The Price of the Union

      

Глава 3

Цена Союза

            Хистория часто думала о матери. К чёрту эти мысли, но они лезли в голову. Была ли эта женщина в том же положении, что и она сама сейчас? Или ей повезло больше? Получила свой кусок «любви», когда клан ещё не гнил от Чумы, когда богатство и сила были не пустым звуком? Или она просто закрыла глаза, проглотила свою долю и покорно расставила ноги за «союз» ради клана, который ей, возможно, был так же чужд, как сейчас Хистории этот Хальдор, Сын Ульфов?             Чувствовала ли она эту холодную, липкую брезгливость, что сейчас жгла Хисторию изнутри? Или её просто научили притворяться, надевать маску, как это умела любая приличная княжна? К чёрту. Хистории плевать на её «любовь» или «долг». Она тоже была всего лишь сосудом? Для наследников? Для сделок? А потом? Засохла, как цветок на морозе, увяла в стенах, которые её же муж и превратил в тюрьму?             Северные Земли. Место, где каждый вдох — вызов, каждая зима — битва за существование. Здесь выживают лишь те, кто крепче камня и злее волка. А те, кто ослаб, ждёт своей очереди стать кормом для мороза или чего похуже. Эйкенгард, будь он проклят, — не просто крепость, а Защитный Двор Дубов (от «eik» — дуб и «gård» — двор/ферма/поселение в скандинавских языках), вгрызшийся в горы, среди фьордов. Он был домом, единственным прибежищем, сердцем Клана Чёрных Скал. Здесь, среди холодных скал, клан держал власть. Но теперь даже этот хребет трещал. Сила? Она иссякла, как вода в ручье. Мудрость Ярла Райсса, что стара, как сами эти горы, уже не могла закрыть бреши, которые Чума Ледяных Душ проедала в рядах. Их было слишком мало. Казна пустовала. Эйкенгард, что веками был опорой, теперь сам нуждался в опоре. Вот почему они искали, на чёрта ли, союза.             Три столпа держали этот Север, три клана, что точили друг друга. Геополитическая структура Северных территорий традиционно определяется сосуществованием и антагонизмом трёх доминирующих клановых образований. Исторически эти кланы находились в состоянии перманентной конфронтации, формируя сложную систему баланса сил. Однако текущее распространение летальной эпидемии, условно именуемой «ползущей смертью», вынуждает эти фракции к переоценке прежних стратегий и потенциальному формированию временных альянсов для коллективного выживания.             Клан Чёрных Скал исторически известен своей исключительной воинской доблестью и стойкостью. Их традиционная тактика основывалась на ведении изнурительных боевых действий до полного истощения противника. В настоящий момент клан переживает беспрецедентный внутренний кризис: эпидемия вызывает значительные демографические потери, особенно среди основного воинского состава. Это истощение внутренних ресурсов, ранее направленных на внешние конфликты, вынуждает клан, вопреки своей горделивой автономии, активно искать внешней поддержки или союзов.             Клан Железных Волков выделяется среди прочих своей значительной экономической мощью, аккумулированной через обширные торговые сети. В отличие от других, их социальная структура и стратегии выживания ориентированы преимущественно на коммерцию и финансовое благополучие, а не на прямую военную конфронтацию. Их типичная реакция на внешние угрозы, включая текущую эпидемию, заключается в использовании финансовых ресурсов для откупа или привлечения наёмных сил.             Клан Белых Клыков, происходящий с восточных границ региона, характеризуется специфическим культурным и боевым профилем. Дикари с востока, настоящие звери. Их военная эффективность основывается на высокоагрессивных и скоростных атаках, часто описываемых как проявления боевого безумия, что делает их крайне опасными в прямом столкновении. Однако их репутация крайне непредсказуемых союзников, а также задокументированные случаи оппортунистического предательства или агрессии, совершённые по немотивированным или произвольным причинам, препятствуют формированию долгосрочных и стабильных коалиций. Их ненадёжность представляет существенный риск для любых совместных предприятий.             В этот чёртов день, когда морозный ветер гнал по ущельям, словно сам Фенрир рвал цепи, над Эйкенгардом проревел рог. Долгий, раскатистый, он прорезал серое небо, возвещая о прибытии. Спустя мгновение над обрывом показались первые, увенчанные драконьими головами ладьи, а за ними — целая флотилия, что несла на своих парусах символы клана Железных Волков: три золотых волка, бегущих по чёрному полю.             Большой Зал Эйкенгарда был набит до отказа. Ярл Райсс, руководитель Клана Чёрных Скал, занимал своё место на троне, сделанном из тёмного дерева и обработанного камня. Выражение его лица оставалось неизменным. Слева от него, в кресле, которое было проще, но имело украшения, сидела Хистория.             На Хистории было плотное платье, украшенное золотом. Это платье должно было скрыть её телосложение. Однако оно не могло скрыть её напряжённое состояние, которое появилось у неё после того, как она вышла из оружейной комнаты.             