Глава 12: Исключительно для брака

      Гермиона Грейнджер была в панике.       А как иначе, если до помолвки ей оставалось меньше двух недель — и она об этом даже не подозревала?       Если бы она хоть на мгновение сильнее растерялась, глядя на брошь Малфоя… если бы недоразумение или упрямый всплеск гордости подтолкнули принять её — лишь бы не дать ему увидеть, как его слова её задели… она вполне могла уйти с того вечера, нося эту брошь.       И в один прекрасный день, столкнуться с Драко Малфоем на колене, протягивающим ей кольцо.       Такое, которым можно было бы при желании оглушить человека — потому что Гермиона не питала иллюзий: Малфои, скорее всего, даже не подозревают о существовании бриллиантов меньше пяти карат, если только они не служат обрамлением для камня куда более внушительного размера. Она видела украшения миссис Малфой — спасибо большое.       И что бы она тогда сделала?       Она уже представляла, как смотрит на него, не в силах закрыть рот, и вынуждена признать унизительную правду, что сама загнала себя в ловушку из-за собственной гордости и при этом даже не понимая, что происходит. Как тянет Малфоя за руку, пытаясь поднять его на ноги, одновременно шипя, чтобы он убрал это проклятое кольцо, пока никто не увидел…       Как далеко она могла бы зайти, лишь бы не опозориться? Лишь бы не выглядеть перед ним полной дурой? Гермиона без труда признавала, что упряма до крайности. И иногда в этом заключалась её сила. Но в этот раз оно могло бы заставить её… принять кольцо. Просто из принципа.       Я что — могла случайно выйти замуж за Драко, чёрт возьми, Малфоя, просто потому что не захотела отступить?       Неужели она могла бы уже укачивать их третьего ребёнка, прежде чем наконец посмотрела бы на собственного мужа — отца своих детей — и спросила: «Так… а мы вообще кто друг другу?»       Мерлин, она же была в шаге от того, чтобы случайно провести всю жизнь в роли миссис Малфой — просто потому, что упряма до безобразия.       Бедный Рон. Он бы не пережил такую новость, если бы рядом не оказалось кого-то, умеющего делать приём Геймлиха.       — Не могу в это поверить… — пробормотала Гермиона, уставившись в книгу перед собой, затем перевела взгляд на вторую, раскрытую на подставке в углу стола. Подставку она достала из старого хогвартского сундука, который так и не смогла выбросить — вместе с формой и учебными принадлежностями, из чистой ностальгии.       Гарри и Джинни были правы.       Я просто не заметила, что это — история любви.       Причём викторианская.       Я — Элизабет Беннет… — мысль пришла с таким ужасом, что, не будь она уже сидящей, ей бы пришлось срочно искать стул: колени подогнулись. Она — Элизабет Беннет. А Драко Малфой — мистер Дарси. Ну… мистер Дарси, только, возможно, богаче.       Её взгляд снова скользнул по строкам Элеаноры Фэйрчайлд, задержавшись на последней фразе.       Отклонённая однажды, она отклонена навсегда.       Она перелистнула дальше, бегло просматривая заголовки следующих глав. Там говорилось о физической близости — к чему ей ещё предстояло вернуться, потому что она даже представить не могла, какие именно устаревшие нормы там описаны, — о правилах объявления помолвки, о том, как продолжать ухаживание в период помолвки, о свадебных обрядах…       Но ни слова о том, что ведьма может передумать.       Никаких вторых шансов.       Отклонённая однажды, она отклонена навсегда.       Горло сжалось.       Но она ведь не хотела, чтобы Малфой за ней ухаживал… правда? Если бы она знала — она бы никогда не согласилась.       Хмурясь, Гермиона вернулась к началу. У Уинтроп-Блэквелл женский разум считался слишком чувствительным, чтобы его мнение имело значение, и вся власть отдавалась родителям. У Фэйрчайлд, по крайней мере, ведьм считали достаточно разумными, чтобы позволить им участвовать в решении собственной судьбы. А значит, у них должны были спрашивать, хотят ли они, чтобы конкретный волшебник за ними ухаживал.       Чего, разумеется, не было.       Гермиона точно запомнила бы, если бы ей дали возможность высказать своё отношение к Малфою.       Хотя…       Её мысли на мгновение вернулись к странной встрече с Альдриком Уитлоком.       Но неужели… он был частью этого? Попыткой Малфоев выяснить, готова ли я позволить Драко попытаться завоевать меня? Нет. Этого просто не может быть.       Но какая разница, если итог один и тот же: Драко Малфой — скорее всего — ухаживал за ней, а Гермиона об этом даже не знала. И при этом, благодаря собственному упрямству и цепочке совпадений, дала ему все основания думать, что она не только в курсе, но и отвечает взаимностью.       Он решил, что книга про машины — подарок от меня? В ответ на то первое издание Эллиотта Карлайла, которое прислал мне сам? Мой побег от Кормака — тот самый, что случайно привёл в одну ложу с Малфоем — он воспринял как попытку найти его? После недель, в течение которых давал понять, что предпочитает моё общество? Я сама поощрила его, позволив закрепить цветок в волосах — как описано в главе о прогулке вдвоём?       И всё высшее общество знало, что он делает? А холодные, пренебрежительные взгляды, преследовавшие меня на всех этих приёмах — включая день рождения миссис Малфой — имели к происхождению куда меньше отношения, чем к тому, что я… по чистой случайности «увела» самого завидного холостяка волшебной Британии?       Гермиона отказывалась в это верить.       И всё же… перед ней лежали неопровержимые доказательства. А Джинни была права — она доверяет книгам больше, чем людям. Даже больше, чем самой себе.       Зубы невольно вцепились в нижнюю губу, сжимая уже чувствительную кожу, пока та не отозвалась резкой болью и на языке не появился металлический привкус. Она провела по губам, ощущая, какие они сухие, потрескавшиеся — она и не заметила, как всё это время кусала их, читая.       Лёгкое движение палочки — и всё исчезло. Не хватало ещё целовать волшебника впервые с такими губами…       Нет. Нет. Никаких поцелуев. Ни с каким волшебником.              И уж точно не с Драко Малфоем.       О чём она вообще думала?       Проведя ладонью по лицу, Гермиона взглянула на часы.       Чуть больше десяти утра. Скоро Джеймс снова уснёт.       С тяжёлым вздохом она признала: оставаться наедине со своими мыслями — опасно. Потому что это неизбежно приводит к мыслям о том, каково было бы поцеловать Драко Малфоя.       Гермиона встала, потянулась за пустой сумкой, которую обычно брала на работу. Сунула туда книги, затем бальзам для губ и вышла из кабинета. Быстро надела сандалии, поправила блузку, заправленную в брюки, и взяла палочку. На этот раз решение аппарировать было осознанным. Светлые коридоры исчезли, сменившись тёмно-зелёными обоями Гриммо. Пол из тёмного дерева тихо скрипнул под ногами, когда она появилась. Почти сразу из кухни выглянула Джинни — с самодовольной улыбкой.       — А вот и ты, — протянула она. — Как раз вовремя. Чай почти готов.       Разумеется, она знала, что Гермиона придёт.       Иногда Гермионе казалось, что Джинни — тайный прорицатель. Просто предпочитает об этом не распространяться, чтобы сохранять преимущество.       — Ну что… ты уже признала, что Малфой за тобой ухаживал, и готова согласиться, что я была права? — поинтересовалась Джинни, откусывая от печенья и выжидая, пока чай немного остынет. — Потому что с тех пор, как Гарри вызвали на работу, я буквально мечтаю сказать ещё одно «я же говорила».       Гермиона что-то недовольно пробурчала в чашку, на мгновение даже подумала обжечь язык, лишь бы не отвечать, но Джинни так просто её бы не отпустила. Пришлось вздохнуть и бросить мрачный взгляд на книги между ними.       — Может быть.       — Может быть? — Джинни нахмурилась. — По-моему, всё более чем очевидно.       — Кроме того, что Малфой не спросил, хочу ли я, чтобы он за мной ухаживал, — отрезала Гермиона и подняла руку, не давая перебить себя. — И Альдрик Уитлок меня ни о чём не спрашивал. В остальном ты, может, и права. Но не в этом.       — Может? — её карие глаза сузились. — Я права. И ты это знаешь. Просто не хочешь признать, потому что тогда придётся принять, что ты упустила шанс с волшебником, который тебе очень даже нравится.       — Мне не нравится Драко Малфой, — она бы знала, если бы это было так.       Джинни тяжело вздохнула и отложила печенье.       — Гермиона… ты неделями обедала с этим человеком. Позволяла ему водить себя под руку, будто ты его жена. Мерлин, ты позволила ему подарить тебе вещь, за которую можно выложить состояние, и я уверена, она до сих пор лежит в какой-нибудь книге, которую ты сейчас читаешь. На данном этапе «нравится» — это ещё мягко сказано.       Гермиона сглотнула, проводя большим пальцем по цветочному узору на чашке, пока тепло не стало обжигающим и ей не пришлось отдёрнуть руку. Она задумчиво потерла кожу.       — Тогда почему я не чувствую, что он мне нравится? — пробормотала она, но Джинни тут же ответила.       — Потому что тебе больно. И это нормально, — тихо сказала она. Гермиона подняла взгляд — Джинни смотрела на неё мягко. — Даже если его намерения были искренними и он дал тебе брошь из-за традиций, это не отменяет того, что он сказал. Я уверена, он не понимал, что делает, но это не снимает с него вины. Он должен был подумать, как это прозвучит для тебя. Война могла закончиться, но его круги до сих пор не особо жалуют маглорождённых. И это ещё не говоря о том, что было выгравировано на этой чёртовой броши.       Она была права.       Гермиона только опустила голову.       — Кто его знает, — Джинни пожала плечами. — Может, ему не хватило ума это учесть. Может, он так зациклился на традициях, что даже не заметил подтекста. А может… — она слегка постучала ногтями по столу, — может, он настолько в тебя влюблён, что думал только о том, как доказать свои чувства и надеялся, что ты ответишь взаимностью. И это ослепило его. И, думаю… в глубине души ты понимала, что делаешь. Даже если не знала правил, по которым играешь.       Между её бровями залегла складка.       — Ты меня вообще слушала вчера? В какой момент я дала тебе понять, что знала?       — Слушала, — Джинни снова вздохнула. — Но я ещё и знаю тебя. Тебе было больно, и ты нарочно перевернула всё, что между вами происходило. Чтобы защититься. Чтобы не сталкиваться с тем, насколько ты разочарована. Поэтому я и давлю на тебя. Скажи честно, Гермиона: если бы ты действительно думала, что Драко Малфой делает всё это, чтобы тебя задеть, разве ты не пожаловалась бы нам с Гарри ещё пару месяцев назад?       Гермиона открыла рот — и снова закрыла. Губы сжались в тонкую линию.       Джинни была права.       В обычной ситуации она бы сразу пришла к ним и выговорилась — о наглости Драко Малфоя, о том, как он смеет вести себя так самоуверенно... В груди мягко отозвалось сердце, будто напоминая о себе. В нём была боль — тонкая, точная. Ноющая. Но рядом с ней теплилось что-то другое. Слабое и мягкое.       Похожее на надежду.       — И что мне теперь делать? — тихо спросила она.       Джинни улыбнулась.       — Сейчас — взять паузу и подумать, чего ты сама хочешь. Ответить себе, чувствуешь ли ты к Малфою что-то в ответ. Подумать, к чему это приведёт, если ты решишь быть с ним. И готова ли ты искать компромисс между его традициями и тем, что для тебя норма. Потому что без этого не получится. И если решишь рискнуть — иди в Малфой-Мэнор и поговори с ним. Только не раньше полудня. По воскресеньям в их кругах утро проводят в одиночестве — тебя просто не впустят, если придёшь рано.       — Почему… — Гермиона мотнула головой. — Нет, не важно. Не хочу знать. Потом разберусь. Значит… просто поговорить. Если я решу, что хочу.       — Поговорить и прямо сказать, чего ты хочешь. И я бы советовала взять с собой что-нибудь. Например, вышитый платок, — добавила Джинни, и, заметив её выражение, пояснила: — Это, по сути, про разницу языков. Если ты правда хочешь, чтобы это сработало, тебе придётся учитывать и его «нормы». Нельзя ожидать, что он поймёт тебя, если ты действуешь только по своим правилам. Это снова приведёт к недопониманию — а я с этим больше разбираться не буду, как бы это ни было забавно.       — И вышитый платок что-то значит? — Гермиона скривилась, пытаясь понять, что в нём особенного.       — О, дорогая, — тихо присвистнула Джинни. — Вышитого платка хватило бы, чтобы он сделал тебе предложение на месте — если бы ты не отвергла его брошь. А сейчас этого хотя бы достаточно, чтобы показать: ты к нему что-то чувствуешь и хочешь понять, к чему всё это может привести. — Она отодвинула стул и поднялась. — Подожди тут, я принесу тебе из библиотеки книгу по вышивке.       Гермиона проводила её взглядом.       Вышивать платок. В какой век я вообще попала? Хотя… я ведь не собираюсь этого делать. И не обязана.       Ей ведь не нравится Драко Малфой.

