О песнях.

Финдарато провёл рукой по камню с изгибом. Он даже задержал дыхание за секунду, чувствуя волну камня под пальцами. Маленькое зубрило само скользнуло ему в руку. Финрод сел у ног статуи и стал тихонько постукивать по приставленому зубрилу молотком. Удар был выверен - ни сильнее и не слабее, чем нужно. Только пыль осталась от ненужного кусочка камня. Каменные ноги статуи были босы, а извивающийся край каменной одежды приподнят. Тихий щелчок двери не смог нарушить сосредоточения Финдарато. Казалось, даже если крыша будет рушиться на него, он не обратиться на это внимание. Лишь аккуратно отодвинет после обломки, чтобы они не мешали работе. Финрод провёл кусочком ткани по ногам статуи, вытирая их от каменной пыли. – Прошу прощения, мастер Артафиндэ. Я не помешал вашей работе? Финдарато всё же выпрямился и оглянулся. Диор прикрыл за собой дверь. – Ничуть, прошу, входи. – улыбнулся Артафиндэ чуть мечтательно. Он поднялся, вздымая под собой тучку каменной пыли. Он сам был весь бел - в особенности же кожаный фартук на нём. – Продолжайте свою работу, я не хотел бы прерывать вас. – сказал Диор. – лишь немного о поговорить. Финрод улыбнулся ему и снова сел у низа статуи. – Кто это, чьих одежд складки вот-вот затрепещут на ветру? – спросил Диор. – Одна из прекрасных дев Валинора. – ответил Финдарато тихо. – после вырежу я ракушки у её ног. Диор сидел, оглядывая фигуру. – Но кто же именно из всех красавиц того края? Финдарато поднял голову и посмотрел снизу вверх на женщину. – Моя милая матушка. – ответил он. – До сих пор она ходит по берегам Амана. И замолчал, опустив голову. – Если бы я умел ваять, то тоже вырезал бы мою мать первее всех! – воскликнул Диор. Артафиндэ улыбнулся ободряюще. – Сомневаюсь, что кто-то из живущих сможет воплотить красу твоей матери в камне. – покачал головой Эльда. – но, быть может, у тебя получится? Неужели ты бы хотел уметь? – обернулся с интересом Финрод. – Быть может, когда-нибудь… – задумался Диор. – но не сейчас. Сейчас ведь война. – Мы с тобой не доживём до конца войны. – вздохнул Финдарато. – но и во время нее нельзя забывать о прекрасных сторонах мира. Видя вокруг только кровь ожесточишься и позабудешь красоту, за которую боролся. – Это правда. – кивнул Диор. – но первее всего оружие, чтобы защитить это искусство, за свободу которого мы воюем, разве не так? Финдарато покачал головой. – Ты меня не понял, Диор. Нельзя сказать, что первее и важнее: оружие или красота. Ведь оружее без красоты бесполезно, иначе… Зачем оно? А искусство без оружия может и погибнуть. – И впрямь. – подтвердил Диор. – по-другому я понял ваши слова сначала. Но в моей голове иная мысль. Ведь и искусство может быть оружием. Бывает такое, что оба эти понятия сливаются в одно. Артафиндэ улыбнулся, слушая, куда поворачивает мысль юноши. Он взялся на очередной инструмент. – Бывает. Мне в голову приходит исскуство Энтулиона. Он работает над оружием с такой любовью, что оно становится искусством, самого себя защищающим. Диор покачал головой. – В моём разуме было другое… – Что же? – Песни, Артафиндэ. – Песни… – улыбнулся Эльда. – они передают то, что ты вложишь в них. Они и впрямь могут помочь поднять боевой дух бойцов… – Нет, я говорил не об этом! – перебил его Диор. – мне думалось о песнях, что сами по себе валят с ног воинов и обращают слуг Врага в бегство. О песнях силы. Финдарато выпрямился. Несколько секунд он молчал, тёмная прекрасным лицом. – Не