Двери Зала распахнулись с грохотом, впуская морозный ветер и посольство Железных Волков. Впереди шёл он — Хальдор Ледяной Кулак, Сын Ульфов, сам потенциальный жених. Высокий, крепкий, с косой русых волос, заплетённой в серебряные кольца, и бородой, что ниспадала водопадом. На нём были богатые меха, расшитые золотом, и тяжёлые золотые цепи сверкали на мощной груди. Ноздри его широкого носа чуть подрагивали, а глаза… глаза были холодны, как льды дальнего Севера, но в них не было той дикой искры, что Хистория видела у Райнера. Это был взгляд владельца, взгляд человека, оценивающего ценное имущество.             — Ярл Райсс, владыка Чёрных Скал! — Голос Хальдора был глубоким и раскатистым, словно гром, предвещающий грозу. — Мы, сыны Ульфов, пришли к вам с миром и предложением, что укрепит нас всех в эти тёмные времена.             Ярл Райсс поднял руку в приветствии.             — Добро пожаловать, Хальдор, Сын Ульфов. Путь ваш был долог, а вести, что вы принесли, мы готовы слушать.             Хальдор шагнул ближе, его взгляд скользнул по Хистории, задержавшись на ней чуть дольше, чем того требовал этикет, и его губы изогнулись в подобии улыбки.             — Наш Ярл Ульф, отец мой, видит, как Чума Ледяных Душ ползет по землям, и как тают ваши силы. Наши сундуки полны золота, наши корабли рассекают моря, но мечи наши не могут рубить мороз так, как ваши. А ваши руки сильны, Ярл, но пустота в вашей казне делает их слабее. Мы предлагаем союз. Кровь с кровью, золото за щиты. Да повенчается сила наша с вашей мудростью и храбростью.             Хистория почувствовала, как ей становится дурно. Эти слова были не о союзе народов. Они были о ней. Она была золотом Железных Волков, обёрнутым в силу Чëрных Скал. Хальдор снова посмотрел на неё. Он видел в ней продолжение своего рода, залог могущества, но не женщину. И это было хуже, чем ярость Райнера, ибо в этом взгляде не было ничего личного, лишь расчёт.             — Кровь с кровью, говоришь... — Ярл Райсс повторил слова Хальдора. — Сила ваша, мудрость наша... А где же в этой формуле сердце, Хальдор, Сын Ульфов?             Хистория почувствовала, как внутри всё сжимается.             Сердце? Моё сердце — лишь разменная монета на их чёртовом рынке.             Хальдор не дрогнул. Его губы растянулись в хищной усмешке.             — Сердце — это верность, ярл. А верность скрепляется кровью, и золотом, что наполняет наши сундуки. Девушка из вашего рода будет гордостью моего очага. Она принесёт вам покой.             Покой. Хистория едва сдержала едкий смешок. Он предлагал ей клетку, обмотанную лентами «покоя» и «союза».             Ты принесёшь мне клетку, волк, а я принесу тебе клыки.             Она сжала кулаки, ногти впились в ладони.             Ярл Райсс медленно кивнул.             Хальдор опустился на колено первым, а вслед за ним все остальные, кто прибыл. Смотря на него сверху-вниз со своего трона, блондинка не почувствовала ни капли почтения. Показуха. Он гнул колено перед Ярлом, перед традицией, но уж точно не перед ней. Она видела лишь макушку, склоненную в формальном жесте. Что ж, сделка будет кровавой. Её взгляд задержался на его волосах, где, если бы она имела право голоса, уже торчал бы её топор.             — Покой — ценная вещь, Хальдор. Особенно в эти времена. — Он бросил короткий взгляд на Хисторию, в его глазах промелькнуло что-то неуловимое, прежде чем он снова сосредоточился на Хальдоре. — Однако… такого рода союз требует глубокого обдумывания. И не только от меня. Ваши слова весомы, сын Ульфов. Мы обсудим их. Завтра. А сегодня — пир. Ваш путь был долог, силы надо пополнить.             Заявление Ярла Райсса было встречено одобрительным гулом. Воины Железных Волков и Чёрных Скал, словно единым порывом, согласились с решением. Тактика или уважение к древнему обычаю? Неважно. Сегодня мечи останутся в ножнах, а чаши будут полны. Снова взревели трубы, их бронзовый голос разорвал плотный воздух зала, смешиваясь с раскатистыми возгласами викингов.             Хистория почувствовала, как её легкие сдавливает невидимая хватка, а кровь стучит в висках, вторя барабанной дроби, что, казалось, исходила изнутри. Клаустрофобия, тугим узлом стягивающая её грудь, усиливалась с каждым новым, ликующим криком. Она была в центре их мира, их политики, их жестокого торга. Золото. Защита. Кровь. Слова крутились в голове, обжигая.             Она сидела абсолютно прямо, осанка выдавала вековую гордость рода Чёрных Скал, что никогда не склоняла головы перед кем бы то ни было. Её взгляд скользнул по Хальдору, задержался на Ярле Райссе, а затем пробежал по толпе воинов. Хальдор, Сын Ульфов, лишь слегка кивнул. Отсрочка. Не провал. Его взгляд, цепкий и оценивающий, снова вернулся к Хистории. Он видел в ней продолжение своего рода, что укрепит его позиции. Вокруг неё засуетились слуги, таща в зал огромные блюда с жареным мясом, меха и бочонки с медом. Пир начинался. А вместе с ним, для Хистории, начинался отсчёт. Часы, которые могли привести её к клетке. Или к свободе, добытой любой ценой.             