***

      Гермиона Грейнджер — современная маглорождённая ведьма XXI века — вышивала носовой платок так, словно была барышней, стремящейся завоевать сердце рыцаря или принца. Или волшебника, застрявшего в прошлом и живущего по правилам книг, устаревших до абсурда.       И не один.       Уже сам поход в Косой переулок оказался испытанием: найти лавку, где вообще продаются носовые платки, а затем поддаться уговорам продавца и купить сразу несколько — с тонкой, изящной вышивкой по краю и аккуратными узорами в центре. Когда она спросила про нитки, тот с энтузиазмом подобрал подходящие цвета и иглу, а заодно посоветовал взять простой, недорогой платок для тренировки. Гермиона заплатила куда больше, чем собиралась — особенно с учётом того, что она даже не была уверена, хочет ли вообще иметь хоть какое-то будущее с Драко Малфоем, — но решила, что в крайнем случае просто подарит их Невиллу или Рону.       Спустя восемь часов она уже ворчала и жаловалась на процесс вышивания, утверждая, что вязание куда лучше, и мрачно смотрела на кривоватые буквы Д.Л.М., глядящие на неё с тёмно-зелёного платка.       Это был максимум, на что она способна.       И либо Малфоя это устроит, либо он не стоит того шанса, который она — по глупости — решила ему дать.       Он месяцами пытался добиться её расположения. Она хотя бы могла его выслушать. Хотя бы затем, чтобы прямо сказать: его выбор броши и слова были откровенно глупыми и оскорбительными. Гермиона упорно игнорировала ту едва уловимую искру надежды, что упрямо укоренилась в груди и отказывалась исчезать — нашёптывала о возможном будущем, пробуждала воспоминания о детях, преследовавших её с того дня в библиотеке Хогвартса.       Так же решительно она отказывалась признавать, что всё ещё хочет, чтобы Драко Малфой прижал её к крышке рояля. Желательно — в платье, которому место скорее в историческом музее.       У меня что, появился какой-то викторианский фетиш?       И всё же факт оставался фактом:       Гермиона Грейнджер, современная ведьма XXI века, вышила носовой платок. Потратила почти час, выбирая, что надеть — хотя это было совершенно лишним, потому что чьё мнение, кроме её собственного, вообще имеет значение — а затем аппарировала к Малфой-Мэнору и теперь стояла перед высокими тёмными дверями, целую минуту после того, как постучала.       Почти час дня. Это их загадочное «утреннее уединение» уже должно было закончиться… верно?       Щёлкнул замок. Дверь наконец открылась.       На пороге стоял аккуратно одетый домовик. Эльфийка с любопытством моргнула, глядя на неё, затем сделала небольшой книксен — к явному неудовольствию Гермионы. Этим она займётся позже. И скоро — учитывая, что её законопроект вот-вот примут.       — Здравствуйте, — сказала Гермиона, прочистив горло. — Я пришла поговорить с Малфоем. Он дома?       — Разумеется, — создание выглядело почти оскорблённым самим вопросом. — Хозяин Малфой всегда дома по воскресеньям. Он выдающийся волшебник и никогда не пренебрегает своими обязанностями, проводя день где-либо ещё.       Гермиона усилием воли заставила себя не зацикливаться на том, что домовик с таким жаром защищает Драко Малфоя и его воскресные привычки, и постаралась изобразить вежливую улыбку.       — Могу я с ним поговорить? Это довольно срочно.       Эльфийка поджала губы и окинула её взглядом, будто решая, стоит ли вообще впускать её или она не достойна занимать время Малфоя. Наконец она распахнула дверь шире.       — Мипси проводит мисс Грейнджер к хозяину. Ничего не трогать. Следовать за Мипси.       — Разумеется, — неужели она думает, что Гермиона попытается стащить серебро? Или начнёт рыскать по дому в поисках тёмных секретов и буквальных скелетов в шкафах?       Как бы то ни было, Мипси осталась довольна ответом, жестом пригласив Грейнджер внутрь и закрыв за ней дверь.       Гермиона поспешила за домовиком: через высокий вестибюль, вверх по широкой лестнице, затем через череду просторных комнат, соединённых дверями так, чтобы внутрь свободно проникал дневной свет. Она почти не замечала ни роскоши, ни предметов старины на стенах, ни движущихся портретов — слишком занята тем, как сердце вдруг сбилось с ритма, а в животе неприятно скрутило.       А что, если Малфой не захочет со мной говорить? Что, если он воспримет книги слишком буквально и решит, что «отклонённое — отклонено навсегда»? Что если…       Мипси остановилась так резко, что Гермиона едва в неё не врезалась, заработав ещё один неодобрительный взгляд. Эльфийка тихо постучала, дождалась приглушённого разрешения и открыла дверь.       — Мисс Грейнджер желает поговорить с хозяином Малфоем, — объявила она.       На мгновение повисла тишина, затем донёсся тяжёлый вздох.       — Учитывая её упрямство, впустите, — это был…? О нет.       — Мипси, я не это имела в виду… — начала Гермиона, но та уже нетерпеливо указывала ей пройти внутрь. Она вздохнула и шагнула через порог — прямо в кабинет Люциуса Малфоя, лицом к лицу с последним человеком, которого хотела видеть.       Он поднялся из-за стола и смотрел на неё сверху вниз. Дверь за спиной захлопнулась с решительным щелчком.       — Мисс Грейнджер, — голос мистера Малфоя был холоден и остёр, как стекло. — Могу лишь догадываться, что побудило вас явиться сюда после того, как вы столь бесцеремонно разбили сердце моему сыну.       Она застыла.       — Я не к вам пришла! Я хотела поговорить с Малфоем! Откуда я могла знать, что меня приведут к вам… — она резко замолчала, осмыслив его слова. Возмущение исчезло — вместе с кровью, отхлынувшей с лица. — Значит… он действительно за мной ухаживал?       — Вы не знали? — он нахмурился, снял очки — он носил очки, как странно — и небрежно бросил их на стол.       — Откуда мне было знать? — резко ответила она. — Я маглорождённая! Вы не можете ожидать, что я буду разбираться в ваших устаревших обычаях и следовать им!       Люциус Малфой уставился на неё, разинув рот.       Ну… настолько, насколько это вообще было возможно для Люциуса Малфоя — то есть едва заметно приоткрыв губы. Он моргнул. Раз. Второй. Третий. Затем закрыл глаза, его брови чуть сошлись, и на лице проступило странно умиротворённое выражение.       К растущему ужасу Гермионы, он улыбнулся. Мягко. Почти удовлетворённо.       Это длилось всего мгновение — затем на лице появилась тень раздражения. Дёрнулась мышца на щеке, он глубоко выдохнул и поднял руку, сжимая переносицу. Гермиона наблюдала за ним — теперь уже с лёгкой тревогой — как он делает один глубокий вдох, затем второй, и только после этого открывает глаза и впивается в неё холодным голубым взглядом.       — Скажите, мисс Грейнджер, вам известно, что может быть самым невыносимым в браке с Нарциссой Блэк? — произнёс он. — Помимо необходимости отгонять от неё других волшебников при каждом удобном случае?       Она растерянно моргнула.       — Я… простите?       — Я могу быть прав — и в данном случае я был прав — но стоит мне лишь подумать о словах «я же говорил», как я рискую оказаться под прицелом палочки, если не выберу момент идеально. И всё же я не в силах удержаться, — спокойно продолжил он, проводя ладонью по вышитому жилету и качая головой. — Разве я не говорил, что вы не будете в курсе? Разве не предупреждал, что Альдрик с его склонностью к загадкам — худший выбор, чтобы к вам подойти? Разве я не… — он оборвал себя нетерпеливым взмахом руки и снова сосредоточился на ней. — Стало быть, вы не знали, что мой сын пытался выразить в пятницу вечером?       — Теперь знаю, — она сжала губы. — Хотя даже если бы знала тогда, я бы всё равно отказала. Как я должна была понять человека, который не упускал случая назвать меня грязнокровкой, и чья семья поддерживала человека, желавшего уничтожить таких, как я, — когда он вручает мне брошь с надписью, что чистота всегда восторжествует?       Волшебник приподнял брови, затем опустил их, задумчиво нахмурившись.       — Пожалуй, было бы разумнее учитывать прошлое.       — Это было бы не разумнее. Это было обязательно, — резко ответила Гермиона, не собираясь уступать Малфоям ни на дюйм в этом вопросе.       Скрестив руки на груди, она прошла глубже в тёплый просторный кабинет. Взгляд на мгновение зацепился за ряды книг, заполняющих высокие шкафы от пола до потолка. Руки почти зачесались — но сейчас не до этого.       — Хорошо. Обязательно, — сквозь сжатые зубы согласился он, к её удивлению, и постучал пальцем по бумагам на столе. — И ради этого вы решили удостоить нас своим визитом? Чтобы перечислить ошибки моего сына и усугубить его состояние? В таком случае я вынужден настоять, чтобы вы немедленно покинули дом.       — Мы ещё вернёмся к этому разговору — потому что это важно, — начала она и запнулась.       Кровь вновь прилила к лицу, обжигая щёки.       Не существовало такой вселенной, в которой она признается Люциусу Малфою, что, возможно, начинает испытывать чувства к его сыну.       Но, похоже, он и без того понял.       Его левая бровь чуть дрогнула. Он некоторое время изучал её — пристально, так, что ей на секунду показалось, будто он заглядывает прямо в душу. Этот холодный голубой взгляд… невыносимо пронизывающий.       Затем он слегка кивнул.       — Драко не живёт в Мэноре. Он обитает в поместье Блэков, — он кивнул в сторону холодного камина, занимавшего часть левой стены, перед которым стояла изящная мебель. — Можете воспользоваться камином.       Он обошёл стол, остановился у тумбы рядом с камином, открыл ящик и достал небольшую фарфоровую коробочку — по всей видимости, с летучим порохом. Инстинкты настороженно отозвались от мысли, что придётся подойти ближе, но Гермиона упрямо вздёрнула подбородок, пересекла комнату и взяла предложенную горсть пороха, после чего встала на решётку.       — Мисс Грейнджер, — мистер Малфой закрыл коробочку с тихим щелчком. — Позвольте спросить, что именно помогло вам понять намерения моего сына?       Гермиона замешкалась.       — Зачем?       Краешек его губ дрогнул в тени улыбки — и это почему-то показалось ей тревожно обаятельным. По спине пробежал холодок.       — Потому что мне крайне любопытно, кому следует выразить благодарность, если мои подозрения подтвердятся, — протянул он и на мгновение остановился, заметив её недоверчивый взгляд. — Ну же, мисс Грейнджер. Вы сами сказали, что не намерены усугублять страдания Драко. Неужели вы думаете, что я не понимаю, чем это продиктовано?       Её щёки вспыхнули. Нет, обсуждать это с Люциусом Малфоем она точно не собирается.       Она упрямо вздёрнула подбородок.       — Джинни объяснила. Она поняла, что Драко пытался сделать, и дала мне книги.       — Хм, — он кивнул сам себе. — Жаль. Это существенно усложняет дело.       Гермиона уже открыла рот, но в очередной раз решила, что сейчас не время. И с этим она разберётся позже.       Сейчас у неё был волшебник, которому предстояло высказать всё, что она думает.       И, возможно… попытаться...

