Farewell, childhood

      

Глава 4

Прощай, детство

            Утро было острым. В Зале Совета Ярла Рода Райсса воздух тяжелел от невысказанного. Полированное дерево столов, громоздкие стулья, факелы в креплениях. Солнце, скупо цедясь сквозь щели узких окон, выхватывало пляшущие пылинки. Зал гудел предвкушением.             Ярл Род Райсс уже держал стол, гранитный, непреклонный. Богатство его одежд не скрывало стали под ними. Глаза, хоть и с тенью бессонной ночи, резали остро. Вокруг него, справа и слева, сидели старейшины и воины Клана Чёрных Скал. Кремень к кремню.             За стенами замка утро тоже только просыпалось. Холодный горный воздух вымыл остатки ночной хмельной дури. Туман, цепляясь за вершины скал, медленно отступал, открывая вид на фьорд, где серебрились первые лучи. Чайки лениво кричали над волнами, лёд таял в быстрых ручьях. Лишь немногие охотники и рыбаки уже покинули свои жилища.             Большинство же людей, как в замке, так и в поселении у его подножия, ещё отсыпались. Вчерашнее пиршество в честь послов Железных Волков было щедрым. Песни гремели до полуночи. Теперь лишь редкие собаки бродили по двору, выискивая остатки еды. Слуги, кто мог, досыпали у очагов. Воины Клана Чёрных Скал, что не несли дозор, стонали в своих постелях, головы раскалывались от вина. Гости из Клана Железных Волков, казалось, тоже не спешили. Лишь немногие из них, самые стойкие, уже приводили в порядок оружие или осматривали своих коней.             Дверь распахнулась. Вошли Хальдор, Каэлан и Эрик Мудрый. Хальдор шагнул первым, спокойный, будто не ступал по вражеской земле. За ним Каэлан, кряжистый воин. Эрик Мудрый, седой, как снег на скалах, нёс свою мудрость безмолвно. Старейшина. Они заняли места напротив Ярла. Вооружённые стражники, тени на стенах, их редкий шаг и скрип кожи — единственные звуки. Писцы, словно вороны, затаились с пергаментами.             Глаза встретились. Тяжесть взглядов. Хальдор кивнул ярлу. Каэлан же буравил советников, взвешивая каждого, словно кусок металла.             Вчерашнее пиршество окончилось благополучно. Каждая сторона осталась довольна, а сегодня стоило расставить точки. Род, выдержав паузу, нарушил тишину.             — Добро пожаловать в мой зал. Надеюсь, что ваши умы достаточно трезвы, ведь сегодня мы решим, быть нашим народам вместе или по отдельности. Пусть каждый покажет свою истинную цену.             Хистории, конечно же, не могло быть здесь. Таковы были законы земли и крови. Тинг, или Совет, — удел мужчин. Место, где ковались союзы и решались судьбы кланов, всегда оставалось закрытым для женщин. Даже ярловны, сколь бы знатны или умны они ни были, не имели права голоса в этих стенах. Их влияние, если и проявлялось, то в хитросплетениях дома, за спинами отцов и мужей, или в тишине личных покоев. Здесь же, под взглядами воинов и старейшин, могли говорить только те, кто держал меч и нёс бремя власти. И обсуждалась здесь её судьба, а не её участие.             Ярл окинул взглядом Хальдора и его людей.             — Земли наши обширны, но враги не дремлют. Сила в единстве. Слабые погибают. И кто теперь готов говорить за Клан Железных Волков?             Хальдор поднялся.             — Я, Хальдор, сын Ульфов, предводитель Клана Железных Волков. Мы пришли не с войной, а с протянутой рукой. Мои люди — мореходы и кузнецы, торговцы и воины. Наши корабли и наши топоры крепки. Мы ищем не землю, а путь. Путь к процветанию, к обмену тем, что есть у нас, на то, что есть у вас. Наши народы могут стать сильнее вместе. Строить будущее не на страхе, а на взаимной выгоде. Мы предлагаем узы, которые прокормят и защитят грядущие поколения.             Следом поднялся Каэлан. Его речь была резче.             — Слова Хальдора верны. Но не забывайте: Железные Волки не просят подачек. Мы приносим свою мощь. Мы готовы стоять плечом к плечу, но и требуем равной отдачи. Любая сделка должна быть справедливой, чтобы не обернуться кровью. — Он бросил вызов в сторону старейшин Райсса, не уступая ни единого дюйма. Эрик Мудрый, покачивая седой головой, проронил несколько слов на древнем языке, которые Хальдор перевёл как: «Клятва, скреплённая кровью и железом, держит крепче, чем просто слова».             Ярл Род Райсс выслушал. Взгляд переходил от Хальдора к Каэлану, взвешивая каждое слово. Наконец, он вновь заговорил.             — Крепкие узы, говоришь, Хальдор. Взаимная выгода. Это слова, достойные вождя. Но у каждого клана есть свои земли, свои реки, свои старые обиды. Мои люди помнят, как Железные Волки пасли своих коз у Рунного Ручья, хотя тот всегда принадлежал Клану Чёрных Скал. И как ваши торговцы обходили наши порты, предпочитая южные земли. — Род не обвинял, лишь напомнил, но каждый советник напрягся.             Каэлан шагнул вперёд.             — Ручей давно пересох. И если наши корабли искали выгоду там, где её давали, то не вина Железных Волков, что ваши порты спали. Мы не сидим без дела, ожидая, пока благодать упадёт с неба.             Хальдор поднял руку, останавливая Каэлана.             — Ярл Род Райсс, Эрик Мудрый свидетель — мы не пришли ворошить пепел старых споров. Мы пришли заложить фундамент будущего. Если Рунный Ручей стал камнем преткновения, мы найдём другой источник. Если порты бездействовали, мы готовы вдохнуть в них новую жизнь. Мои картографы создали подробные карты всех прибрежных вод и земель. Мы готовы разделить их с вами, чтобы определить границы так, как не делалось веками. Мы предлагаем не просто торговать через ваши земли, но и вкладывать наши ресурсы в развитие ваших гаваней, делать их сильнее и богаче для всех.             Что ж, Хальдор держался умело. Возможно, такова природа истинных торговцев, коими были Железные Волки со дня основания. Вчера, когда медовуха лилась рекой, а зал сотрясался от смеха и плясок, он не терял головы. Он пил, но не пьянел до забытья. А танцевал ли он вчера вообще? Его ум работал, пока другие поддавались хмелю. Он слушал, наблюдал, впитывал каждое слово Рода, каждый жест его советников, каждый взгляд Каэлана. Оценивал силы и слабости. И этот хваткий, острый разум сейчас разворачивал свои карты, одну за другой. Без суеты.             Его утро началось задолго до того, как первые лучи коснулись фьорда. В скромной, но уютной гостевой комнате. Хальдор потянулся.             Он лежал на спине, глубоко вдыхая прохладный утренний воздух. Каждая клеточка тела ощущала эту приятную свежесть. Обнажён. Было в этом что-то. Мышцы перекатывались и напрягались под загорелой кожей, когда он выгнул спину, разминая плечи и шею. Мужчина провёл ладонью по животу, ощущая плотный пресс, затем по груди, покрытой светлым волосом. Холодный воздух, проникающий сквозь щели ставней, бодрил.             Вчерашний вечер промелькнул в памяти обрывками: лица, смех, вино. И её лицо. Хистория. Она была ярче факелов, проворнее любой танцовщицы. Не девица, а огонь. Её смех звенел в памяти. Глаза, полные любопытства, не отпускали.             При мысли о том, как она стояла, освещённая пламенем очага, как смеялась, откидывая голову, нижняя часть тела наливалась теплом. Хальдор усмехнулся. Тело, не обременённое политикой и переговорами, давало ему чёткий сигнал о том, чего оно желает. Она будет достойной женой. Её кровь и его — идеальное слияние для союза. Плоть подпрыгнула, требуя разрядки. Хальдор, не отказывая себе в этом естественном утреннем наслаждении, сжал себя ладонью, на мгновение уходя в мир, где не было ни ярлов, ни договоров, а только чистая и ясная потребность. Он томно вздохнул, откинувшись на подушки, думая лишь о том, что будет в будущем.             Тишина, нарушаемая лишь редким скрипом деревянных балок, была ему привычна. Никаких похмельных стонов, никаких мутных мыслей. Голова была ясна, как воздух.             Он принял быстрое омовение ледяной водой из кувшина, стряхивая остатки сна и посторгазмического удовольствия. Льняная рубаха, затем туника из плотной шерсти, окрашенной в тёмно-синие и серые тона. Поверх кожаный жилет, расшитый рунами. Он надел набедренную сумку с острым кинжалом и небольшой кожаный мешочек с талисманами. Сапоги, мягкие, но крепкие. Волосы мужчина стянул назад кожаным ремешком.             Род нахмурился.             — Развивать наши гавани... Интересно. Но на каких условиях? Неужто Железные Волки будут бесплатно делиться своими знаниями и золотом? У всего есть цена. Какова она, Хальдор?             Каэлан, не дожидаясь слова, вновь вмешался.             — Цена проста, Ярл. Крепкая кровь. Чтобы союз был нерушим, он должен быть скреплён не только договорами, но и общим будущим. Мой предводитель, Хальдор, ищет жену. И мы видим, что в Клане Чёрных Скал есть достойная дева, способная стать матерью сильных наследников. Дочь Ярла, Хистория. Если её рука соединится с рукой Хальдора, тогда и наши корабли станут вашими, а наши знания — общими.             