Зал Ярла Райсса показывал мощь. Огромные, чёрные от копоти дубовые балки переплетались высоко над головой, образуя сводчатый потолок. Резные узоры — сплетения змей, руны силы, изображения древних богов — проступали сквозь сажу. Они были молчаливыми свидетелями пиров, кровавых клятв, судьбоносных решений. Сквозь дымовое отверстие в центре свода пробивался слабый свет. Он смешивался с золотистым мерцанием десятков факелов, отбрасывающих танцующие тени на стены. Стены украшали потемневшие гобелены с битвами и охотами, а также черепа поверженных врагов.             Пол, выложенный крупным булыжником, был усыпан свежими травами и соломой. Поверх него лежали шкуры медведей и волков. Шкуры гасили шаги и звуки, но не заглушали гомон сотни глоток. Массивные, неотёсанные столы из цельных стволов дуба, шириной в два щита, тянулись через весь зал. Столы ломились под тяжестью еды.             Над деревянными тарелками дымились целые жареные быки и вепри. Их шкуры потрескивали, мясо истекало соком. Рядом громоздились горы копчёной рыбы — лосося и трески, — огромные караваи чёрного хлеба, испечённые на камнях, и куски твёрдого сыра, пахнущие горными травами. Бочонки с крепким элем и мёдом стояли прямо на столах. Слуги постоянно наполняли деревянные кружки и рога. Жидкость переходила из рук в руки, щедро разливаясь по бородатым подбородкам. Запах жареного мяса, дыма, пота и хмеля… Он наполнял каждый уголок зала.             Воины Чёрных Скал носили одежду под стать суровым землям. Основа — туники из плотной, некрашеной шерсти, чаще тёмно-серые, коричневые или глубоко-багровые. Они плотно облегали широкие плечи. Поверх надевались жилеты из выделанной медвежьей или волчьей шкуры, ворс которой цеплялся по краям, или толстые кожаные доспехи, расшитые бронзовыми или железными заклёпками. На поясах висели тяжёлые боевые топоры и кинжалы в простых, но прочных ножнах. Высокие сапоги из грубой кожи были прошиты толстыми нитками. Женщины, как Хистория, также выбирали практичные, многослойные платья из тяжёлых шерстяных тканей глубоких, приглушённых оттенков — мшисто-зелëного, синего, цвета воронова крыла. Их украшала лишь скудная, геометрическая вышивка по вороту и подолу.             Пир гремел, но для неё он был лишь прологом к войне, которую она собиралась вести.             Райнер появился не сразу. Как всегда, наверное, занят своими очень важными делами, думала девушка, пока его фигура не оказалась рядом по её правую руку. Она не имела права поднимать на него взгляда, но чувствовала его присутствие — тяжёлое, наглое, полное невысказанного превосходства, которое она ненавидела каждой фиброй своего существа. Даже сквозь шум и гам пира, она ощущала его дыхание, слышала, как он устраивается на своем месте.             Опоздал, как всегда.             Она не повернула головы, держа взгляд прямо, но каждая её клетка кричала презрением.             У всех вас одна и та же глупая болезнь.             То, что произошло тогда, в конюшне, наседало на плечи. Она дёрнула плечом, словно стряхивая невидимую грязь, видя, как музыканты играют на своих грубых лютнях и рогах. Мелодия была навязчивой, хмельной. Она заставляла забыть о проблемах, но Хистория не хотела забывать. Она хотела помнить. Помнить каждое унижение, каждое прикосновение, которое было не по её воле. Пусть эта память станет её огнём. Пусть она сожжёт всё, что её окружает. Она крепче сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в кожу. Боль была острой, но она приветствовала её, пока музыка наполняла воздух до потолков.             Вокруг столов поднимался шум. Воины смеялись, стучали рогами о дерево. Слуги всё также носили мясо, эль. Рассказывали истории битв, хвастались добычей. Некоторые уже спали прямо на полу, укрывшись шкурами. Никто не обращал внимания на Хисторию, сидящую на троне рядом с Ярлом. Её присутствие было привычным.             Девушка сидела прямо, наблюдая за этим балаганом. Прошло много времени. Музыканты сменили мелодию. Громкие, отрывистые аккорды сменились медленными, тягучими звуками. Музыка для танца. Глаза Хистории сузились.             Хальдор поднялся со своего места. Его взгляд сразу нашёл её. Он подошёл к трону. Без лишних слов, с кошачьей улыбкой, он протянул ей руку, приглашая на танец. Вокруг другие пары начали вставать, мужчины вели женщин в центр зала. Хальдор ждал. Он не спрашивал. Блондинка, взглянув на отца и видя его одобрительный кивок, проглотила свою гордыню. Медленно, с едва заметным движением, Хистория поднялась с трона. Она вложила свою руку в его, почувствовав крепкий, уверенный хват. Музыка тянулась, заполняя зал. Другие пары уже кружились, их смех смешивался с мелодией. Княжна позволила мужчине повести себя в центр зала. Его движения были точными, уверенными. Правая рука легла на её талию. Пальцы мягко скользили по ткани платья. Он притянул её чуть ближе. Его взгляд не отрывался от её лица. Кошачья улыбка играла на его губах, а взгляд оставался холодным, пристальным. Он изучал её. Каждый поворот, каждый шаг, каждое его прикосновение вело её в танце.             