*

      Она смутно помнила, как Пэнси описывала поместье Блэков, когда они были на аукционе.       «Золото и слоновая кость, заколдованные люстры, шёлковые гобелены и бесконечные розарии. В Британии нет ничего подобного. Это место построено так, чтобы каждый, переступая порог, чувствовал: мир должен склониться перед ним», — вздыхала она тогда.       Пэнси называла этот стиль «королевским» — таким, каким он бывает только в сказках.       И, проходя по высоким залам, Гермиона вынуждена была признать: она права.       Это было не просто поместье. Это был замок. Белый, с едва заметными золотыми акцентами — ровно настолько, чтобы перехватило дыхание, и при этом без малейшей вычурности. Дорого. Безупречно. Сдержанно.       Потолки, расписанные пейзажами — облаками, ночным небом. Картины в золочёных рамах, занимающие целые панели стен. Хрустальные люстры, мерцающие в лучах света, льющегося через высокие, тонкие окна. Две широкие лестницы, уходящие вверх — настолько величественные и изысканные, что у Гермионы невольно перехватило дыхание, пока дружелюбный домовик по имени Гиббс вёл её мимо.       Королевский.       Она почти ожидала, что из-за угла вот-вот появится принцесса — в сверкающей тиаре, в слоях пышных юбок, словно окутанная облаком.       Значит, здесь выросла Нарцисса Малфой.       Если — чисто гипотетически — между ней и Малфоем что-то… сложится… сможет ли она когда-нибудь назвать это место домом? И станет ли оно им на самом деле? Или она так и будет ходить по этим залам, как посетитель музея, боясь разомкнуть руки, чтобы ненароком не коснуться мраморных статуй или хрустальных ваз и не оставить след.       Если…       — Что ты здесь делаешь?       Резкий голос заставил её остановиться. Гермиона обернулась и увидела Пэнси, стоящую у очередных слишком высоких дверей и смотрящую на неё с откровенным раздражением. Так Пэнси не смотрела на неё со времён войны — с тех пор, как школьные разборки отошли на второй план.       — Пытаюсь понять, хочу ли я встречаться с Драко Малфоем после того, как он не счёл нужным сообщить, что вообще-то за мной ухаживает, — отрезала Гермиона, не собираясь смягчаться.       Пэнси замерла. На секунду её глаза расширились, затем она закатила их с усталым раздражением.       — Конечно. Могла бы догадаться.       — Ты просто решила мне поверить? — Гермиона скрестила руки на груди.       Пэнси вздохнула.       — В этот раз — да. Я знаю Драко. И знаю тебя. И видела, как вы смотрите друг на друга. Что-то явно пошло не так, — её взгляд снова стал настороженным. — Ты ведь не для того пришла, чтобы окончательно разбить ему сердце? Ему и так хватает. У меня нет сил на новые страдания. Я не жилетка.       Она и правда не была.       — Нет. Я… как и сказала, хочу поговорить.       Этого, похоже, оказалось достаточно. Пэнси коротко кивнула и распахнула дверь.       — Блейз, Тео — вон. Сейчас же.       И, будучи людьми, заинтересованными в собственном благополучии, оба не стали спорить. Послышался шорох, шаги — и они вышли. Увидев Гермиону, оба слегка приподняли брови, но ничего не сказали; Тео лишь ободряюще улыбнулся.       Гермиона ответила короткой, напряжённой улыбкой, выпрямилась и вошла в комнату, закрыв за собой дверь.       Свет.       Комната была залита солнечным светом — он струился сквозь высокие окна, ложился на тёплый медовый паркет, отражался в люстрах, вспыхивал на золотых деталях…       Рояль.       Её губы приоткрылись.       Это был тот самый рояль.       Она помнила, какими прохладными были клавиши под её пальцами, как легко они поддавались малейшему нажатию и какие чистые, прекрасные звуки рождались в ответ. И как Малфой…       Гермиона резко отвела взгляд, заставляя себя не смотреть на инструмент, и начала искать его самого.       Он полулежал на кушетке — воплощение поверженного аристократа с романтического полотна. Пиджак расстёгнут, галстука нет, верхние пуговицы рубашки раскрыты, открывая полоску бледной кожи. Волосы растрёпаны, падают на бледное, с тенями под глазами лицо. Между бровями залегла складка, губы напряжены. Он смотрел на неё — и в серебристых глазах было что-то хрупкое. Будто её появление одновременно и облегчение, и боль.       — Грейнджер, — Малфой выпрямился, проводя рукой по аккуратному ряду пуговиц.       — Ты купил рояль, — вырвалось у неё глупо.       Его взгляд на секунду скользнул к инструменту и вернулся к ней. Он медленно кивнул.       — Почему?       — Потому что он тебе понравился, — на его щеках проступил румянец. — Это должен был быть подарок к помолвке.       В груди что-то резко дрогнуло.       — Ты хочешь на мне жениться?       — Разумеется, — он сказал это так просто, что напряжение, сжимавшее её сердце, вдруг ослабло, и оно затрепетало.       — О… — её пальцы беспомощно сжались. — Я не знала.       — Ты… не знала, — повторил Малфой ровно. — Что я хочу на тебе жениться.       — Конечно не знала! — она провела рукой по волосам. — Откуда? Я даже не знала, что ты за мной ухаживаешь!       Краска мгновенно сошла с его лица, делая его почти призрачным — даже Плакса Миртл бы встревожилась. Но в следующую секунду кровь хлынула обратно, заливая щёки густым, болезненным румянцем. Он уставился на неё. Не так, как его отец — с едва заметно приоткрытыми губами. Нет. У Малфоя рот остался открытым, глаза расширились, горло дёрнулось, будто он пытался выдавить слова — но вместо этого он резко захлопнул челюсть с почти комичным щелчком. С усилием он поднялся, явно собирая себя по кускам, снова и снова проводя рукой по рубашке.       — Что ж, — короткий кивок. Голос напряжённый, плечи такие же жёсткие, и чуть выше, чем обычно. — Рад, что мы это прояснили. Да. В таком случае — доброго дня. Уверен, ты найдешь дорогу назад.       Он резко развернулся, явно намереваясь уйти как можно быстрее — подальше, чтобы в одиночестве пережить укол гордости, но Гермиона не собиралась позволить ему этого.       В конце концов, этот человек купил ей чёртов рояль в подарок к помолвке.       — Малфой, — она догнала его и ухватилась за мягкую ткань его пиджака.       Он мгновенно замер, мышцы под её пальцами напряглись.       — Не уходи.       — Я не… — он оборвал себя и выдохнул через нос. — Просто не понимаю, о чём ещё говорить.       — Правда? — резко бросила Гермиона, отпуская его и скрещивая руки на груди. — А то, что ты последние месяцы пытался убедить меня выйти за тебя замуж, обсуждения не заслуживает?       Его плечи, казалось, напряглись ещё сильнее, почти поднявшись к ушам.       — Это не имеет значения. Ты отвергла брошь.       Вот оно.       Отклонённое — отклонено навсегда. Он правда зацепился за это.       Гермиона на мгновение закрыла глаза. Конечно зацепился.       — Это нелепо, Малфой, — выдохнула она.       Он наконец развернулся к ней. Лицо всё ещё пылало, но уже не так ярко.       — Это традиция. И в наших обычаях ясно сказано: отказ окончателен, — процедил он.       — Ну, — Гермиона вскинула подбородок, окончательно устав от этого абсурда, — это вообще-то не считается. Потому что никакого ухаживания не было — по крайней мере, с моей стороны. Я не знала, что ты за мной ухаживаешь. Так что, если тебе нужна… лазейка, чтобы продолжить этот разговор — вот она.       Он нахмурился, вглядываясь в её лицо, будто пытаясь понять, всерьёз ли она говорит — или издевается. Гермиона заставила себя не хмуриться и не смотреть враждебно, сохранив спокойное выражение.       Малфой сглотнул. Когда он снова заговорил, голос был тихим:       — Ты… заинтересована в этом?       Она едва не сказала: разумеется, а как ты думаешь, зачем я здесь? Но вовремя остановила себя.       Нужно искать общий язык.       — Да, — ровно ответила она. — Я вполне это допускаю.       Напряжение на его лице растаяло, и в серых глазах вспыхнуло что-то тёплое. Он сделал тихий, почти церемонный жест в сторону кушетки.       — Прошу.       Гермиона медленно опустилась на нее, наблюдая, как Малфой — всё ещё слегка растерянный — берёт с столика небольшой серебряный колокольчик и звонит. Почти сразу появился домовик — чуть дружелюбнее Мипси — и, поклонившись, выслушал вежливую просьбу Малфоя принести им чай.       Между ними повисло напряжённое молчание. Малфой опустился на небольшой диван напротив, и они сидели, неловко выпрямившись, пока домовик не вернулся — бесшумно, как и появился, — с серебряным подносом и не поставил его на стол. Малфой тихо поблагодарил, и домовик тут же исчез.       Он взял чайник, налил им обоим, добавил в её чашку молока, в свою — сахара. Гермиона пробормотала «спасибо», принимая чашку. Она никогда в жизни не оказывалась в более неловкой ситуации. А это о чём-то говорило. Гермиона поднесла чашку к губам — просто чтобы чем-то занять руки — и рискнула взглянуть на него поверх золотого края.       И замерла.       Как я не замечала этого раньше? Как могла быть настолько слепа?       Открытое, ничем не скрытое восхищение было написано на его лице так ясно, что его невозможно было не увидеть. Она сделала глоток, делая вид, что тепло в груди — от чая, остро ощущая, что Малфой продолжает смотреть на неё. И… это почему-то её не смущало. Совсем. Но провести всю жизнь под его взглядом, не поговорив с ним — она не собиралась. К её удивлению, молчание нарушил он.       — Значит… ты действительно не знала? — тихо спросил Малфой.       — С чего ты вообще решил, что знала? — она нахмурилась. — Разве что я каким-то образом случайно следовала всем вашим правилам.       Её всё ещё поражало, к чему её привело собственное упрямство.       — Ты — Гермиона Грейнджер. Проще перечислить, чего ты не знаешь, чем то, что знаешь, — он пожал плечами. — Ещё в Хогвартсе ты знала о замке лучше меня, хотя родители многое мне рассказывали. Я… полагал, ты изучишь и остальной наш мир. А на приёме ты сказала, что читала Фэйрчайлд и Уинтроп-Блэквелл!       Гермиона поморщилась. Это было на её совести.       — Я думала, ты издеваешься.       Малфой отпрянул, словно она его ударила.       — Ты считала, что всё, что я делал, — это… насмешка? — он выглядел так, будто готов снова вскочить и уйти, и она этого не допустила.       — Поначалу — да, — вздохнула она. — Я не была слепа. Думаю, какая-то часть меня понимала, что между нами что-то есть. Особенно под конец. Но из-за броши я убедила себя, что ты просто издеваешься.       — Из-за броши? — недоумение проступило в его всё ещё пылающем лице. — Тебе не понравилось золото?       Он недовольно сжал губы.       — Я знал, что надо было выбрать розовое золото. Отец ошибся.       Его отец…? Люциус Малфой помогал сыну сделать предложение маглорождённой? Мне? И советовал, какой металл выбрать?       — Дело было не в золоте, — Гермиона поставила чашку, и в ней снова поднялась злость. — Как ты думаешь, что я должна была подумать, когда ты вручил мне брошь с лозунгом о чистоте крови — и при этом говорил о традициях и ценностях?       Малфой замер.       Кровь вновь сошла с его лица, делая его почти прозрачным.       — Я… — начал он, запинаясь, с откровенным ужасом в глазах. — Я не… Мерлин, я не подумал! Я бы никогда — клянусь, я не хотел проявить неуважение — я хотел сказать… я… — он оборвал себя, сжимая пальцами бедро, будто пытаясь удержаться под тяжестью собственной глупости.       Гермионе стоило усилий отвести взгляд от его руки — от того, как пальцы вжимались в ткань. Это неожиданно помогло: злость, гудевшая под кожей, ослабла. Он выглядел по-настоящему подавленным.       И она невольно смягчилась.       — Я знаю, что ты не из злобы это сделал. Но это не оправдывает поступка, — решила она, чувствуя, как в животе неприятно сжимается от волнения.       Только не вздумай сейчас отступить, Гермиона.       Она решительно посмотрела на него.       — В будущем я жду от тебя большей осмотрительности. И чтобы от этого дурацкого фамильного девиза ты избавился немедленно.       Губы Малфоя приоткрылись, но он не произнёс ни звука. Его взгляд метался по её лицу, будто он искал что-то. Нашёл ли — она не знала. Но затем он, едва слышно, почти беспомощно, произнёс:       — В будущем?       И у неё в груди всё растаяло. Мерлин… кто из нас здесь жалок? Он или я?       — Да. В будущем, — она уже не собиралась отступать. Она решила, что попробует встречаться с Драко Малфоем. Проверит, может ли то, что она почувствовала, вырасти во что-то большее. — Как я и сказала, мы толком не встречались. Значит, ничто не мешает попробовать снова. Но если мы это делаем — то по-своему. По твоим правилам и по моим.       Малфой выглядел так, будто ему только что вручили звёзды и пообещали в придачу луну — и всё же он чуть отстранился. Брови сошлись, словно он не понимал, радоваться ему или испугаться.       — Что это значит?       Гермиона задумалась.       — Значит, мы возьмём часть твоих традиций и смешаем с моими. Так, чтобы это имело смысл для нас обоих. Но мы не будем обручаться через год. И я не буду носить эту брошь. Мне не нужен знак, чтобы сообщать миру, что я «занята». Все и так поймут, что мы встречаемся. Этого достаточно.       По его лицу было видно — его это не успокоило.       — У нас будут свидания. Нормальные. Мы будем ходить куда-нибудь, ужинать, делать что-то просто для удовольствия — без того, чтобы вся знать смотрела на нас, как на выставочный экспонат, — сам факт, что ей приходится это объяснять… значит, она действительно слишком сильно им заинтересована. — И никаких сопровождающих. Двадцать первый век. Мы два взрослых человека — и то, что мы делаем, касается только нас.       Он моргнул, но ничего не сказал.       И она продолжила.       — Ты придёшь ко мне домой с хорошим вином — я решила, что приготовлю для тебя ужин. Может, останешься на ночь, если мы оба этого захотим. Мы будем делать обычные вещи, — его глаза расширились, и Гермиона решила, что стоит добавить что-то из его мира, пока он окончательно не впал в шок. — И, допустим, ты можешь присылать мне букеты со скрытым смыслом — но при этом просто говорить, что чувствуешь. Словами. Мы можем ходить на пикники, гулять, бывать на чаепитиях — если тебе это нравится. А если поймём, что всё работает и нам хорошо вместе, тогда уже по-взрослому обсудим будущее и решим, хотим ли вообще жениться. — Она помедлила. — Если ты сам этого хочешь, конечно.       Малфой заметно оживился.       — Хочу, — слова чуть не наложились друг на друга. — Очень хочу. Я просто… хотел бы, чтобы это случилось быстрее. Чтобы я мог делать то, что делают мужья.       Гермиона слегка опешила. В голове всплыли слова Джинни — о том, что Малфой может быть настолько традиционным, что…       — И что именно ты имеешь в виду? — уточнила она. — Потому что, подозреваю, у нас с тобой очень разные представления о том, что делают мужья. И мне не нужны новые недоразумения.       — Ну… мужья покупают своим жёнам красивые платья, заказывают для них украшения. Приносят шоколад, цветы, подарки. Пишут сонеты, — он говорил так, будто это очевидно. — И согревают жёнам перчатки, чтобы у них никогда не мёрзли руки.       …О.       Она сглотнула, прижав ладонь к груди, где сердце билось прямо под пальцами.       — Мне не нужно, чтобы ты что-то мне покупал, Малфой. Но если тебе хочется — можешь делать это и сейчас. В разумных пределах, потому что в моей квартире просто нет столько места.       — Я могу купить тебе квартиру побольше, — предложил он без малейшего колебания.       — Нет, — быстро перебила она, не давая ему развить мысль. — Ни в коем случае. Мне нравится моя квартира. Просто… держи себя в рамках. — её взгляд невольно скользнул к роялю, возвышающемуся в комнате. — Ты и так уже потратил на меня более чем достаточно.       Малфой выглядел искренне озадаченным самим понятием «в рамках», что, впрочем, неудивительно — он же Малфой.       — Но я могу дарить тебе подарки.       — Иногда. Небольшие, — уступила Гермиона. — Мне куда важнее, чтобы человек говорил о своих чувствах или показывал их поступками, а не только покупками.       Он явно прокручивал в голове, что вообще может считаться «небольшим подарком». Гермиона решила, что это задача на будущее — научить его, что коробка конфет более чем достаточна.       Но, похоже, он всё же пришёл к какому-то выводу и кивнул сам себе.       — Небольшие. Это я смогу, — в голосе появилась решимость, но тут же снова дрогнула. — И… что теперь?       Гермиона едва заметно улыбнулась.       — Я сегодня ещё не обедала. Так что… может, сходим куда-нибудь? Я знаю одно кафе — там отличные сэндвичи.       Если бы у неё оставались хоть какие-то сомнения насчёт решения дать Малфою шанс, они исчезли бы в тот же миг, как он ей улыбнулся. В этой улыбке мелькнула привычная насмешливая нотка, но в основном она была просто… робкой и счастливой.       — Мне бы этого очень хотелось. Хотя… магловские обычаи ведь не запрещают мне заплатить за тебя?       — Не запрещают, — она вполне могла позволить ему оплатить сэндвич, если это убережёт от попыток Драко засыпать её бриллиантами.       Внезапная мысль пришла сама, и, не давая себе времени передумать, Гермиона просто озвучила её:       — И… я бы ещё очень хотела тебя поцеловать. Кажется...       Глаза Малфоя расширились, кончики ушей порозовели.       — Я… я никогда… то есть…       О.       О.       Джинни была права. Драко Малфой — девственник.       Мысль оглушила её. Потому что не существовало мира, в котором такой мужчина, как Драко Малфой, должен был бы оставаться настолько… чистым в двадцать пять лет и краснеть при одной мысли о поцелуе.       Но с другой стороны — почему нет?       — Это совершенно нормально. И если ты не хочешь, мы вообще не обязаны…       — Хочу! — выпалил Малфой. — Очень хочу. Я просто… думал, что ты не хочешь.       — Хочу, — спокойно ответила Гермиона и решила, что если она хочет, чтобы это действительно стало чем-то настоящим, придётся брать инициативу на себя.       Её это не смущало.       Она встала, обошла стол и села рядом с ним — с волшебником, который… пока ещё не был её парнем, но всё к этому шло. Он смотрел на неё так, будто был мышью перед очень голодной змеёй.       — Можешь… закрыть глаза, если нервничаешь.       — Я не… — начал Малфой, но лёгкая дрожь в голосе выдала его. Через мгновение он всё же закрыл глаза.       Это дало ей секунду просто посмотреть на него. Он был несправедливо красив. Гермиона улыбнулась. Сердце билось где-то в ушах, когда она наклонилась и мягко коснулась его лица ладонью. Кожа под пальцами была тёплой, он чуть подался навстречу, и его дыхание коснулось чувствительной кожи запястья.       А потом она его поцеловала.       Самый мягкий, самый осторожный поцелуй в её жизни — и всё же идеальный. Лёгкое касание губ, нерешительное, неуверенное — он явно не знал, что делает, — но в этом было столько искренности, что у неё закружилась голова.       На мгновение ей показалось, что она могла бы провести вечность, целуя Драко Малфоя, и ей бы не надоело.       Когда она наконец отстранилась, он медленно открыл глаза — широко, немного растерянно. Кончик языка скользнул по чуть покрасневшим губам.       — Спасибо, — прошептал он, будто она подарила ему нечто куда более ценное, чем поцелуй.       И этого оказалось достаточно, чтобы она наклонилась и поцеловала его снова.