В зале повисла тишина. Хальдор, всё это время стоявший на ногах, за секунду пожалел о том, что взял с собой Каэлана, который не славился спокойным нравом. Наверное, только что сказанное требование было ударом под дых, но сын Ульфа не мог сдержать смешок, видя, как Ярл Род Райсс потемнел лицом.             К слову, о женщинах. Дом Чёрных Скал был тих. Каждый снаружи этой комнаты притаился, ожидая вердикта. Только за толстой дверью Совета, в коридоре, что вёл на кухню, суетились поварихи и служанки. Они припадали к щелям, перешёптывались, пытаясь уловить хоть слово из гудящего зала. Для них, как и для Хистории, чья судьба сейчас решалась за этой дверью, мир сузился. Так волнительно! Переговоры определят не только урожай и торговые пути, но и то, кто станет хозяйкой, кто уедет из дома, а кто останется служить новым господам.             Хистория сидела на перевёрнутой дубовой бочке в углу кухни, кусая нижнюю губу и нервно крутя в руках надкусанное сушёное яблоко. Ей не дали войти в зал, но и в свои покои уйти не могла. Притворная занятость поварих и их шёпот то и дело обращались к ней.             — Что, княжна, не иначе как замуж выдавать будут! — Прошептала старая Эйна, ловко чистящая картошку.             — Или земли наши отдадут, тогда и Вам худо будет, — подхватила другая, молодая Тува, бросая взгляд на Хисторию. — Кто ж его знает, что там мужики надумают.             — Авось, жених богат будет? Слыхала я, Железные Волки хороши в море. Дары привезли знатные, — захихикала Эйна. — Не то что наш Гуннар, вон, ходит, один гонор.             Хистория молчала, лишь медленно откусывая от яблока. Его сладкий вкус казался пресным на фоне бурлящих внутри неё чувств. Слова женщин, что обычно раздражали, сейчас лишь усиливали напряжение. Она не хотела быть разменной монетой, но и отвергать волю отца было невозможно. Её взгляд был прикован к двери, за которой решалось её будущее. Она пыталась представить Хальдора: его лицо, взгляд, речь. Всё, что она успела увидеть вчера на пиру, смешивалось с домыслами, рисуя образ того, кто мог стать её мужем. Страшно и волнительно.             Будет ли она хорошей матерью? Мысли об этом кольцом обхватывали сердце. Сможет ли она вырастить сильных сыновей, которые продолжат род, будут достойны своего отца — будь то Хальдор или кто-то ещё. Кого выберет Ярл? А дочери… сможет ли она научить их мудрости и силе, которыми должна обладать женщина вождей? Она не знала. Её детство было иным, нежели у большинства её сверстниц. Отец больше ценил её ум, чем навыки рукоделия, и это было причиной и её гордости, и её внутренней неуверенности. Она была больше воительницей в душе, чем хозяйкой.             По ту сторону двери Род, сидя на своём месте, тяжело вздохнул. Он не ожижал такой дерзости. Старейшины напряглись, некоторые сжали рукояти кинжалов. Ярл медленно поднял взгляд на Хальдора.             — Твои слова, Хальдор, были мудры. Ты говорил о торговле, о картах, о союзе. А этот хрен, Каэлан, вдруг выбивает из-под нас землю, требуя мою дочь, словно она... какая-то блядь из стада? Ты разделяешь его мысли?             Хальдор сохранил спокойствие. Отступать нельзя.             — Ярл Род Райсс, Каэлан сказал лишь голую правду, что сидит в сердце любого крепкого союза. Разве кровные узы не самые прочные? Разве не дочери вождей скрепляют мир и приносят силу новым родам? Мои слова о выгоде и защите были истинны. Но если мы хотим, чтобы союз выдержал века и Чуму, нужна глубокая основа. Ваша дочь… она известна своей красотой и умом. Мой клан будет гордиться такой госпожой. Мои дети будут гордиться такой матерью. Ведь, если смотреть правде в глаза, Вы приняли наше приглашение о приезде, зная, что основа тому моё желание жениться на Хистории.             В зале снова стало тихо. Старейшины Клана Чёрных Скал перешёптывались, их лица показывали то ли злость, то ли удивление. Хальдор был не только силён, но и очень хитёр.             — Ты храбр, как голодный волк, — сказал ярл. — И да, ты прав. Я не дурак и понимаю, что ты пришёл не за шутками. Но хотеть мою дочь — одно, а требовать её в лицо устами своего наглого советника — совсем другое.             