Его рука скользнула вверх, лёгкие прикосновения коснулись изгиба спины. Он подтянул её ближе — рука оставалась мягкой.             Пальцы опустились на бедро. При каждом повороте руки Хальдора повторяли плавный ритм, его прикосновения следовали за движением, слегка скользили, не задерживаясь надолго.             Когда он наклонил Хисторию назад, пальцы обвили талию, при этом касались бережно, едва ощутимо. При каждом шаге рука мягко поддерживала, направляла, но не сжимала.             При смене направления движения ладони меняли положение, но всегда сохраняли лёгкость. Он, сжав женскую талию, внезапно поднял княжну в воздух, повторяя движения прочих пар на этом странном сборище. Её волосы взметнулись, блеща золотом. И как только он опустил её обратно на пол, рука сразу же скользнула обратно, удерживая опору. Шаги продолжались неспешно, рука направляла, сохраняя лёгкость.             — Румянец более естественен твоему лицу, — мужское дыхание пробежалось по её лицу. Движения стали медленнее. Она держала одну руку у него на груди, а другую — на плече. И ведь действительно, от танцев её щеки запылали румянцем.             — Танец оживляет кровь, Хальдор, — произнесла Хистория. — Благодарна за Вашу внимательность.             Её взгляд, сам того не желая, метнулся к трону, где должен был стоять Райнер. Но его там уже не было. Пустота на том месте ощущалась неожиданно резко. Вопреки всему, она почувствовала лёгкое разочарование. Не то чтобы она желала его присутствия, но его отсутствие означало, что он снова сбежал, бросив её наедине с этим танцем, с этой сделкой, с этим волком. Ощущение, что её оставили одну, даже если это был Райнер, было неприятным.             Трусливый пёс.             Блондинка вернула взгляд на Хальдора. Если она должна была драться в одиночку, то так тому и быть.       

***

            В кузнице Чёрных Скал жар стоял такой, что кожа горела, даже если ты не стоял у горна. Медный запах крови, смешанный с едким дымом от горящего угля и раскалённого металла, витал в воздухе. Звон молота по наковальне отдавался гулким эхом, заглушая почти всё, кроме самого близкого разговора. Огромные тени плясали по каменным стенам, когда пламя горна вспыхивало ярче.             Имир, крепкая, жилистая женщина с лицом, побитым ветрами и шрамами, неторопливо правила зазубрины на своём боевом топоре. Она не верила в тонкости. Рядом, подпирая дверной косяк, стоял Бертольд. Высокий, молчаливый, он редко говорил, но глаза, казалось, видели больше, чем многие слышали. Он просто наблюдал за работой девушки. Взгляд был тяжёлым, задумчивым.             — Столько шума из-за нового петуха, — Имир усмехнулась, не поднимая головы от топора. — Пируют там, а мы здесь горбатимся, чтобы было чем этим петухам хвастаться.             Бертольд лишь кивнул. Он знал, что Имир имеет в виду Хальдора и его людей. И, конечно, предложение.             — Слышал, их Ярл Ульф хочет породниться? — продолжила Имир. — Наших девушек отдавать за их золото. Чума ползёт, а они думают, что брак остановит мороз? Глупость. Только крепкая рука и острый клинок остановят беду.             Бертольд переступил с ноги на ногу. Он не любил эти разговоры. Они всегда возвращались к одному.             — Чума... — начал Бертольд, его голос был низким и хриплым. — Говорят, это проклятие. Духи мертвых, ищущие тепла.             Имир фыркнула, закончив с топором и бросив его на деревянный верстак с глухим стуком.             — Проклятие? — она сплюнула на раскалённые угли. — Проклятие — это когда у тебя в руках нет меча, а в сундуках пусто. Это просто болезнь. Морозная гниль. Слабых она забирает первыми. Вот и всё. Никаких духов. Просто мы слишком мягки стали, чтобы противостоять ей. И союзы эти... Только ослабят нас. Доверяй только своей силе, Бертольд. Остальное — пыль.             Бертольд кивнул, соглашаясь с последними словами. Он не был столь категоричен. Союз, построенный на страхе и выгоде, не был крепким. А боль, которую он видел в глазах Райнера, когда тот наблюдал за Хисторией и Хальдором... Эта боль была сильнее, чем любой союз. Он знал, что Райнер ненавидел не только Хальдора, но и всё, что происходило. Ненависть к самому себе, к своей беспомощности.             — А Райнер? — Имир взглянула на Бертольда, её взгляд был проницательным. — Что-то он не сильно рад за свою...             Бертольд отвёл взгляд, уставившись в горн, где металл раскалился добела. Он не мог закончить предложение. Слова Имир попали в точку. Райнер не просто не рад. Он горел от внутренней злобы, которую скрывал под маской равнодушия. Это было видно по каждому напряжëнному мускулу, по тому, как он сжимал челюсти, когда Хальдор касался Хистории.             — Ему... не нравится, — глухо произнес Бертольд. — Он не верит в это.             — Никто из нас не верит, — отрезала Имир, поднимая другой клинок. — Но Ярл сказал, завтра будут решать. И что-то мне подсказывает, решение будет в пользу гостей. Золото всегда перевешивает честь, когда страх сильнее.             Звон молота снова заполнил кузницу. Тяжелый, монотонный звук предвещал нечто неизбежное. Бертольд, стоящий в дверном проёме, смотрел на далёкие огни пирующего зала, ощущая, как Чума, союзы и скрытая ненависть сплетаются в тугой узел, грозящий вот-вот лопнуть.             В этот момент свет из зала перекрыла широкая тень. Райнер. Он не шёл, а почти ввалился в кузницу, его шаги были тяжёлыми, а взгляд — мутным. От него веяло запахом хмеля, но больше всего — удушливой злобой, которую он, казалось, принёс с собой из пирующего зала, чтобы оставить здесь. Он не смотрел ни на Имир, ни на Бертольда, его глаза были прикованы к раскалённому металлу в горне, как будто он искал в этом жаре способ сжечь свою ярость. На его лице отсутствовала обычная маска равнодушия. Только неприкрытая злость стянула желваки на челюстях.             — Покой не для тебя, значит? — Имир взглянула на него. Она знала, что Райнер приходит сюда, когда ему нужно успокоить кипящую кровь.             Райнер лишь дёрнул головой, не оборачиваясь. Он остановился в центре кузницы, его широкие плечи почти касались стен. Мужчина просто стоял, сжав кулаки, на нём была та же дорогая, но сейчас помятая одежда, что и у всех знатных воинов Чёрных Скал.             — Их слова... — прохрипел он, не закончив фразы. — Пустые. Всё пустое.             Бертольд молчал, лишь бросил быстрый, сочувствующий взгляд на Имир. Он знал, что Райнер на грани. Что бы ни случилось в зале, его друга это доконало.             — Завтра утром всё и решат, — сказала Имир, откладывая напильник и беря новый клинок. — Ярл кивнул. Значит, быть свадьбе.             Райнер резко повернулся. Его глаза, обычно холодные и расчётливые, сейчас горели неприкрытой яростью. Он смотрел на брюнетку, но видел сквозь.             — Быть позору, — выплюнул он, его слова разнеслись по кузнице, заглушая звон молота. — Её продают. Как скот. И никто не скажет ни слова. Никто! А мы тут… точим железо. Какая разница, если оно будет служить им? Ей!             Вместо того чтобы уйти, Райнер рухнул на ближайшую скамью, что стояла у стены. Мужчина закрыл лицо руками. Его широкие плечи дрожали. В голове вспыхивали картины. Кровь Хальдора. Горячая, липкая, стекающая по его собственным рукам. Он представлял, как этот проклятый Ульфовский щенок падает. Хорошо, когда улыбка застывает в предсмертной гримасе. Ревность жгла его изнутри, выедая разум, словно кислота. Жгучее, животное чувство собственника, который видит, как его забирают.             Имир отложила свой клинок. Бертольд подошёл ближе, положив тяжёлую руку ему на плечо. Райнер не отреагировал.             — Что это изменит, Райнер? — Голос Имир стал тише. Почти нежен. — Ярость ничего не сделает.             Райнер убрал руки от лица. Его глаза были красными.             — Приказ? — он усмехнулся. — Ярл Райсс забыл, кому мы служим. Или он сам забыл, что он — Чёрная Скала, а не торговец на рынке. Чума не щадит никого. А мы собираемся отдать последнее, что у нас осталось — гордость.             — Гордость не спасет от голода, — отрезала Имир. — Золото Хальдора спасёт. Или Ярл так считает. Они обещают корабли с продовольствием, людей для борьбы с Чумой.             — Людей? — Райнер поднял голову. — За это мы отдадим нашу птичку? А что, если они привезут не людей, а больше заразы? Эти чужеземцы, их боги отличаются. Кто знает, что они притащат в наши земли? Эта Чума… Откуда им знать, как с ней бороться? Они там, где мороз не так силён.             Бертольд наконец заговорил.             — Слухи говорят, их земли тоже под угрозой. Потому они и ищут союза. Им нужна наша сила в бою. Наши воины. Они не так сильны в морозе, как мы. Им нужны бойцы.             — Значит, мы пушечное мясо? — Райнер снова усмехнулся. — Отдадим Хисторию, чтобы сражаться за чужих богов и чужую землю? И это называется союз? Мы теряем всё.             — Или получаем шанс, — возразила Имир. — Если Чума истинное проклятие, то неважно, сколько у нас мечей. Если болезнь — то нужен хлеб и свежие силы. Ярл выбирает этот путь. А мы… мы его воины.             — Воины, которые видят, как их Ярл ошибается, — пробормотал Райнер, снова опуская взгляд. — И не могут ничего сделать.             Не могут её защитить.             Дым от горна поднимался к сводам. Звон молота казался бесконечным.             — Ты в курсе, что звучишь, как предатель?             Райнер вскинул светлую бровь, губы горько растянулись в улыбке.             — А когда военные преступления были лишними?       

