочки у него в руке. Сад, голоса, даже тёплый свет закатного солнца — всё исчезло. Остались только она, Малфой и этот невзрачный футляр, тихо щёлкнувший, когда он открыл замок. Он же не собирается делать предложение… У неё перехватило дыхание, когда он открыл коробочку, повернул её к ней… Золото, усыпанное сверкающими бриллиантами. Изящно переплетённые линии складывались в герб Малфоев. Два дракона с гордо расправленными крыльями обрамляли изогнутую букву М в центре. Шипы и стрелы поблёскивали на солнце, словно подмигивая ей, заманивая ближе. Гермиона поняла, что это, только когда Малфой вынул брошь из перламутрового бархата и осторожно протянул ей. Она почти не осознавала, как её рука сомкнулась вокруг неё, чувствуя тяжесть, оседающую в ладони. Пальцы медленно разжались. Семейный герб. Роскошный. Намеренный. Осязаемое воплощение всего, что значила эта фамилия. Но её взгляд приковала строчка, выгравированная внизу, — изящно изогнутая надпись, от которой было невозможно оторваться. Слова, которые она уже видела. Слова, звучавшие из уст влиятельных родов. Слова из старых учебников, из ядовитых брошюр военных лет, из рядов учеников в зелёном и серебре, когда они смотрели на неё в Хогвартсе… Теперь эти слова смотрели на неё с золотой поверхности броши — будто насмехаясь. Sanctimonia Vincent Semper. Чистота всегда побеждает. У неё перехватило дыхание, и на мгновение Гермиона забыла, как дышать. Тёплый, ароматный воздух вдруг стал тяжёлым, давящим, словно пытаясь задушить. Она не могла отвести взгляд от этой единственной, ядовитой фразы, так… изящно выгравированной в золоте. Пульс гулко бился в ушах, перекрывая всё остальное, к нему примешивался тонкий звон, заглушающий звуки вокруг. Она смутно осознавала, что Малфой что-то говорит. Его голос был тихим, почти неуверенным — он говорил о ценностях и чести, о традициях, о том, как важно всё делать правильно. Что-то о своих родителях, о репутации, о том, что некоторые вещи просто недопустимы. И о том, как он рад, что она понимает. Как он знал, что она поймёт. Понимает — что? Что, несмотря ни на что, ничего не изменилось? Осознание обрушилось на неё с резкой, почти унизительной ясностью, и у неё словно ухнуло что-то внутри. Все эти взгляды, которые она ловила на себе весь вечер. Почти не скрываемое веселье в бледных глазах Люциуса Малфоя, когда он отправлял их в сад. Знающая, слишком уверенная улыбка Нарциссы. Ожидание на лице его тёти — как будто она ждала финала давно разыгрываемой пьесы… Как я могла не заметить? Как могла всё это пропустить? Все эти обеды, приглашения, случайные встречи — всё вело к этому. Всё было частью тщательно продуманной игры: посмотреть, если протянуть руку достаточно далеко — удастся ли втянуть даже Гермиону Грейнджер. Использовать. Развлечься. И я попалась. Позволила себе поверить, что в Драко Малфое — да и в любом слизеринце — есть что-то большее, чем есть на самом деле. Конечно, он не изменился. С чего бы? Как он вообще мог измениться? Она должна была понять это ещё тогда, когда впервые почувствовала эту странную ауру… традиций, окружающую его. Но только сейчас, стоя здесь, с этой надписью, будто прожигающей ладонь, она столкнулась с правдой — неприятной, унизительной. Он не изменился. Ни на йоту. Глупая. Какая же я глупая. Позволила себя очаровать. Подумала, что между нами не останется этой пропасти — той самой, что определяет весь волшебный мир, и которую невозможно преодолеть ни умом, ни смелостью, ни упрямством. Поверила, что кровь, богатство, происхождение — всё это древнее, якобы незыблемое — когда-нибудь перестанет держать этот мир железной хваткой. И тут возникла новая, пугающая мысль — обжигающая стыдом. Он ведь… не заметил, правда? Моей… привязанности к нему? Или это и есть его способ дать понять, что он польщён — но не позволит ей выставить себя посмешищем? Жест, чтобы напомнить ей её место. Показать, где проходит граница — как далеко может зайти маглорождённая ведьма. Даже такая, как Гермиона Грейнджер. И что он — и его мир — эту границу никогда не переступят. Её пальцы снова сжались вокруг броши — так сильно, что острые выступы болезненно впились в кожу. Она подняла взгляд и встретилась с глазами Малфоя, который смотрел на неё почти… застенчиво? Чистота всегда побеждает. Тошнота и унижение, сжимавшие грудь, начали сливаться во что-то другое — горячее, скручивающееся. Гнев. Сначала — как едкая искра. С каждым ударом сердца он разгорался, свивался тугим узлом внизу живота, поднимался выше, распирая грудную клетку, будто пытался вырваться наружу. — Как ты смеешь? — слова сорвались сдавленным шёпотом, но разрезали тяжёлую тишину между ними, как нож. Гермиона отстранённо отметила, как Малфой моргнул, как на его лице появилось растерянное, почти недоумённое выражение. Словно он действительно не понимал, что сделал… Он открыл рот, но Гермиона не дала ему сказать ни слова. Она швырнула в него брошь. Та глухо ударилась о его грудь и упала на гравий. Он даже не попытался её поймать — только смотрел на неё широко раскрытыми глазами. — Надеюсь, ты ею подавишься. Своими ценностями. Своими традициями. Своими мерзкими идеями о «чистоте». Всем этим. Забирай это себе — вместе со своей семьёй, — голос дрожал — от злости, сказала она себе, — и Малфой отшатнулся, словно она его ударила. На его лице мелькнуло что-то — боль? — но Гермиона не стала вглядываться. Ей уже было всё равно. Между ними стояли столетия высокомерия и привилегий. — Но… — начал Малфой, почти беззвучно, протягивая к ней руку. Гермиона оказалась быстрее. Сады поместья Малфоев исчезли с резким хлопком, и на мгновение ей показалось, что она сейчас расщепится — она даже не знала, куда направляется, — но в следующий миг оказалась перед чёрной входной дверью, отчаянно нуждающейся в новом слое краски. Она уставилась на неё, пытаясь понять, где находится, но дверь вдруг распахнулась. На пороге стоял Гарри. Он замер, встретившись с ней взглядом. Моргнул. Его глаза расширились, рот приоткрылся. — Гермиона? — Драко Малфой — чёртов придурок!