***

Отрывок из книги Онории Уинтроп-Блэквелл «Сборник о сватовстве: этикет, поведение и искусство заключения брака»

Глава 38: Запретный поцелуй — исключительно для брака

      В рамках надлежащего ухаживания поцелуй может быть отложен до святости брака. Это жест глубочайшей близости, и до произнесения брачных клятв он недопустим. Поцелуй до брака — не только нарушение приличий, но и посягательство на ту чистоту, что должна направлять процесс ухаживания. Ни джентльмен-волшебник не вправе предложить, ни леди-ведьма — принять столь интимный жест, пока они не связаны священным союзом. Соблюдение этой границы с обеих сторон сохраняет их связь незапятнанной низменными порывами.       Общеизвестно, хотя редко произносится вслух, что многие леди-ведьмы находят поцелуи скорее неприятными. Ведьмы хорошего воспитания, в силу своей природной утончённости, не разделяют склонностей мужчин к подобным проявлениям физической привязанности. Потому джентльмену-волшебнику следует помнить: каким бы ни было его желание выразить чувства подобным образом, большинству ведьм это не доставляет удовольствия.

[…]

      Вместо того чтобы потакать подобным проявлениям ради собственного удовольствия, джентльменам следует находить радость в разуме своей супруги, её голосе и её грации. Я рекомендую беседы, чтение стихов и даже пение — именно такие формы привязанности глубже всего откликаются женской природе и способствуют прочной связи.

Отрывок из книги Элеоноры Фэйрчайлд «Пособие для джентльмена и леди: ухаживание, честь, элегантность»

Глава XXI: Уста леди

      Джентльмен-волшебник, как бы ни стремился выразить свои чувства, должен воздерживаться от чрезмерных поцелуев, ибо многие дамы находят это неприятным, а порой и отталкивающим. […] Следует понимать, что женщины, в силу своей утончённой природы, не разделяют той более примитивной склонности, которой подвержены мужчины.       Их привязанность выражается тоньше, а удовольствие они находят скорее в интеллектуальном и эмоциональном обмене, нежели в телесности столь сомнительного жеста, как поцелуй.       Потому джентльмену следует искать большее наслаждение в изяществе уст своей леди иными способами — например, в сладости её улыбки, которая, как знак её радости, должна дарить ему высшее удовлетворение.       Такой момент, исполненный обаяния и нежности, несёт куда больший смысл, чем любой физический жест.

***

      Гермиона Грейнджер целовала его. Снова.       Драко Малфой был вне себя.       Во-первых, потому что он не мог вспомнить ни одного момента в своей жизни, когда был бы счастливее — хотя осознание того, что Волдеморт мёртв, а его семья жива, было близко. Но это…       Это было всем.       Сколько раз я мечтал об этом, о ней…       Больше, чем мог сосчитать. Даже в самых смелых, самых непристойных фантазиях он не позволял себе надеяться, что однажды, уже после свадьбы, она вот так — легко — позволит ему коснуться губами её сладких губ. Возможно, подарит ему поцелуй на день рождения, но уж точно не просто так.       А теперь она здесь. Целует меня. Во второй раз. По собственной воле.       И всё же последние два дня были, без всяких сомнений, самыми ошеломляющими и дезориентирующими в его жизни. Сначала он был уверен, что вот-вот окажется обручён — пусть и неофициально — с любовью всей своей жизни. И тут же всё рухнуло.       Её отказ оставил его опустошённым. Часы после он провёл между приступами жалости к себе в утешительном обществе друзей, и тихими, унизительными слезами в своей постели, игнорируя искренне обеспокоенных родителей.       Он был раздавлен.       И вот она появилась.       У него дома.       И настояла на разговоре. Наедине.       Его почти поглотил стыд — сначала от того, что она вообще не знала о его намерениях, а затем ещё сильнее от осознания, что он оскорбил её самым грубым и недопустимым образом, каким только мог.       И теперь она снова меня целует. Во второй раз. За считанные минуты.       И, разумеется, это привело его к одной крайне тревожной мысли.       А что, если она делает это из чувства долга?       Он прекрасно знал, что ведьмы не получают удовольствия от столь… приземлённых проявлений привязанности, и сама мысль о том, что она может заставлять себя ради него, болезненно скрутила ему живот.       И тут, она отстранилась.       Он открыл глаза, губы всё ещё приятно покалывало там, где она к ним прикасалась, и это странное ощущение сжимало грудь так, что казалось — сердцу просто не хватает места, чтобы биться.       Мерлин, какая же она красивая. Её глаза… такие тёплые, мягкие. Щёки слегка розовые — как самые нежные лепестки роз. Волосы так очаровательно обрамляют лицо. И это платье…       Совсем не такое откровенное, как тот золотой лоскут, который лишил его дара речи и навёл на мысли, которые он никогда бы не осмелился озвучить.       И всё же… Оно так идеально облегало её фигуру.       Игривое, дразнящее — намёком подчёркивающее линию выреза так, что у него перехватило дыхание.       Ему нужно было перестать так на неё смотреть — ещё немного, и он просто спугнёт её окончательно. То, что она поцеловала его — дважды, — вовсе не означало, что подобное внимание ей приятно.       Но, может быть, я всё же могу…       — Можно я дотронусь до твоих волос? — спросил он, прежде чем успел себя остановить.       Грейнджер на мгновение выглядела удивлённой, но затем улыбнулась.       — Конечно, — ответила она так, будто ей даже не нужно было об этом задумываться.       Драко сглотнул — он вдруг занервничал сильнее, чем даже перед её поцелуем — и с ужасом заметил, что его рука едва заметно дрожит, когда он потянулся к ней. Он всего лишь хотел убрать за ухо одну из этих мягких, медово-каштановых прядей, обрамляющих её лицо.       Но когда его пальцы коснулись её щеки, он замер. На мгновение. А затем — почти не думая, — позволил кончикам пальцев осторожно скользнуть по линии скулы. Так мягко… так невероятно нежно. Она была тёплой, гладкой, настоящей — и на секунду он даже задумался, не очередной ли это сон, порождённый его влюблённым разумом.       Дыхание сбилось. Он провёл пальцами по изгибу её челюсти, ниже, и… Её тихий смешок заставил его остановиться — она чуть отстранилась.       — Щекотно, — пояснила она, в глазах плясало веселье.       Он невольно улыбнулся и снова провёл ладонью по её челюсти — теперь чуть увереннее.       Касаться её вот так, без перчаток, без привычной прослойки приличий, оказалось даже волнительней, чем он мог представить. И, несмотря на то что он любил целовать Гермиону Грейнджер настолько, что был готов вести счёт её поцелуям — записывая дату и повод, — само право просто гладить её, касаться, оказалось ничуть не менее ценным.       Драко не знал, что принесёт будущее и каких компромиссов потребуют её магловские обычаи. Но он знал, каким хочет его видеть. Может быть, если ему повезёт, если он окажется достаточно терпеливым и достойным, она всё же станет будущей миссис Малфой. И тогда он сможет назвать её своей женой.       — Ой, я совсем забыла, — внезапно сказала Грейнджер, отстраняясь и потянувшись к сумке.       На одну абсурдную, паническую секунду он решил, что сделал что-то не так и сейчас она уйдёт. Но, порывшись внутри сумочки, она снова повернулась к нему, зажав между пальцами небольшой кусочек ткани.       — Вот, — она протянула его, слегка покраснев. — Джинни сказала, что стоит показать тебе, что я серьёзно. Получилось не очень, но…       Джинни?       Драко нахмурился, принимая ткань. Он развернул её — и…       Зрение поплыло.       Платок.       Вышитый платок. С аккуратными, крошечными стежками, складывающимися в мои инициалы.       Она… это…       — Ты сама его вышила? — прохрипел он, чувствуя, как сердце буквально вырывается из груди. Ведьмы не дарят вышитые платки просто так. Только если действительно настроены серьёзно. Только если… хотят замуж. Когда-нибудь. — Я… кажется, сейчас упаду в обморок.       — Пожалуйста, не надо, — рассмеялась Грейнджер — ярко, живо, и с явным удовольствием.       Она сказала, что мы будем встречаться год, прежде чем вообще заговорить о помолвке. Значит, с этого момента — всего триста шестьдесят пять дней до разговора о том, чтобы я сделал Гермиону Грейнджер будущей миссис Малфой.       Но когда Грейнджер — или, если она позволит, Гермиона — улыбнулась ему и вдруг наклонилась, чтобы поцеловать в третий раз — трижды за один час — он понял, что готов ждать хоть всю жизнь, чтобы назвать её своей женой.       Особенно если эта жизнь будет состоять из таких моментов — её ладонь на моей щеке, её тёплые губы на моих губах.       И всё же он искренне надеялся, что ждать придётся не так долго.       В конце концов, ему не терпелось стать мужем.