Никаких громких заявлений и окончательного союза сегодня не случилось. Когда шум в зале стих, стало ясно — большой договор слишком запутан, чтобы решить его за один день. Но встреча не прошла даром. Удалось договориться, хоть и устно, что переговоры продолжатся. Появились намёки на более мелкие соглашения: например, немного снизить торговые пошлины или вместе патрулировать спорные земли. Это могло бы ослабить напряжение и предотвратить драки.             Ярл Род, как всегда практичный, предложил создать небольшие группы. Они займутся сложными вопросами, которые нельзя было решить на общей встрече.             В конце ярл говорил с надеждой и с пониманием трудностей.             Так и разошлись все. Не было радостных криков, но и не было полного разлада. Лишь тихое согласие продолжить переговоры.             Когда все вышли, Хальдор задержался у двери. Ладонь лежала на ручке, но он не спешил уходить. Род сидел за столом, медленно протирая кубок.             — Ярл, — дерзко сказал Хальдор, — Вы ведь хотите эту свадьбу так же сильно, как и я. Может, больше.             Род поднял взгляд.             — Хальдор. Я думал, ты уже ушёл. Я хочу блага для своего клана. И да, я вижу потенциал в этом союзе.             — Тогда к чему этот спектакль? — Хальдор оттолкнулся от двери. — К чему все эти делегации и бесконечные переговоры о пошлинах, когда ясно, что самый крепкий узел — кровь?             Ярл тяжело вздохнул.             — Кровь, Хальдор, крепкий узел. Но её легко пролить. Эти спектакли, как ты их называешь, переговоры, делегации… они создают фундамент. Они убеждают не меня и не тебя, а старейшин, воинов, купцов. Они показывают, что союз выгоден каждому, а не только двум вождям, которым приглянулась одна и та же девица. А свадьба без этого фундамента — обложка. Красивая, да, но легко рвётся при первом же сквозняке. Я не хочу, чтобы моя дочь стала заложницей плохого договора. Я хочу, чтобы она вышла замуж за мир.             Хальдор на мгновение задумался, прежде чем открыть дверь.             — Мир… Или власть, — пробормотал он. — Пусть будет по-вашему.             И, не дожидаясь ответа, вышел.             Дверь за ним тяжело захлопнулась. Небольшой холл перед палатой Совета погрузился в тишину. Две ветви коридоров уводили вдаль. Он мог повернуть налево, к своим временным покоям, где ждала тишина и кувшин тёплого мёда, но вместо этого Хальдор направился направо. Туда, где тяжёлый, пряный запах дыма и готовящейся пищи становился всё гуще с каждым шагом. Он толкнул массивную дубовую дверь.             Кухня — сердце любого дома, а в ярловой резиденции это было пылающее, грохочущее сердце. Жар от огромного очага, где на вертелах шипело мясо, обдавал лицо. Сквозь густой пар, поднимающийся от трёх огромных котлов, висящих над огнём, проступали силуэты сгорбленных поварих. Рубка овощей на грубых деревянных плахах, перемешивание густых похлёбок, замес хлеба на огромных столах. Запах жареного мяса, лука, лесных трав и кислого кваса смешивался в терпкий, сытный аромат.             Поодаль, на бочке у дальней стены, освещённая отблесками огня, сидела Хистория. Она не месила тесто и не чистила рыбу, но её пальцы, однако, были заняты, ловко плетя что-то из тонких кожаных ремешков. Быть может, тесьму для волос, а может, и вовсе оберег. Её взгляд был прикован к огню, но когда Хальдор вошёл, она подняла голову. В её глазах, цвета неба, не было ни испуга, ни удивления, лишь спокойное, почти оценивающее любопытство.             Хальдор не произнёс ни слова, лишь подошёл к столу.             — Гостям запрещено быть здесь, — Хистория пробормотала, вновь сконцентрировавшись на своём занятии.             — Я не гость. И что ты тут делаешь? Твоё место не здесь, среди поварих. Или ты предпочитаешь, чтобы тебя искали по всему дому?             Хистория подняла на него быстрый, робкий взгляд. Голос был мягким, почти извиняющимся.             — Моё место там, где я могу быть полезной. Поварихи всегда рады паре лишних рук, особенно когда дел много. А мой отец знает, что я здесь. Он не беспокоится.             Хальдор взял большой черпак и налил себе порцию, медленно пережёвывая похлёбку.             — И чем же ты полезна здесь, кроме как плетением своих… безделушек? — Он неопределённо махнул деревянным ковшом в сторону её занятия. — Не кажется ли тебе, что для потенциальной невесты твои занятия... несколько приземлённые?             