всегда. – ответил он коротко. – Но не “никогда”. – возразил юноша. – они - оружие, которое всегда при воине. Самое надёжное. – Бывает, что подводят… и они… – положил Финрод руки на колени. – Как и любое оружие, Артафиндэ! – воскликнул Диор. – но взгляните: проиграла однажды ваша песня (не оттого ли вы так задумались и опечалились сейчас?), но тот, кто выиграл - сейчас ваш друг. Думается мне, во многом эта песня способствовала сей перемене. Финрод поднял голову, внимательно глядя на Диора снизу вверх. – Быть может. Диор помолчал, ожидая не скажет ли ещё что-либо его родственник. И проговорил: – Признаться честно, я не столь хороший воин, как мой отец. Но мне бы хотелось способствовать победе и защищать свой край. – сказал осторожно и тихо Диор. – и хотелось бы делать врагов друзьями с помощью песен. И… если бы позволили вы учиться у вас этому искусству? Быть может… – и умолк. Артафиндэ молчал, глядя на Диора задумчиво. – Отчего бы тебе не прийти за этим к матушке? – Увы, она так занята, что я не желаю отвлекать её. – Уверен, – улыбнулся Артафиндэ. – для сына она всегда найдёт время. – И всë же мне бы не хотелось ходить к ней… – протянул Диор. – Неужели есть иная причина? – поднял брови Артафиндэ. Диор вздохнул. – Не хочется… не желаю и всë. Уверен, вам знакомы причуды юности. – улыбнулся он Финроду так, словно только они вдвоём состояли в неком тайном обществе и потому понимали друг друга. Нет, Финрод на такую уловку бы не поддался. Артафиндэ усмехнулся и в глазах его зажёгся озорной огонёк. – Хочешь, попрошу помочь тебе Энтулиона? Он хорош в песнях… – Не надо. – поспешно перебил его Диор. – Почему? – будто бы расстроился Артафиндэ. – Оттого, ну… – и вдруг потупился. – он же майя. – поспешно закончил Диор. Артафиндэ вздохнул. – Ты потерпел неудачу с Энтулионом и решил попытать счастье со мной? Диор вскочил со стула. – Вы у меня в долгу, Артафиндэ, вы сами сказали! Чего стоит тогда ваше слово? Диор ещё никогда не видел, чтобы взгляд эльфа так быстро и так кардинально менялся. Тихий, спокойный голос Финрода сейчас казался ему громче любого крика: – Мое слово стоит достаточно, сын Берена. – выговорил Артафиндэ. Диор медленно опустился обратно. – Прошу прощения, Артафиндэ, я забылся. Финрод вздохнул. – Скажи, почему мать не желает учить тебя? – спросил он. – Она считает, я слишком молод! Артафиндэ посмотрел на юношу. – И достаточно избалован к тому же. – заметил он. – а возмущение в твоём голосе лишь подтверждает это. Диор сжал зубы и замолчал. Финрод продолжал: – Как думаешь, отчего именно песням силы не учат в юности? – Я не знаю, Артафиндэ. – ответил Диор, стараясь сделать свой голос спокойным и не обижаться на наводящие вопросы Финрода, казавшиеся ему слегка унизительными. Артафиндэ помолчал. – Когда я боролся на песнях Сауроном… – сказал он, и Диор стал глядеть на Финрода внимательнее. – то пел о прекрасном Валиноре. О птичьих трелях и сверкающих ручьях, о мире и любви, царящих там. О том, как процветали в нём эльдар. Ведь этот край безупречен… что может ответить на безупречность и безукоризненность слуга тьмы? Что может он ответить на свет первозданный? – взгляд Финрода ушёл в пустоту. – Не говорил тебе отец? Диор покачал головой. – Попробуй подумать. – попросил Финрод. Диор помолчал. – Я… я правда не знаю. – Любой поединок - спор, а в споре нужны аргументы. – постарался подсказать Финрод. – что мог он возразить? Ведь иначе надежда Бессмертного