***

      Люциус Малфой стоял перед домом номер двенадцать на площади Гриммо — местом, куда ему прежде приходилось заглядывать лишь из вежливости, когда большая часть родни его жены ещё была жива, — с коробкой изящных пастельных макарунов в руках и выражением лица, будто высеченным из камня.       Салазар, помоги ему.       Он поправил перчатки, выдохнув через нос, и с явным неодобрением оглядел облупившуюся чёрную краску.       Вот до чего я докатился. Люциус Малфой, стоящий у дома, некогда принадлежавшего Ордену Феникса, ныне занятого Гарри Поттером, — и собирающийся выразить благодарность Уизли. Из всех людей. Правда, уже не по фамилии. И на том спасибо. Но всё же — Уизли.       Ещё один усталый вздох сорвался с его губ. В этом была своя ирония. Сохранение и продолжение благородных и древнейших родов Малфоев и Блэков — дело всей его жизни — могло оказаться возможным благодаря вовсе не его расчётливости и безупречным усилиям, а Джиневры Уизли.       Ему следовало догадаться, что будущее его сына так или иначе окажется связано с Уизли, ещё в тот момент, когда Драко впервые изъявил желание ухаживать за мисс Грейнджер.       Люциус уже чувствовал, как за глазами начинает пульсировать головная боль. Та самая, знакомая — обычно приберегаемая для налогового сезона, затяжных визитов Эффи или возможного возвращения тёмных лордов.       Но откладывать неизбежное смысла не было. Чем быстрее он с этим покончит, тем скорее сможет вернуться в поместье и… не злорадствовать перед своей явно раздражённой супругой.       Нарцисса почти час прожигала его холодным взглядом, храня ледяное молчание, после того как он сообщил ей о последних событиях этого… весьма странного ухаживания их сына за мисс Грейнджер. Её серые глаза буквально подталкивали его произнести вслух те слова, что уже вертелись у него на языке.       Он сдержался.       Но, как оказалось, даже тени улыбки оказалось достаточно, чтобы окончательно испортить ей настроение.       С тем самым театральным размахом и высокомерной грацией, на которые была способна лишь Блэк, Нарцисса заявила, что отправляется на прогулку верхом, и покинула комнату, оставив после себя лишь тонкий аромат роз — и оскорблённое достоинство.       Он позволил себе на мгновение пожалеть о том, что не сможет помочь ей надеть сапоги, прежде чем приготовился к предстоящему испытанию.       — Лучше покончить с этим поскорее, — решил Люциус, расправляя плечи и вскидывая подбородок с присущей ему аристократической решимостью.       И с этим Люциус Малфой — лорд дома Малфоев и заклятый враг Артура Уизли по причинам, которых ни один из них уже не помнил, — поднял трость и уверенно постучал в поистине прискорбную дверь.       Ничего не произошло.       Более того — ничего не происходило так долго, что он дважды взглянул на часы, трижды поправил перчатки и уже начал всерьёз подумывать о том, чтобы аппарировать домой. Явный знак судьбы: не стоит ему благодарить Уизли. У человека есть пределы самоунижения — и Вселенная обязана их учитывать.       Но тут дверь со скрипом приоткрылась, и он оказался лицом к лицу с ошеломлённой Джиневрой Уизли. Её карие глаза на мгновение расширились, затем она покачала головой.       — О нет. Только не сегодня, — заявила она и потянулась захлопнуть дверь.       Но он оказался быстрее.       Действуя инстинктивно, он просунул носок отполированного ботинка в щель, пока дверь не захлопнулась, и поморщился, когда пальцы протестующе отозвались болью.       — Миссис Поттер.       — Уходите! — потребовала она, приоткрыв дверь на долю секунды, чтобы тут же снова захлопнуть.       — Миссис Поттер, я…       — Нет! — радостно перебила она, снова хлопнув дверью, на этот раз навалившись на неё всем весом.       Боль прострелила ногу вверх, и он стиснул зубы.       Эта неотёсанная, полудикая…       — Миссис Поттер, уверяю вас, я не больше вашего жажду этого разговора…       — Тогда мы едины во мнении. Как тревожно, — весело отозвалась она, снова ударяя плечом в дверь, от чего та задрожала.       — Однако традиции требуют… — его глаза на мгновение сошлись, когда пальцы ног снова болезненно напомнили о себе.       — Нет!       — Миссис Поттер, прекратите уже эту нелепую попытку меня покалечить! — рявкнул он.       Пауза.       Затем давление ослабло — она приоткрыла дверь и прищурилась, глядя на него из-за края.       — Я вам не доверяю.       — Прекрасно, — процедил Люциус, ухватившись за дверной косяк, чтобы не переносить вес на пострадавшую ногу. — Взаимно. А теперь откройте эту проклятую дверь и пригласите меня на чай, чтобы мы могли закончить этот фарс, прежде чем вы решите сломать мне что-нибудь ещё, помимо пальцев ног!       Наступила долгая, напряжённая пауза. Он уже почти ожидал, что она захлопнет дверь назло — Мерлин, до чего он докатился, если рискует потерять ботинок на пороге Поттеров, — но затем она громко фыркнула и распахнула дверь.       — У вас пять минут. У меня и без вас дел по горло.       Люциус медленно выдохнул через нос, пытаясь вспомнить, когда в последний раз с ним разговаривали с такой откровенной дерзостью. И с нарастающим ужасом осознал, что это была Нарцисса. И что он, среди прочего, женился на ней именно из-за этой дерзости.       С учётом его нынешнего положения это вызывало серьёзное беспокойство.       Он шагнул — точнее, заковылял — вслед за Джиневрой Поттер, которая решительно шла по тёмному, унылому коридору вглубь дома. Его трость тихо постукивала по половицам — на этот раз очень кстати, помогая скрыть лёгкую хромоту.       Хотя миссис Поттер, без сомнения, всё заметила: она оглянулась через плечо, ухмыльнулась и толкнула очередную тёмную дверь.       Он последовал за ней — и замер на пороге.       Люциус Малфой мог пересчитать по пальцам одной руки, сколько раз в жизни он заходил на кухню.       И оба из этих разов были не по своей воле.       Малфои не ходят на кухню. Это территория прислуги. И у него не было ни малейшего желания — ни тем более обязанности — там находиться. С настороженностью он позволил взгляду скользнуть по помещению. Кастрюли, свисающие с потолка, разномастные кружки на полке, следы чего-то пригоревшего на потёртой столешнице… В воздухе витал запах корицы, чая и каши.       — Насколько мне известно, для цивилизованных бесед традиционно используется гостиная. И, если память мне не изменяет, в доме таких больше одной.       — Верно, — миссис Поттер поставила на стол две кружки и, роясь в картонной коробке, выудила два… мешочка на верёвочке с бумажным ярлычком, одновременно нажимая кнопку на каком-то магловском приборе. — Но мой ребёнок сейчас спит в одной из них, и я не стану будить его ради вас, или лишний раз хлопотать, чтобы накрыть чай в другой. Садитесь, Малфой.       Чай. На кухне.       Люциус Малфой. На кухне.       День становится всё более унизительным.       Но нельзя было сказать, что Люциус Малфой не способен идти в ногу со временем. Тем не менее он долго и придирчиво осматривал скамью, приходя к выводу, что она недостойна ни человека с фамилией Малфой, ни любого, кто уже давно перерос школьные годы. Однако отказ лишь затянул бы его унижение. Он незаметно извлёк из кармана платок, отряхнул им поверхность и только потом опустился.       Дерево жалобно скрипнуло под его весом.       Он приподнял бровь.       Его фигура была безупречной, и он гордился тем, что поддерживает форму ради удовольствия своей супруги.       Скамьи… Они должны быть коваными, стоять под деревьями, чтобы волшебник мог читать стихи возлюбленной ведьме. А не для того, чтобы пить чай на кухне.       Тем не менее он сидел. В конце концов, если уж что и можно было о нём сказать — так это то, что он умеет приспосабливаться.       Магловское устройство на столешнице зашипело и забулькало, выпуская пар, будто пыталось подражать Хогвартс-экспрессу, что, впрочем, нисколько не смутило миссис Поттер: она просто сняла его и разлила воду по двум кружкам.       А, значит, магловская версия чайника. Любопытно — хотя внешне на чайник нисколько не похоже.       Без всякой церемонии она поставила одну кружку перед ним — с плавающим внутри мешочком — и переключила внимание на пастельную коробку, которую он поставил между ними на стол.       — Это мне?       Люциус уставился на неё.       — Разумеется, — протянул он. — Я не имею привычки разгуливать по Лондону с изысканными французскими сладостями исключительно ради самого факта их ношения, миссис Поттер.       Она приподняла бровь.       — Если вы думаете, что этим искупите свою выходку с дневником Тома Реддла — даже не надейтесь. Я должна была проклясть вас на месте.       Ах, это.       Он прочистил горло.       — Полагаю, мне следует за это извиниться.       Она моргнула.       — Ну да, следует. Так извинитесь.       Эта ведьма…       — Простите, — слова дались тяжело, неприятно, будто их соскребли со дна пригоревшего котла.       И, судя по торжеству, вспыхнувшему в её глазах, миссис Поттер отлично уловила, насколько ему это не по душе, откидываясь на спинку стула — стула, в отличие от его скамьи.       — Вот видите. Разве было так сложно?       У него дёрнулась челюсть — он пытался сохранить дружелюбное выражение лица, но оно заметно треснуло, когда миссис Поттер просто открыла коробку и — не удосужившись воспользоваться ни тарелкой, ни хотя бы подставкой — взяла макарун прямо руками и отправила в рот.       Целиком.       Он уставился на неё. Потрясённый. Оскорблённый. И совершенно лишённый слов.       Она задумчиво прожевала и кивнула самой себе.       — Неплохо. Вкус у вас есть, — заключила она, облизывая кончик пальца, чтобы собрать остатки фисташковой начинки.       Неужели именно этой ведьме я обязан сохранением рода Малфоев? Или мисс Грейнджер решила надо мной пошутить?       — Итак, — миссис Поттер потянулась за следующим. — Значит, Гермиона пошла поговорить с Малфоем? Успешно?       — Более чем. Мне сообщили, что они сейчас наслаждаются запоздалым обедом в Косом переулке, — ну, ему это сказала Пэнси — самый надёжный источник информации о его сыне, — и, возможно, он случайно прошёл мимо того самого кафе, направляясь за коробкой макарунов для миссис Поттер.       Судя по тому, как они разговаривали и улыбались друг другу, за сердце сына ему можно было больше не беспокоиться.       Миссис Поттер улыбнулась.       — Это хорошо. Они подходят друг другу. Как ни странно.       И Люциус почувствовал, как что-то в груди неожиданно смягчилось.       — Подходят, — тихо согласился он. — Благодарю вас за то, что помогли мисс Грейнджер разобраться… и побудили её пересмотреть своё решение.       — Фу, — скривилась ведьма. — Это уже тревожно. Вы не должны быть способным на вежливость. Мне куда больше нравилось, когда вы смотрели на меня с тем своим выражением — как карикатурный злодей.       Карикатурный… злодей?       Люциус тихо фыркнул, уголки губ приподнялись.       — Я с удовольствием вернусь к этому, как только выйду за порог, если вам так будет спокойнее.       — Пожалуйста, — так же сухо ответила она.       В этот момент воздух прорезал плач.       Тонкий, пронзительный, возмущённый — требовательный и до боли знакомый. Её сын унаследовал голос от матери — это было понятно сразу.       — Подождите здесь, Малфой, — вздохнула миссис Поттер, устало, как человек, хорошо знакомый с бессонными ночами.       Она вышла, исчезнув в коридоре. Через мгновение плач стал громче, и вскоре она вернулась — с извивающимся, покрасневшим младенцем, едва дотягивающим до года и крайне недовольным жизнью.       — Похоже, придётся закончить на этом. Думаю, никто из нас не будет против, — сказала она, проводя рукой по растрёпанным кудрям ребёнка.       Люциус уже готов был воспользоваться возможностью уйти… Но замер.       — Дайте его сюда, — произнёс он, хмуро глядя на беспокойный свёрток.       Миссис Поттер моргнула.       — Что? Вы серьёзно думаете, что я отдам вам своего ребёнка?       Люциус, будь он человеком менее сдержанным, закатил бы глаза. Вместо этого он сохранил вежливое выражение лица.       — Несмотря на ваше представление обо мне как о карикатурном злодее — что бы это ни значило, — я не собираюсь проклинать вашего сына, миссис Поттер.       Она колебалась ровно до тех пор, пока ребёнок снова недовольно не пискнул и не пнул её в рёбра.              — Безумие… худшее решение в моей жизни… — пробормотала она и всё же передала мальчика ему.       Вопреки распространённому мнению, Люциус Малфой любил младенцев. И — к его тихому удовлетворению — отлично с ними ладил. Он мягко цокнул языком, устраивая ребёнка в руках с осторожной, привычной уверенностью.       — Ну-ну, — негромко произнёс он, легко положив ладонь на маленький живот. — Не стоит так шуметь, молодой мистер Поттер. Давайте вести себя прилично в обществе, хорошо?       Мальчик моргнул, уставившись на него — широко раскрытыми зелёными глазами, — и тихо, с любопытством, заворковал.       Ах.       — Вот так. Уже лучше. Именно так и должен вести себя юный джентльмен, не так ли?       Он улыбнулся, чувствуя, как в груди разливается давно забытое тепло.       Как же я скучаю по тем временам, когда Драко был таким маленьким.       Конечно, он наслаждался каждым мгновением, наблюдая, как сын растёт и становится достойным мужчиной. Но в том, чтобы держать ребёнка на руках, было что-то особенное.       Несравненное.       И в этом возрасте они так привязчивы…       — Это… ну, как хотите, — решила миссис Поттер. — Я просто рада передышке. И, думаю, даже вы не успеете его испортить за час.       Это должно было звучать как оскорбление?       — Уверяю вас, миссис Поттер, ваш сын в надёжных руках. У меня есть определённый опыт в вопросах воспитания детей, — ровно произнёс Люциус, устраивая Джеймса так, чтобы тот удобно лежал у него на груди, улавливая тихое воркование ребёнка.       — Это тревожно, — пробормотала она — с примесью лёгкого ужаса и неохотного уважения.       Люциус, в свою очередь, считал её манеру речи ничуть не менее тревожной, но был слишком хорошо воспитан, чтобы это озвучить. Некоторые вещи лучше оставлять при себе.       Миссис Поттер выдохнула, заправляя выбившуюся прядь за ухо, и, видимо, решила смириться с тем, что её сыну явно нравится общество Малфоя старшего. Она потянулась за очередным макаруном.       — И что дальше? Надеюсь, вы собираетесь быть к Гермионе достаточно… сердечным. Она этого заслуживает.       — Я позволил своему сыну ухаживать за ней, не так ли? — спокойно заметил Люциус, слегка пошевелив пальцем, когда малыш обхватил его ладонь своими крошечными руками. — И настоятельно рекомендовал ему придерживаться тех традиций, которые гарантируют мисс Грейнджер уважительное обращение.       — Надеюсь, не всех традиций, — усмехнулась миссис Поттер. — Я не собираюсь обрекать подругу на жизнь без нормальных оргазмов.       Люциус замер. И во второй раз за день утратил дар речи. Но быстро взял себя в руки и мягко прокашлялся.       — Мы не будем обсуждать это, миссис Поттер. Тем более в присутствии ребёнка, — он осторожно поправил Джеймса, будто ограждая его от абсурдности происходящего. — Впрочем, можете быть спокойны: мой сын прекрасно осведомлён о том, что некоторые… главы, скажем так, устарели в своих… рекомендациях.       — Хм, — она отправила в рот ещё один макарун и откинулась на спинку стула, с интересом его разглядывая. — Знаете… может, вы не такой уж и плохой, Малфой. По крайней мере, я не одна буду пытаться предотвратить будущие недоразумения.       Будущие…       Он выпрямился.       — Позволю себе заметить, что я сделал всё возможное, чтобы предотвратить эту ситуацию с самого начала. Я неоднократно предупреждал супругу, что мисс Грейнджер может не знать ни о намерениях Драко, ни о наших обычаях. Однако она не сочла нужным прислушаться.       Судя по реакции, это было ей знакомо: миссис Поттер закатила глаза и простонала.       — Уф, я весь вечер пятницы пыталась убедить Гермиону, что Драко за ней ухаживает. И всё равно ей понадобились книги, чтобы поверить! Зато теперь я буду тыкать ей и Гарри в лицо «я же говорила» ещё лет десять.       — Я могу лишь мечтать о подобном, — он позволил себе лёгкий наклон головы. — Если бы я осмелился произнести эти слова своей супруге… достаточно уже того, что я их думаю и знаю, что в данном случае был прав.       — Не рассчитывайте на моё сочувствие, Малфой, — усмехнулась миссис Поттер, и в её глазах блеснуло веселье.       И, к его собственному удивлению, это вызвало у него едва заметную, одобрительную улыбку.