Хистория медленно отложила плетение. Её щёки слегка порозовели, когда она снова подняла на него взгляд. Она поднялась, сделав шаг навстречу. В её движениях не было ни вызова, ни даже лёгкого упрёка, лишь мягкость и желание услужить. Она осторожно взяла его руку, в которой был ковш, и, невесомо, потянула к столу, где стоял кувшин с водой и чистое полотенце.             — Ох, Вы бы хоть руки ополоснули, прежде чем есть, — прошептала она с лёгким беспокойством в голосе. Блондинка едва коснулись его запястья, предлагая помощь. — И... женщины здесь немного стесняются такого высокого гостя. Но я уверена, они привыкнут, если Вы будете заходить чаще.             Она поставила ковш на стол, но не вернула его.             Хальдор медленно опустил руку, не пытаясь забрать ковш.             — Ты и впрямь так заботлива о чужих руках, Хистория? — произнёс он ровно, однако, слышалась едва уловимая насмешка. — Или это просто способ убедиться, что я... привыкну заходить чаще?             Взгляд Хальдора задержался на дочери Рода, и не отметить её утончённость было просто невозможно. Длинная, изящно изогнутая шея, словно лебединая, держала голову с достоинством, подчёркнутым водопадом золотых локонов. В ней было что-то, что требовало восхищения. Кожа — тончайший фарфор, бледный до прозрачности. И черты, выточенные с какой-то пугающей безупречностью, словно не живой рукой, а кистью Бога. Она была воплощением некой совершенной, почти невыносимой грации, от которой Хальдору хотелось не просто смотреть. Хотелось владеть взглядом, не делиться ни с кем.             Одно неловкое движение, одно грубое слово. И эта хрупкая конструкция способна вздрогнуть, осыпаться, точно лепестки распустившегося бутона, что не вынес чужого, слишком пристального взгляда. Губы, чуть припухлые и бледные, так и просились, чтобы их коснулись, напоминая лепестки дикой розы, только-только осушенные рассветом. Вся её осанка, до последней линии, излучала какую-то податливую мягкость, словно её не из костей и плоти создавали, а из самого воздуха, едва уловимого света и тех цветов, что вянут от одного лишь дыхания. Хальдор чувствовал, как в нём просыпается не просто желание оберегать, а почти потребность оградить. Хрупкую, совершенную красоту.             — Кто знает, Хальдор, — отвлекая его от мыслей, она чуть склонила голову, и золотистая прядь скользнула по плечу. — Возможно, я действительно заботлива. А может быть, я просто верю, что редкие гости, если они достойны, должны иметь повод заходить чаще. — Её взгляд задержался на его глазах дольше обычного. Лёгкая улыбка тронула уголки бледных губ.

***

            Вечерняя синь за окном сгущалась. Воздух в покоях Хистории был тяжёлым и холодным, несмотря на слабое пламя в очаге. Стрелки лунного света, пробивающиеся сквозь узкие окна, рисовали бледные узоры на стенах. Было далеко за полночь, когда Фрида, неизменная тень, сидела у её ложа. Хистория не спала. Она лежала, уставившись в потолок. Фрида притянула к себе Хисторию, укутывая тоненькие плечи одеялом, пока её пальцы ласково перебирали золотистые волосы девочки. В её глазах, обычно полных решимости, сквозила редкая для неё тоска. Она чувствовала, как хрупкий мир Хистории рушится под натиском политических решений.             — Спишь, дитя? — Голос Фриды был тихим, ласковым.             Хистория лишь покачала головой, не отрывая взгляда от потолка.             — Мне не спится, Фрида. Не после таких «сказок», что мы слушали на пиру.             Фрида тяжело вздохнула. Она знала, что Хистория имеет в виду. Чтобы хоть как-то отвлечь её, утешить, Фрида решила обратиться к старому, проверенному средству — легендам рода.             — Хочешь, я расскажу тебе одну сказку? Давнюю, об основании нашего клана, — начала Фрида. — О том времени, когда земля наша была ещё молода, а зима не знала пощады.             Хистория не ответила, но и не остановила её. Фрида восприняла это как согласие и начала свою историю. Голос, шероховатый от старости, наполнял комнату забытыми образами.             — Задолго до нас, когда Великая Зима впервые сковала земли, а холод проникал в самую суть бытия, жили наши прародители. Они были бессильны перед льдом, который пожирал их скот и урожай. Отчаяние сковало сердца. Но среди них была одна дева, с сердцем чистым, как первый снег, и душой горячей, как пламя горна. Её кровь была особенной, говорилось в легендах, она несла в себе искру самого Солнца.             