***

            Шум пирующего зала затихал за толстыми дубовыми дверьми. Ярл Род Райсс не остался до конца празднества. Он удалился в свои личные покои, где уже ждала Фрида — его давняя, преданная приближенная, что знала Хисторию с пелёнок. Пламя в очаге слабо потрескивало, отбрасывая бледные тени на резные столбы и тяжёлые гобелены, на которых были изображены генеалогические древа рода Райсс. Запах дорогого вина и воска витал в воздухе.             Род не стал садиться на свой резной стул. Он подошёл к окну, через которое была видна лишь кромешная темнота, лишь силуэты зубчатых гор на фоне такого же чёрного неба. Его широкие плечи казались тяжелее обычного. Годы правления в эпоху Чумы Ледяных Душ вытянули из него все силы.             — Фрида, — его голос хриплый. — Они довольны. Эти волки. Ульфовы сыны.             Фрида, седовласая женщина с глубокими, мудрыми глазами, кивнула. Она сидела у очага, тихо прядя нить.             — И наш Ярл тоже доволен.             Род резко отвернулся от окна. В его глазах, обычно холодных и отстранённых, вспыхнула боль. Он подошёл к небольшому столику, где стояла бутыль с крепким мёдом. Разлил себе в рог, выпил залпом.             — Доволен? — он горько усмехнулся. — Доволен тем, что продаю свою единственную дочь? Ты видела её лицо, Фрида? Каково ей там, танцевать с Хальдором? Она ненавидит его.             Фрида опустила веретено.             — Она ненавидит не только его, ярл. Она ненавидит свою судьбу. И, возможно, Вас. Но разве у Вас есть выбор?             Род ударил кулаком по столу. Не сильно, но с такой силой, что рог подпрыгнул.             — Нет! Нет никакого выбора! Чума ползет, Фрида! Она забирает наших воинов, наших детей. Зима не кончается. Урожаи гниют под льдом, рыбы нет. Наши сундуки пусты, а мечи, сколько их ни точи, не остановят мороз, что проникает в кости. Эти Ульфы... они богаты. У них корабли. Продовольствие. Они приведут своих людей.             — И заберут нашу Хисторию, — тихо закончила Фрида. — И её дар.             Род поднял на неё глаза. Тайна, которую он носил годами, была общей для них двоих.             — Её дар... — прошептал он. — Этот дар, который веками оберегали мои предки. Дар, что достался ей от её матери... От моей Лайлы. — В его голосе промелькнула такая глубокая скорбь, что Фрида почувствовала, как сжалось сердце. Он снова стал тем мужчиной, что потерял любимую женщину, а не суровым Ярлом. — Лайла ушла, Фрида. А Чума пришла. Сразу после. Как будто она была щитом, а я... я остался один, с этим знанием, с этим бременем. И с дочерью, которая является последней надеждой.             Он снова выпил, его взгляд стал жёстче.             — Я держал её на расстоянии не потому, что не люблю. А потому, что знаю, что её кровь — это приманка. Для внешних врагов, для тех древних, забытых сил, о которых молчат даже самые старые руны. Строгость. Контроль. Всё ради её защиты. Ради того, чтобы этот дар пережил её. Перешёл дальше.             Фрида встала, подошла к Роду. Положила свою сухую, морщинистую руку ему на плечо.             — Тяжкое бремя, ярл. Бремя знатной крови. Для некоторых это богатство и власть, для других — вечная жертва. Хистория несёт его сейчас. И Вы. Вы оба отдаёте часть себя, чтобы спасти то, что ещё можно спасти. Пусть её сердце сейчас полно горечи, но однажды она поймет, что это цена, которую платят те, кто рождён вести. Те, в чьих жилах течёт не просто кровь, а история целого народа.             Род Райсс молча кивнул. Он смотрел в пустоту, в свои собственные решения. Не тиран, но человек, загнанный в угол отчаянием, сжимал своё сердце, зная, что цена спасения клана оказалась выше, чем он когда-либо мог себе представить.             — Она скажет спасибо, — произнес Род. Он говорил сам с собой, а не с Фридой. — Когда Чума отступит, когда наши земли исцелятся, когда она сама поймёт, какой вес несёт в своей крови. Не сейчас. Сейчас она ненавидит меня. И это справедливо. Но придёт время. Она осознает, что выбора не было. Что я сделал то, что должен был. Ради её матери. Ради неё. Ради клана. И тогда... она простит. Возможно, даже поблагодарит.             Он поднял взгляд на Фриду. Отец хотел верить в эти слова. Должен был верить, чтобы не сломаться под тяжестью принятого решения.             Фрида медленно кивнула. Женщина не стала спорить, не стала утешать пустыми словами. Она знала Рода слишком хорошо.             — Возможно, ярл. Возможно. Но цена этого «спасибо» будет высокой. Для всех. И для Вас. И для Хистории. Но кровь рода Райсс всегда помнила о долге. Надеюсь, и в этом она найдёт свою силу.             Ярл Род Райсс закрыл глаза, представляя будущее, которое он так отчаянно пытался выковать для своего народа. Будущее, где Хистория, возможно, будет жива и свободна от Чумы, Ярл заплатил цену.       