***

Настоящее время. Середина июня. Гриммо — Вот так я и оказалась здесь, — вздохнула Гермиона, глубже утопая в кресле. По ту сторону кофейного столика Гарри и Джинни переглянулись — тем самым долгим взглядом, которым они обменялись, когда нашли Гермиону на пороге как раз перед тем, как отправиться на своё первое «настоящее» свидание после рождения Джеймса. Тем самым взглядом, который они бросили друг другу, когда она переоделась в вещи Джинни, оставив золотое платье небрежно брошенным на декоративном стуле и тихо бормоча себе под нос. Тем самым — когда она налила им ещё, не переставая возмущаться высокомерием некоторых волшебников, и пальцы у неё дрожали от злости. Тем самым — когда она схватила восковые мелки Джеймса и клочок бумаги и начала яростно выводить на нём смутные очертания воплощённой наглости по имени Драко Малфой — его надменной, невежественной, отвратительной… — Что? — прищурилась она, глядя на них. — Ну… — Гарри неловко почесал затылок. — Я просто… наверное, ожидал чего-то… более серьёзного. Гермиона моргнула. — Это недостаточно оскорбительно? Ты же прекрасно знаешь, что означают эти слова! Джинни со стоном откинула голову, а Гарри сжал губы. — Знаю. Но… — он вздохнул, слегка пожав плечами. — Я ожидал, что будет… драматичнее. А он просто показал тебе семейный герб и сказал что-то про традиции и ценности? — Гермиона, что именно сказал Малфой? Слово в слово? — перебила Джинни, резко. — И я имею в виду — буквально. — Он сказал… — Гермиона замялась, раздражённо моргнув. — Я не знаю точно, что он сказал. Но это и не важно. — То есть ты решила сразу предположить худшее и действовать исходя из этого? — Джинни закрыла глаза и откинула голову. — И ради этого я отменила свидание. Ты мне теперь должна бесконечное количество часов с Джеймсом… — она глубоко вздохнула, затем снова посмотрела на Гермиону. — Он не пытался тебя оскорбить. Он пытался завершить ухаживание по всем правилам. Эта брошь — знак, что ты принимаешь его и его фамилию, семью. И сигнал другим волшебникам: ты занята, потому что уже сделала выбор и скоро будешь помолвлена. — Помолвлена? Они даже не встречались! — Гарри побледнел, и в ушах у Гермионы снова зазвенело. Помолвлена? Она что — едва не обручилась с Драко, чёрт возьми, Малфоем? — В их понимании — вполне, — Джинни потерла виски, словно от головной боли. — У них всё иначе. Люди вроде него не «встречаются». Они не ходят пить кофе, чтобы понять, «подходит ли». У них всё… официально. — В каком смысле? — Гарри подался вперёд. — Поиск мужа или жены — это долгий процесс. С чёткими правилами. Его можно условно разбить на четыре этапа, — она подняла руку, загибая пальцы. — Сначала — ухаживание. Кажется, длится около четырёх месяцев. Начинается с того, что волшебник просит разрешения ухаживать — у своих родителей, у её родителей и у самой ведьмы. В конце он вручает ей брошь — как неофициальное объявление, что они оба заняты. — Ту самую, что он дал Гермионе, — добавил Гарри, и Джинни кивнула. — Именно. Дальше следует официальная помолвка — обычно через пару недель после окончания ухаживания, чтобы успеть разослать объявления, подготовить приглашения и устроить всё необходимое. Сама помолвка длится около года и тоже включает в себя ухаживание, но уже не такое… регламентированное. Традиционно свадьба проходит примерно через год, — на её губах мелькнула чуть лукавая улыбка. — Хотя мама говорила, что часто свадьбы ускоряют, если ведьма оказывается в «деликатном положении» ещё до брака. Но Малфой вряд ли настолько традиционен… хотя кто его знает… — Я отказываюсь в это верить, — отрезала Гермиона. Это не недоразумение. Малфой не… Она оборвала себя. Даже для самой себя это начинало звучать заезженно. — Во что именно? В то, что Малфой за тобой ухаживал, или в то, что он может быть девственником? — невозмутимо уточнила Джинни, и Гарри издал сдавленный звук протеста, перебивая её. — И то и другое! — выпалила Гермиона. — Я согласен с Джинни. Не в части про девств… — он поморщился. — А в остальном. Малфой очевидно за тобой ухаживал. Гермиона презрительно фыркнула. — Я даже не собираюсь допускать мысли, что Малфой… ухаживал за мной. И тем более — думать о каких-либо… других вещах, связанных с ним. Джинни резко выдохнула, провела ладонью по лицу и вдруг резко села, потянувшись к двум ничем не примечательным книгам, которые принесла раньше и оставила на столе. — Ты сейчас пойдёшь домой, — заявила она, вставая и обходя стол, протягивая книги Гермионе. — Ляжешь спать. А завтра, когда нормально выспишься, прочтёшь это. И только после этого мы вернёмся к разговору — о Малфое, о броши и о твоей привычке автоматически предполагать худшее и убеждать саму себя в неправильной версии происходящего, пока волшебник, между прочим, изо всех сил пытается завоевать твоё расположение. Гермиона уже открыла рот, чтобы возразить, но взгляд подруги — безапелляционный, — заставил её замолчать. Плечи опустились. — Зачем? Взгляд Джинни немного смягчился. — Потому что ты, Гермиона Грейнджер, доверяешь книгам больше, чем людям. Даже больше, чем себе. И это… хорошо. Потому что сейчас ты заблуждаешься. Полностью и безоговорочно. И из-за этого приписываешь худшие намерения человеку, который, при всех своих недостатках, пытается добиться твоего расположения — искренне, как умеет. Гермиона сглотнула, глядя на книги у себя в руках. Потрёпанная кожа переплёта. Пожелтевшие страницы — свидетельство их возраста. И вдруг ей стало страшно, что Джинни права. Она колебалась лишь мгновение, прежде чем протянуть руку и сжать пальцами старые кожаные обложки.