края просто сломит его. – Об Ангбанде?... – предположил Диор неуверенно. – Ну, – улыбнулся Финрод. – если ты скажешь мне “в моём доме царит порядок” И я отвечу с гордостью “а в моём нет”, то ты не сильно расстроишься. – Артафиндэ, довольно говорить со мной таким поучительным тоном! – Не ты ли просил учить тебя, Диор? – озорно улыбнулся Финрод. – Но не поучать! – воскликнул Диор. – Что ж, – сказал Финрод задумчиво. – тогда я, пожалуй, продолжу работу. – он взялся за молоток, перебираясь поближе к каменной статуи и замолкая. – Простите меня, Артафиндэ, продолжайте, пожалуйста. – спохватился Диор. Финдарато остановился. – Что же можно ответить на безупречность, Диор? – Да не знаю я! – воскликнул Адан, всплеснув руками. Финрод покачал головой. – Он обратился к тому, что знал тогда лучше всего - к жестокости. И нашёл эту жестокость в других, в нас. Припомнил, какую рану нанесли эльфы благословенному краю. Меня сгубила… эта вина. – Артафиндэ замолчал. Он вдруг понял, что никак не может продолжить, а стук сердца в ушах закрыл от него внешние звуки… – я не знал себя достаточно, Диор. – выговорил он. Ну же сердце, успокой бешеный ритм! Финрод приложил руку к виску. – даже прожив сотни лет я не узнал закоулки собственной души. Диор неслышно опустился рядом с Финродом на пол. По его виду было ясно - он готовился подхватить Финдарато, если тому, внезапно сильно побледневшему, это понадобится. Но эльф держался сам, успокаивая дыхание. – Так скажи мне, как можно пустить петь того, кто не прожил и двадцати лет! - воскликнул он - Кто не просто не знает себя, а даже не знает столь обыденной вещи, как выбор любимого дела в жизни? – повернулся Артафиндэ к Диору. – о чем ты споешь врагу? Или даже не врагу, а просто, тренируясь. О красоте своего края? Края, который ты не обошёл и пятидесяти раз, хоть живёшь здесь всю жизнь. О красоте мира? А знаешь ли ты мир? О любви? Диор! Знаешь ли ты любовь! Единицы из нас не знают её достаточно, чтобы петь… у тебя, Диор, есть лишь учёба, беззаботность, да родительская любовь. Не обижайся, уйми гордость, в этом нет ни вины, ни стыда, всего лишь возраст. Но даже три эти вещи ты знаешь однобоко! Ты не учил, не знаешь тяжести обязанностей, ты не любил своих детей… ну же, Диор, о чем ты будешь петь? Вопрос повис в тишине. Диор сидел молча и грустно. И вдруг скривил губы: – Значит, я бездарность, которая о мире и представления не имеет?! – со злым сарказмом воскликнул он. – Скажи, отчего ты злишься? – тихо попросил Финрод. – Оттого, что я пришёл за помощью, к вы меня оскорбили! – взвился он на ноги. – Диор, я не враг тебе, не нужно бороться со мной. – ответил Финрод. – ты злишься и впрямь оттого, что считаешь, я оскорбил тебя? Правда? То что я сказал было оскорблением? Тогда я принесу извинения. Но разве это умерит твою злость? Диор несколько секунд глядел на Финрода сверху вниз. – Если я скажу, что ты нимало не смыслишь в ваянии - ты не обидишься. Только решишь, что стоило бы научиться. Но Диор! Ты даже не понимаешь, отчего так зол. Как можно говорить о борьбе на песнях, где весь запутанный клубок души предстаёт перед врагом, который с радостью обрежет пару нитей, когда сам не знаешь, отчего подрагивает та или иная струна. Финрод поднял глаза. – Слишком юный певец не может спеть ни о мире, ни о себе. А хуже всего то, что он не знает самого себя. Вот что пыталась донести тебе Лютиен говоря, что у тебя нет опыта. Обижаться на это глупо.