***

            Кузница осталась позади, её жар и лязг молота не смогли сжечь или заглушить ярость Райнера. Он не мог просто так уйти, бросив её там. Слишком много жгло изнутри.             Он вернулся в пирующий зал, но не стал входить открыто. Скользнул в нишу у одной из колонн, где плотная тень отбрасывала забытый гобелен. Отсюда, скрытый от большинства глаз, он мог наблюдать. Зал всё ещё гудел, но уже с меньшим напором. Пьяные голоса, смех, музыка. И в центре этого балагана — она.             Хистория. Она стояла чуть поодаль от Хальдора, окружённая несколькими послами Железных Волков. Её голова была слегка склонена, губы изогнуты в лёгкой, почти незаметной улыбке. Она слушала, кивала, иногда отвечала короткими, учтивыми фразами. Она вела себя подобающе. Хуже любой открытой ярости.             Райнер видел фальшь в каждом её движении. В этой натянутой улыбке, в этих глазах, что должны были быть полны огня, а сейчас были холодны, как рассвет. Эта маска была ему слишком хорошо знакома. Он сам носил такую же. Носил годами. Маску верного слуги, непобедимого воина, человека, который подчиняется воле Ярла. А под ней… под ней кипела грязь. Грязь ненависти, лжи, отчаяния.             Видеть это на её лице, на лице Хистории, которую он, по его мнению, должен был защищать, заставляло стискивать зубы.             Она вынуждена. Вынуждена притворяться для этих ублюдков. А я... я стою здесь, прячусь в тени, как трус, и позволяю этому происходить.             Это было лицемерно. Его собственная роль в этой игре, молчание, бездействие били по лицу. Он чувствовал себя грязным, как предатель, которым его назвала Имир.             Хальдор ласково положил руку девушке на спину, между лопаток. Грубые пальцы очерчивали изгибы и выступы нитей, кромку выреза горла. Райнер напрягся. Он видел, как девушка едва заметно вздрогнула под рукой.             Она поправила прядь волос за ухо и подцепила с подноса горсть сушёных ягод. Хистория протянула угощение Хальдору. Как учили.             — Угощайтесь, Хальдор, — произнесла она тихим, мягким голосом. То, что ожидали услышать от будущей жены. Когда блондинка подняла взгляд, то глаза были широкими и покорными. Роль.             Хальдор принял ягоды. Улыбка стала шире. Он не отнял руку со спины Хистории, а лишь слегка сдвинул её ниже, почти незаметно. Наклонился к самому её уху, его губы почти касались её волос.             — Ты — как редкий цветок в этом суровом краю, княжна, — мужчина полон довольства. — Пусть наша общая зима станет для тебя весной.             Хистория лишь чуть заметно приподняла уголки губ, изображая скромную, смущённую девицу. Отвела взгляд в сторону, как подобает юной леди, которой оказано такое внимание. Со стороны могло показаться, что она смущается. Ей приятны его слова. Со стороны это выглядело, как самое нежное воркование двух птиц, только начинающих вить гнездо. Их головы были склонены близко, их слова — неслышны.             Райнер, наблюдавший из тени, чувствовал, как кулаки сжимаются. Он снова кипит, зная, что этот «цветок» был усеян шипами, способными пронзить самую толстую шкуру.             — Ваши слова... они наполняют сердце надеждой, — голос златовласой таял в общем шуме, но доносился до уха Хальдора, а также, казалось, до самого Райнера. Она чуть подалась вперёд, едва заметно, словно от смущения, её рука, лежащая на его груди, едва коснулась его одежды, создавая лишь видимость нежности. — Я верю, что под Вашей защитой наш народ обретёт покой.             Хальдор удовлетворённо усмехнулся. Пёс явно наслаждался этой игрой. Податливостью. Он погладил её спину. Пальцы чуть сильнее надавили на ткань платья. Собственнически.             — Так и будет, моя княжна. Так и будет.             Райнер отвернулся, проклиная себя, Ярла, Хальдора, весь этот чёртов пир. Он чувствовал, как горло сжимает колючей проволокой. Ненависть к Хальдору. Жгла беспомощность. Он видел её игру. Видел эту жертвенную улыбку, эти заученные движения. И, больше всего, он ненавидел, что такой ублюдок имеет право касаться княжны так интимно. Викинги ранга Райнера считались нижним сортом, даже если он был её защитником, стражником, слугой. Грязь, которая осквернит золото.             