***

Отрывок из книги Онории Уинтроп-Блэквелл «Сборник о сватовстве: этикет, поведение и искусство заключения брака»

Глава 36: Брошь с гербом рода — явный знак приверженности

Вручение броши с гербом рода знаменует окончание периода ухаживания. Это недвусмысленный, открытый знак того, что намерения волшебника искренни, и что ведьма, принимая этот знак, дарует ему своё расположение и своё сердце. К этому жесту не следует относиться легкомысленно: он является публичным заявлением, подтверждающим как приверженность волшебника ей, так и — что не менее важно — её согласие принять его.

[…]

После того как брошь вручена и принята, считается, что ведьма публично сделала выбор. Ни один другой претендент более не вправе добиваться её внимания: этим жестом она даёт понять, что — на данный момент — её сердце принадлежит одному волшебнику и только ему. Брошь служит не просто символом их связи, но и ясным посланием миру: их привязанность искренна, и никакого иного внимания они не ищут. Этот переломный момент связывает их негласным соглашением, и по истечении традиционного срока ожидания — не менее двух и не более четырёх недель, отведённых на размышление и подготовку — должна последовать помолвка с официальным объявлением, закрепляющим их союз и переводящим отношения из стадии ухаживания в более устойчивую форму. Таким образом, брошь с гербом рода одновременно завершает один этап и открывает следующий, закрепляя связь, основанную на взаимном понимании, уважении и намерении. В этот момент волшебник может — с величайшим тактом и уважением — поцеловать ведьме руку, выражая глубокое почтение и преданность. Если она позволит, допустим также лёгкий поцелуй в щёку — жест нежный, сдержанный и учитывающий естественную сдержанность ведьмы в подобных проявлениях.

Отрывок из книги Элеоноры Фэйрчайлд «Пособие для джентльмена и леди: ухаживание, честь, элегантность»

Глава XXXVII: Заключительное заявление

Вручение броши с гербом рода — не просто знак привязанности. Оно означает, что ведьма принимает не только самого волшебника, но и готовность вступить в его семью, принять его имя и стать частью его рода. Это публичное заявление и глубокое подтверждение её намерения связать свою жизнь с его жизнью и наследием. […] Принимая эту брошь, она принимает своё будущее с ним — так же, как он принимает своё с ней. Отказ от броши имеет серьёзные и окончательные последствия. Такой жест не может быть воспринят как незначительный: он означает безвозвратное завершение ухаживания. Он указывает на то, что связь не должна продолжаться, и дальнейшие попытки недопустимы. Таким образом, брошь с гербом рода не только завершает период ухаживания, но и становится решающим моментом в определении их будущего. Моментом, столь же обязывающим, сколь и значимым.

[…]

Отклонённая однажды, она отклонена навсегда.