*

      Люциус Малфой провёл час, сидя на скамье в тёмной кухне дома на Гриммо, наслаждаясь тем, что по его меркам едва ли можно было назвать чаем — разве что «травянистой субстанцией, заваренной в воде», — и развлекая весьма очаровательного младенца, который успел ненадолго уснуть у него на груди, а затем проснулся с полной решимостью поиграть с его волосами.       Драко в детстве тоже это обожал.       Миссис Поттер — Джинни, как она настояла называть её спустя полчаса, одновременно скривившись, когда он, в ответ, настоял на «Люциусе» — оказалась неожиданно приятной собеседницей. И он отметил про себя, что из всех Уизли она, безусловно, самая… терпимая.       Лишь когда входная дверь распахнулась и голос мистера Поттера донёсся из коридора, их разговор прервался. Люциус повернул голову на звук, поправляя довольного и агукающего Джеймса у себя на руках, и выждал, пока шаги приблизятся. Дверь кухни распахнулась — и на пороге появился Гарри Поттер собственной персоной.       Который в свои двадцать пять по-прежнему выглядел пугающе мальчишески.       Поттер замер мгновенно, едва его взгляд упал на Люциуса. Рот его некрасиво приоткрылся, а затем выражение сменилось откровенным шоком, когда он заметил сына, устроившегося у того на груди.       — Гарри, с возвращением, — весело окликнула Джинни. — Как прошёл день?       — Нормально?.. — неуверенно отозвался Поттер.       И Люциус неожиданно ощутил к нему нечто вроде снисходительной симпатии. Значит, он не бросил свои супружеские обязанности по прихоти. Впрочем, Люциус оставался при мнении, что ничто не оправдывает мужчину, оставляющего жену одну с младенцем в воскресенье без должной помощи и отдыха. Даже работа.       — Мистер Поттер, — кивнул он, затем вновь обратился к Джинни. — Не хотел бы злоупотреблять вашим гостеприимством и отнимать у вас время, предназначенное для семьи.       Ведьма улыбнулась, поднимаясь со стула.       — Всё в порядке, Люциус, — за их спинами Поттер издал сдавленный звук. — Продолжим в другой раз.       — Именно. Я принесу сахарные пирожные, — решил он, поднимаясь, игнорируя ноющую боль в пальцах ног, и сосредоточился на Джеймсе, который нахмурившись смотрел на него, всё ещё вцепившись в его волосы. — А теперь будь умницей и отпусти мои волосы, молодой человек. Я ещё навещу тебя.       — Навестит?.. — эхом отозвался Поттер где-то позади.       Джеймс недовольно нахмурился, но не стал сопротивляться, когда Люциус аккуратно разжал его маленькие пальцы. Он уже собирался отстраниться, когда мальчик ухватился за его руку, глядя на него широко раскрытыми зелёными глазами.       Он моргнул. Пухлое лицо — открытое, доверчивое — и произнёс, почти шёпотом:       — Папа.       Где-то за спиной раздался звук отчаяния — от настоящего отца.       И как бы ни хотелось Люциусу насладиться моментом, он решил не рисковать отношениями со спасителем волшебного мира. Тем более что этот самый спаситель был лучшим другом его будущей невестки.       Но лёгкая улыбка всё же коснулась его губ.       — Вполне подойдёт, — тихо произнёс он, обращаясь к ребёнку, после чего повернулся к мистеру Поттеру. — Не беспокойтесь, мистер Поттер. Дети часто проходят через этот этап. Скоро это пройдёт.       Драко — безусловно — проходил через это. Он называл «папой» всё подряд: павлинов, Кассиана, домовых эльфов. Даже покойный пёс не избежал этой участи. Люциус испытывал искреннее облегчение от того, что Волдеморт встретил свою на редкость прозаичную кончину задолго до того, как Драко научился выговаривать первые слова — иначе и он наверняка удостоился бы этого звания, к немалому веселью Беллы.       И хотя сам Тёмный Лорд, пожалуй, нашёл бы это забавным — до своего возрождения он был куда более вменяем и… сговорчив, — Люциусу сама мысль об этом не нравилась.       — В таком случае, я откланяюсь, — решил он, смахивая с безупречного рукава воображаемую пылинку.       Коротко кивнув Поттеру на прощание, он наконец покинул кухню, с надеждой отметив про себя, что в следующий визит сможет воспользоваться гостиной.       Джинни проводила его в коридор, Джеймс весело лепетал у неё на плече. Она остановилась в дверном проёме, прислонившись к косяку.       — Неожиданно… приятно получилось. Спасибо за макаруны. Но ваши пальцы мне не жаль.       Люциус позволил себе едва заметную усмешку.       — И не должно быть. Думаю, я это заслужил. Возможно, это позволит нам оставить прошлое в прошлом.       — Допустим, — она прищурилась. — Если вы и дальше будете вести себя прилично и станете нормальным свёкром для Гермионы. Потому что, Мерлин свидетель, эти двое поженятся быстрее, чем вы думаете.       — Хм, — он слегка склонил голову. — И не подумаю быть чем-то иным. Что бы вы — или кто-либо ещё — ни думали обо мне, главной целью моей жизни всегда было и остаётся счастье моей жены и моего сына. Если это включает мисс Грейнджер — значит, так тому и быть.       — Хорошо, — заключила Джинни, поднимая ручку Джеймса, чтобы помахать. — Попрощайся, Джеймс.       Тот вместо этого издал довольный булькающий звук, выпуская слюну. Люциус решил, что для такого возраста это вполне достойное прощание. С последней, короткой улыбкой он аппарировал обратно в поместье. Ноги тут же напомнили о себе, стоило ему коснуться земли.       Раз уж с этим было покончено, стоило найти супругу и проверить, улучшилось ли её настроение за время его отсутствия. Тем более что он предусмотрительно захватил небольшой подарок, жест примирения. Хотя возвращаться к ней с пустыми руками он бы не стал в любом случае. Просто у неё почти закончился альбом для эскизов, и он выбрал новый — в глубоком чёрном кожаном переплёте, с плотной, дорогой бумагой.       А если она окажется слишком раздражена, чтобы принять подарок… что ж, придётся смириться с тем, что его могут не пустить в спальню. И тогда он, возможно, рискнёт произнести самые опасные слова из всех, на какие способен:       «Я же говорил».       Он всё ещё взвешивал риск, когда его мысли прервал тихий, мелодичный напев.       Звук доносился из ванной — значит, она уже вернулась с прогулки. Люциус быстро свернул к её туалетному столику, убедился, что Джеймс не испортил причёску, и направился к двери.       Он толкнул её — и его окутало облако тёплого, ароматного пара. Он шагнул внутрь, привлечённый мягким золотистым светом, отражающимся от мраморной плитки. Взгляд сразу притянула массивная ванна на изогнутых ножках, занимавшая центр комнаты. И дыхание на мгновение сбилось.       Вода тихо плеснула, когда Нарцисса подняла руку, чтобы взять бокал шампанского, стоявший на краю ванны. Её бледная кожа поблёскивала, пена мягко липла к ней.       Во рту у Люциуса пересохло, когда его взгляд скользнул по её убранным вверх волосам, открывающим изящную линию шеи и ключиц, где вода лениво касалась кожи, когда она вновь чуть глубже погрузилась в неё. Он сам не заметил, как сделал шаг ближе, словно его тянула невидимая нить. Мир снова сузился до его жены — как это часто бывало — до её почти нереальной красоты. До мерцания пузырьков шампанского вокруг клубники в бокале. До золотого света, скользящего по изгибу её обнажённого плеча — света, который ему хотелось заменить собственными губами.       Она слегка повернула голову, серебристые глаза встретились с его, и её напев стих. Но вместо недовольства его встретила улыбка, способная поставить на колени любого мужчину.       — Здравствуй, мой дорогой, — мягко пропела она. — Как прошёл день?       Он прокашлялся, надеясь, что голос не сорвётся. Сорвался.       — Неожиданно продуктивно. Хотя ничто не сравнится с этим зрелищем.       Нарцисса рассмеялась — звук, более совершенный, чем что-либо в мире. Настолько, что Люциус почти позволил себе не замечать, что она делает. Тридцать лет брака с Нарциссой Малфой не оставили его в неведении относительно её маленьких приёмов. Но это не означало, что он был к ним невосприимчив.       — Жаль, что ты не вернулся раньше, — вздохнула она. — Мне так нравится, когда ты присоединяешься ко мне.       Он оказался рядом быстрее, чем успел принять решение, его трость с глухим звуком упала на пол, забытая так же, как и боль в ногах. Он опустился на колени у ванны — плитка была твёрдой, но тёплой.       — Не так, как мне, моя дорогая, — выдохнул он.       Она слегка приподнялась, и её грудь показалась над водой; пена цеплялась за кожу, холодя её. Люциус невольно облизнул губы, когда она достала клубнику из бокала и поднесла к губам, мягко прикусив её.       