Викинги ранга Райнера считались нижним сортом по сравнению с таким «принцем». Грязь, которая не имеет права даже мечтать о таком прикосновении. И вот эта настоящая грязь, этот Хальдор, стоял рядом с Хисторией.             Золото? Ты называешь её золотом, отец?             Мысленно кричал Райнер.             А сам бросаешь её под ноги первому встречному, кто помашет горстью монет.             Его пальцы на мгновение сжались, словно он душил невидимую шею.             Ублюдок.             Он ощущал гнев не только за неё, но и за себя, за свою бесполезность. Он, её щит, её тень, не мог сделать ничего. Лишь пёс на цепи. Но даже пёс, загнанный в угол, может вырваться и вцепиться в глотку своему обидчику. Он ушёл именно в тот момент, когда Хистория, чуть повернувшись, чтобы её слова были услышаны только Хальдором, коснулась его щеки кончиками пальцев. Секундное, почти невидимое движение, выполненное с той же отточенной, выученной грацией.             Райнер этого не увидел. К его чёртову счастью. Узрел бы этот жест, и, клятва всем богам, он бы сорвал цепи. Ярость разметала бы все планы, всю его грёбаную показуху к чертям собачьим. Он свалил, не зная, по какой адской грани шла Хистория, удерживая эту фальшивую маску. И насколько близко он сам был к тому, чтобы вцепиться в глотку. Зал продолжал шуметь. Праздник, идущий к своему завершению. Но для некоторых битва, кровавая, безжалостная битва только начиналась.       

***

            Воркование с Хальдором продолжалось. Изображать скромность и нежность стало невыносимо. Хистория наконец нашла предлог отстраниться, сославшись на духоту и необходимость глотнуть свежего воздуха. Хальдор неохотно отпустил её.             Она свернула в узкий коридор, ведущий к задним помещениям, подальше от глаз и ушей пирующей толпы. Здесь было прохладнее, полумрак отбрасывал длинные тени. Хистория прислонилась к холодной каменной стене, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Она закрыла глаза, вдыхая затхлый, но свободный от хмеля воздух.             Вдруг из-за поворота, из-за полуоткрытой двери кладовой, до неё донёсся приглушённый шёпот. Голоса были чужими, явно принадлежали Железным Волкам. Они говорили тихо, но в пустом коридоре звук разносился хорошо.             — ...И всё же, странный выбор, — прозвучал один голос, низкий, с хрипотцой. — Держать его рядом с наследницей.             — Да уж, — отозвался второй, более молодой. — От того клана, о котором и говорить-то не принято. Холодные, говорят, были, как сама Чума.             Хистория замерла. Её тело напряглось. О ком они?             — Проклят, говорю тебе, — продолжал первый. — Его клан пал от Чумы, до последнего человека. Он один уцелел. И то, не по милости богов, а потому, что его выбросили ещё щенком. Ярл подобрал, уж не знаю зачем. И теперь этот... Райнер, да? Этот проклятый стоит у самого трона, как верный пёс. Рядом с ней. С будущей женой Хальдора.             Хистория почувствовала, как её обдало холодом, несмотря на жар в груди.             Райнер. Проклят. Его клан пал от Чумы.             Она всегда знала, что он чужак, что он не из Чёрных Скал по рождению. Но проклятый? И почему о его клане нельзя говорить?             — Не понимаю решения Ярла Райсса, — вздохнул молодой голос. — Неужто не видит опасности? Или ему всё равно? Кровь с кровью, говорят. А что, если эта кровь заражена?             Всё встало на свои места. Или начало вставать. Райнер не просто угрюмый воин. Он — изгой, выживший из клана, уничтоженного той самой Чумой, что теперь пожирает мир. И Ярл, её отец использовал его.             Хистория прижалась к стене, зубы скрипнули.             Проклятый? Отлично. Я и сама проклята. Значит, мы с тобой, Райнер, из одной стаи.             В её сознании что-то изменилось. Злость к Райнеру не исчезла, но она обрела новые грани. Он тоже был жертвой обстоятельств. Возможно, не такой беспомощной, как она, но всё же. И эта мысль, вопреки всему, давала ей странное, опасное чувство единения. Она была золотом, он — грязью. Но грязь и золото могли вместе создать смертоносный сплав.             Голоса затихли. Послы, видимо, ушли дальше по коридору. Хистория осталась одна в полумраке. Голова совсем стала тяжёлой.