Фрида сделала паузу.             — Однажды, когда надежда почти умерла, дева эта отправилась в самую глубь Морозного Леса, где, как верили, обитали духи зимы. И там, в самом сердце льда, она нашла путь. Она несла в себе дар, способный растопить лёд и вернуть жизнь. На её груди, над самым сердцем, проявился знак. Чистый, сияющий, как лучи солнца сквозь зимнюю мглу. Печать Зимнего Солнца. Она несла мир туда, где царил холод. Она заставляла землю дышать вновь, изгоняла чуму и болезни. А её потомки, по чистейшей линии крови, должны были хранить Печать, которая способна вернуть миру мир.             Хистория слушала, прижавшись к тёплому боку Фриды, пытаясь ухватиться за ускользающее ощущение безопасности. Но слова, что раньше были волшебными нитями, теперь казались лишь призрачными тенями. Она чувствовала, как эти древние сказки, эти обещания волшебства, рассыпаются в прах под напором тяжёлой правды. Политика. Обязанности. Неизбежность. Это и было её прощание с детством. Не красивой легендой. Никакая Печать, никакие древние дары не спасут от решения взрослых, от неповоротливых жерновов судьбы, уже начавших перемалывать её будущее.             Когда Фрида ушла, Хистория осталась одна в огромной, теперь казавшейся пустой комнате. Слова о «Печати Зимнего Солнца» звучали тяжело на подкорке уставшего разума. Часы тянулись медленно, а каждый удар старинных часов в коридоре отзывался в её груди глухо. Она не могла уснуть. Прохладные простыни казались чужими, а тени на стенах плясали.             Не выдержав, она бесшумно соскользнула с кровати. Холодный воздух снаружи обещал облегчение, и, накинув на плечи тёплую шаль, Хистория покинула свои покои. Ночные коридоры безлюдны. Её шаги были лёгкими, почти неслышными, когда она выбралась на крепостную стену, где зимний ветер играл с волосами и шептал древние истории, не такие добрые, как у Фриды.             Наконец, она нашла Райнера. Конечно же, он был там, на посту, как всегда, вросший в зубцы стены. Хистория ждала привычного: «Возвращайтесь, Ваше Высочество». Но он лишь повернул голову и взглянул на неё. Мимолётный миг, затем снова уставился в темноту. Ни слова. Просто разрешение. Или, скорее, молчаливое приглашение нарушить правила.             Холодный ветер Эйкенгарда трепал шаль Хистории и волосы Райнера, который, наконец, нарушил молчание. Не словами, а простым, глубоким вдохом, словно воздух был тяжёл, как свинец. Звёзды над ними казались невероятно далёкими и безразличными.             — Райнер, — тихо спросила Хистория, почти шёпотом, теряясь в ветре. — Почему ты здесь? Не на стене. А вообще. Ты же свободен. Можешь идти, куда хочешь. Почему ты остался в Эйкенгарде?             Райнер не сразу ответил. Смотрел на горизонт, где тьма ночи сливалась с тьмой земли. Потом медленно повернул голову. Глаза странно пустые и в то же время полные.             — Я не свободен, Хистория. — Слова были тяжелы, как цепи. Без обиды, лишь с глухим, абсолютным пониманием.             Хистория почувствовала, как по спине пробежал холодок. Не свободен. Это слово отозвалось в ней с пугающей ясностью. Не о физических оковах шла речь. Она и сама их носила, только невидимые.             — Предназначение, долг… — свой голос она вдруг услышала отчуждённым. — Это ведь не то же самое, что тюрьма?             Он невесело усмехнулся. Не насмешка Хальдора, а нечто гораздо глубже, усталее.             — Тюрьма, где стены не видны, но ощущаются в каждой кости. Моё предназначение — расплата. Твой долг — это... твой долг. Оно забирает всё, что имеет значение. — Райнер снова уставился в темноту. — Чума забирает не только тела, Хистория. Она забирает и выбор.             Её сердце болезненно сжалось.             Чума забирает не только тела, но и выбор.             