Капля сока сорвалась, скользнула по её подбородку, вниз по длинной светлой линии шеи — и исчезла в пене.       И кем он был, если не мужчиной?       Он подался ближе, проводя рукой по её коже, следуя этому пути — туда, где пена так бесцеремонно скрывала от него её тело. Одним движением он раздвинул пузырьки, его пальцы мягко коснулись её груди.       Нарцисса тихо замурлыкала, наклоняя голову — с улыбкой, которая была опаснее любого проклятия, потому что лишала мужчин всякой воли, оставляя лишь одно желание — заслужить её вновь.       Люциус знал это по себе.       Нарцисса чуть опустилась, позволяя воде смыть последние следы клубники, затем выпрямилась во весь рост.       — Будь любезен, помоги мне выйти, дорогой — приказала она, протягивая ему руку, всё ещё покрытую пеной.       Люциус поднялся с быстротой человека, на десятки лет моложе, и подал ей руку, помогая выбраться из ванны.       Он молча наблюдал, как она выходит, одним движением пальцев высушивая кожу, и, не оглядываясь, направляется в гардеробную. Он следовал за ней почти вплотную, не в силах отвести взгляд — будто мог упустить хотя бы мгновение. Ему хотелось как можно дольше любоваться женой, пока она, скользя по комнате, подошла к одному из многочисленных гардеробов, распахнула дверцы и сняла с вешалки лёгкую накидку из бледного тюля, позволив ткани мягко скользнуть по плечам.       Материя тихо шелестела по коже — тонкая, почти невесомая. И Люциус с внезапной остротой осознал, что под ней нет ничего.       Чувственность — удел мужчины, но… нужно было быть слепым, чтобы не уловить сигналы, которые она ему подавала.       И всё же…       — Не думай, что я не понимаю, что ты делаешь, любовь моя, — произнёс он.       Она бросила на него резкий, вопросительный взгляд через плечо.       — Понятия не имею, о чём ты, — цокнула она, но лёгкий изгиб брови её выдал.       Люциус улыбнулся, сокращая расстояние между ними, когда она повернулась к нему лицом. Его рука поднялась, пальцы мягко легли под её подбородок, заставляя поднять его выше, пока её серебристые глаза не встретились с его.       — Я прекрасно понимаю, — тихо сказал он. — Ты пытаешься отвлечь меня от того, что я был прав. И что я… — он наклонился чуть ближе и, решив, что она в достаточно хорошем настроении, шепнул с явным самодовольством: — я же говорил.       Её взгляд опасно сузился, но к палочке она не потянулась.       — Всё? Ты доволен?       — Да, — решил Люциус и закрепил победу лёгким, почти невесомым поцелуем в её губы.       Этого хватило, чтобы она тихо вздохнула, на мгновение теряя самообладание, когда её тонкие руки поднялись и легли ему на плечи.       — Полагаю, можно прекратить этот спектакль, — протянула она. — Тогда я скажу эльфам готовить ужин. Раз уж наши планы на вечер изменились и нет нужды обводить мужа вокруг пальца.       — Даже не думай, — его рука соскользнула с её подбородка на изгиб талии, будто не давая ей ускользнуть. И, несмотря на попытку сохранить ровный тон, в голосе прозвучала не столько команда, сколько просьба. — Такой вечер требует праздника. Шампанского… в спальне.       — Пожалуй, можно уговорить меня немного пролить его, — с лёгкой насмешкой ответила она. — Тем более, если это сделает визит твоей матери на день рождения Драко куда приятнее. Она так ждала знакомства с мисс Грейнджер с тех пор, как я впервые упомянула в письме, что он за ней ухаживает.       И разве мог он терять ещё хоть мгновение, услышав подобное?       Решительно он подхватил её на руки, перекинув через плечо так, что её удивлённый вскрик тут же перешёл в лёгкий, почти девичий смех.       — Люциус! Ты невыносим! Нам уже не двадцать! Немедленно поставь меня на место!       — Об этом мне ежедневно напоминают колени, — фыркнул он, шлёпнув её по округлости бедра, за что тут же получил ответный шлепок по спине. Это лишь побудило его повторить — судя по её смеху, не без удовольствия с её стороны. Он всё-таки знал свою жену лучше всех.       Тем не менее, он был предельно осторожен, перенося её в спальню, и уложил на кровать с той внимательностью и благоговением, которых она заслуживала, так что она опустилась на шёлковые простыни почти невесомо.       Нарцисса приподнялась, даже не поправляя бретель, позволив ей соскользнуть с плеча.       — Ты ведь понимаешь, что подобное поведение только поощряет меня дразнить тебя ещё сильнее?       — На это и рассчитываю, — спокойно отозвался Люциус, отступая на шаг, чтобы выпрямиться во весь рост.       Но не удержался — быстрым движением поддел край её платья, слишком стремительно, чтобы она успела его одёрнуть. Он усмехнулся в ответ на её укоризненное:       — Люциус!       И, не теряя времени, снял галстук. За ним последовали пиджак и жилет, после чего он начал расстёгивать рубашку под внимательным взглядом жены. Ткань соскользнула с плеч, затем он расстегнул ремень, избавился от обуви, снял носки…       И замер, глядя на побитые пальцы ног.       — Что с тобой произошло? — Нарцисса проследила за его взглядом, нахмурившись. — Люциус, ты ведь не подрался с Джиневрой Уизли, как когда-то с её отцом?       В её голосе смешались тревога и недоверие.       — Разумеется, нет! Это результат её попыток захлопнуть дверь у меня перед носом. Многократных, — он отмахнулся и шагнул ближе, мягко укладывая жену обратно на постель. — Впрочем, день прошёл весьма приятно. Мы договорились снова встретиться за чаем. Она вполне… терпима. И её сын ко мне весьма расположен. Светлый мальчик.       Глаза Нарциссы опасно сузились.       — Нет.       — Прошу прощения? — он моргнул, уже раздражённый.       — Я знаю этот взгляд, Люциус Малфой, — спокойно сказала она, положив прохладные пальцы ему на грудь, будто удерживая на расстоянии. — У тебя приступ умиления младенцами. А мы слишком взрослые для ещё одного ребёнка. И, если ты помнишь, мы договорились: один ребёнок — и точка.       — Я… — Люциус замолчал и с внезапной ясностью понял, что она права.       Снова.       — Впрочем… строго говоря, мы всё ещё могли бы…       — Нет, — она улыбнулась, проводя ладонью по его щеке, коснувшись губ, прежде чем он успел возразить. — Придётся подождать внуков, любовь моя.       Он тихо вздохнул, опуская голову ей на плечо.       — Если ты уверена…       — Уверена.       Жаль.       Вид маленького Джеймса пробудил в нём почти болезненное желание снова пережить отцовство. Но если жена настаивает…       — Хорошо. Значит, внуки.       Он был почти уверен, что ждать придётся недолго.       Нарцисса тихо рассмеялась, с предельной нежностью проводя большим пальцем по его скуле.       — Я очень тебя люблю, Люциус. Какой же ты нелепый.       — И я тебя люблю, моя дорогая. Какая же ты упрямая, — ответил он шёпотом, мягко прислоняясь лбом к её лбу, позволяя теплу её слов осесть внутри.       — Даже если я так тебя извожу? — спросила она.       Он тихо усмехнулся.       — Именно поэтому, — Люциус чуть отстранился, встречаясь с её спокойным, тёплым взглядом. — Хотя с годами ты стала куда мягче…       — Мягче? — переспросила она с лёгким недоверием, но улыбка, играющая на её безупречных губах, выдала её.       Он негромко хмыкнул и коснулся её виска самым лёгким поцелуем.       — Безусловно. Учитывая, какие слова и туфли летели мне в голову, когда я за тобой ухаживал.       — Помню. И помню, что я промахнулась. А ведь так хотела попасть тебе прямо в лицо, — вздохнула она, тихо смеясь. — Интересно, все ли мужчины из рода Малфоев так… очаровываются ведьмами, которые их терпеть не могут после нанесённых оскорблений. Может, семейная традиция…       — Будем надеяться, что будущие поколения это обойдёт стороной. Даже Малфой способен выдержать лишь определённое количество отказов, — заметил он.       Хотя, конечно, победа от этого становилась только слаще.       Но всё же лучше не рисковать продолжением рода из-за чрезмерно самоуверенного наследника, который умудрится нарваться на направленную палочку, вслух заявив выдающейся ведьме, что и не подумал бы на ней жениться. Или же будет жаловаться друзьям, когда она откажет ему с вежливой улыбкой и сочувственным заверением, что рано или поздно он найдёт ту, кто согласится.       Тем не менее, в его случае — и в случае Драко — всё сложилось удачно.       И всё обязательно будет хорошо.       Особенно теперь, когда все недоразумения устранены.       Верно?       Верно.