Внезапно, все эти политические интриги, все эти старые легенды о «Печати Зимнего Солнца», что должны были стать её сутью, ощущались именно так — как чума, медленно и неотвратимо лишающая её права на собственную жизнь. И, глядя на его мощную, но скованную фигуру, она с внезапной, острой ясностью осознала: их судьбы, такие разные по сути, были переплетены одной и той же, жестокой несвободой. Она втянула воздух сквозь сжатые зубы, чувствуя, как холод пробирается в кости, но стерпела. Его слова заиграли по-другому. Блондинка не решилась спросить о том, о чём вчера перешёптывались послы Железных Волков. Четвёртый клан. Сколько бы учебников она не читала, нигде не упоминалась четвёртая часть Северных Земель. Была ли она вообще? Возможно, послы просто сочиняли несуществующие вещи в пьяном бреду. Ведь, по сути, она понятия не имела, сколько ещё лжи ей скормили с молоком матери под видом истории. Если целые куски земель могли просто исчезнуть из официальных хроник, то что ещё они скрывают? Что, если вся её жизнь — лишь тщательно срежиссированная пьеса, где каждому отведена своя роль, а «свобода» и «выбор» — просто слова для тех, кто слишком наивен, чтобы их понять? Чума, что забирает выбор, могла быть чем угодно: от древней болезни до умело переписанных книг и лживых улыбок. И эти «легенды», которыми её пичкали всю жизнь, эти пафосные истории о «Печати Зимнего Солнца» — не часть ли это той же лжи? Ведь если ты всего лишь символ, инструмент для чужих игр, то что остаётся от тебя самой? Пустой сосуд, наполненный чужими ожиданиями.             Райнер, как всегда, был внимателен к мелочам, которые другие пропускали мимо. Он заметил, как её плечи чуть вздрогнули и кожа на предплечьях покрылась гусиной кожей, несмотря на шаль. Браун не предложил свою накидку. Это было бы слишком очевидно, слишком по-солдатски и слишком правильно. Вместо этого он просто сделал шаг в сторону, чуть ближе к ней, и встал так, чтобы его широкая спина и мощные плечи могли перехватить резкие порывы ветра.             И наступила тишина. Тепло, исходящее от его тела. Хистория ощущала его всем своим существом. Ей хотелось прильнуть, прижаться к теплу, позволить его присутствию вытеснить холод и страх, что разъедали изнутри. Каждый нерв кричал. Но не сейчас. Не здесь. Или, возможно, именно сейчас и именно здесь, под покровом ночи, где никто не видел и не осуждал, рождалось нечто новое, пугающее и притягательное?             Впервые в жизни Хистория почувствовала нечто большее, чем просто благодарность или тоску по утраченному детству. Обжигающее желание, сосредоточенное на этом мужчине, стоящем рядом. Пульсирующее ощущение, которое зародилось глубоко внутри, когда она осознала, насколько сильно хочет его тепла и прикосновений. До этих проклятых восемнадцати зим, когда по племенным меркам девушка была обязана созреть для замужества и материнства, она была образцом: тихой, покорной, с чистыми мыслями и спокойным, чёрт возьми, телом.             Девственница. Не просто статус, а символ чистоты. Драгоценность, предназначенная для какого-нибудь достойного воина. Традиция рода, чтоб ей пусто было. Старшие рассказывали о «Слиянии Родов» — первой брачной ночи — как о священном и обязательном акте. Мужчина скреплял союз, обеспечивал потомство, укреплял клан. Традиция, торжество, и ни грамма личной грёбанной страсти. Никаких нежных слов, никакой нежности. Железная хватка, заявление о правах мужа, когда семя должно было излиться густым потоком, навсегда определяя судьбу.             Но сейчас, стоя здесь, на пронизывающем ветру, ощущая себя женщиной до самых костей, Хистория впервые поняла: она хочет этого. Не из долга, не по расчёту. А по дикому, жгучему зову собственной плоти. Присутствие Райнера, его молчаливая, тяжёлая мощь, лишь подливали масла в огонь. Девушка чувствовала, как нутро жаждет той самой необузданной запретной страсти, что так легко разжёг в ней этот страж. К чёрту все обещания. К чёрту все долги. Пусть Эйкенгард горит. Ей было глубоко наплевать. Но в то же время, когда блондинка прикусила губу, лишь бы не вздохнуть слишком томно, засосало под ложечкой. Не быть тому, о чём она сейчас невольно думает.             Райнер. Проклятый Райнер.             Просто страж, чёрт возьми.             Низкая кровь, не более чем тень, привязанная к её ногам. И она хотела его. Хотела так, что зубы скрипели, а ладони потели. Глупость. Потому что её ложе ждало другого. Ждало Хальдора. Противного и самодовольного Хальдора, чей взгляд уже скользил по её бедрам с той же похотью, что и по куску жареного мяса. Тошнило. От одной мысли, как его руки коснутся её лепестков между бёдрами, как его тяжесть пригнëт её к проклятому шёлку кровати, её желудок сворачивался в тугой узел. Это не секс. Это жертва. Очередная, во имя рода.             Каждый взгляд на Хальдора был глотком яда. Его смешок, пальцы, которыми он касался своего кубка. Всё оседало в ней липкой мерзостью. Не сегодня, так завтра. Её тело, её тёплое лоно. Чувства? Они были роскошью, что она не могла себе позволить. Особенно такие, как эта жгучая, проклятая тоска по глазам Райнера. Глазам пса, который знал своё место.             Она чистой крови. Она должна. Затянуть корсет потуже, натянуть на лицо маску безразличия. Пусть её нутро кричит, пусть желудок сворачивается в узел при мысли о том, как он растянет её. Она выдержит. Всегда выдерживала. И эта ночь — не исключение. Просто ещё одна сделка с дьяволом, чтобы Эйкенгард не сгорел дотла, а её проклятая кровь продолжала течь. Горькая. Холодная. Смешанная с чужой мерзостью.             Райнер. Проклятый дурень.             Он не видел ничего, кроме выверенной лжи. Улыбки, лёгкие кивки, фальшивый смех, когда толстый хряк шутил о её приданом. И, может быть, верил в эту картину. Или ему было удобнее верить.             Как ей сказать? Как прошептать, что каждый жест и взгляд Хальдора нож под рёбра? Слова застревали в горле, скреблись, как осколки. Если она скажет, то перестанет быть сильной. Она разрушит всё. Эйкенгард, себя, и, возможно, его. Но сердце, глупое, наивное, девичье, всё равно рвалось к нему, к его несведущим глазам.             Райсс прижалась плечом к его плечу. Холод камня снаружи, обжигающее тепло его тела внутри. Запретное, опасное. Она позволила себе этот миг. Всего лишь миг. Он, наверное, чувствовал лишь усталость. Слабость. Ту ненависть, что клубилась в ней. Он не знал. Не мог знать, как её нутро корчится от одной мысли о жирных пальцах Хальдора, как её душа истошно рвётся к этому теплу. Он был псом. Верным, слепым. И она была обязана оставаться княжной. Чистой кровью. Той, что ляжет под другого. Той, что выдержит.

***

            Утро пришло не мягким рассветом. Колючим, клыкастым ветром, который завывал в щелях бойниц и вымораживал старые камни замка до самой сердцевины. Внутри, в тяжёлых постелях, большинство ещё цеплялись за сон. Кто-то сдавленный кошмарами о тёмных лесах и древних угрозах, кто-то отравленный винным дурманом минувшей ночи, пытавшимся заглушить эти же кошмары. У самой границы дремоты, натянутой струной между сном и явью, Ярл Род уже чувствовал, как что-то скребëтся в сознании. Едва продрав глаза, которые ещё цепенели от ночного холода, он услышал шаги. Не обычные, размеренные шаги утренней смены, не скрип пола под ногами слуг. Это был тяжёлый, сдавленный топот. Ботинки скреблись по камню, переходящий в лихорадочный бег. Звук паники. Звук, предвещающий беду, которую нельзя было отмахнуть ни вином, ни глубоким сном. Двери покоев распахнулись без стука. На пороге стоял главный страж. За ним — два разведчика. Одежда облеплена снегом, а глаза горели лихорадочным ужасом. От них пахло морозом и чем-то ещё. Тем, от чего нутро сворачивалось в узел. Разведчики, застывшие за спиной стража, выглядели не лучше. Лица пепельно-серые, глаза расширены, а обветренные руки подрагивали. Промëрзший кусок кошмара.             — Чума Ледяных Душ, Ярл, — голос стража был хриплым, как скрежет льда. — Не на окраинах. Ближе. Гораздо ближе. Они нашли… следы.             Райсс почувствовал, как холод расползается по венам, вытесняя сон. В одно мгновение исчезли мысли о наступающей ночи, о Хальдоре, о его проклятом союзе. Всё было стёрто ледяным дыханием нового, куда более древнего врага.             — Тайная экспедиция, — прорычал Ярл, уже натягивая сапоги. — Немедленно. Никто не должен знать. Пока.             Райсс, княжна, почувствовала это. Сквозь толщу камня, сквозь сонную пелену, накатывала волна страха, меняя привычный пульс замка. Она поднялась, накинула меховую накидку, и вышла в коридор, где уже метались тени.             Чума Ледяных Душ.             Странное, мерзкое облегчение прокатилось по ней. Словно сам Смерть предложил отсрочку от брачного ложа, от объятий Хальдора. Пусть. Пусть весь мир горит синим пламенем, лишь бы не эти проклятые обеты.             Её взгляд невольно упал на Райнера. Он уже стоял у двери, облаченный в кожаные доспехи, сжимая рукоять меча. Он пойдёт. Конечно, он пойдёт. И ей оставалось лишь смотреть, как её запретная тоска уходит в холод, навстречу чуме, а её собственная казнь лишь откладывается. На сколько? Никто не знал. И никто не хотел знать.