Французы

      Я проснулась от нечеловеческого рева где-то внизу, словно на Гриммо притащили раненого зверя. Я пулей вылетела из комнаты и сбежала вниз. В коридоре на коленях сидела Тонкс, прижимая к груди Тедди. Я замерла на последней ступеньке. Эти странные звуки вырывались из её рта — голос сорванный, сырой, будто рвался из самого дна её груди. Тедди прижимался к ней, вцепившись в ткань её мантии маленькими пальцами, не понимая, что происходит. Его губы дрожали, он тихо всхлипывал, подражая матери, — как будто боялся, что, если замолчит, её крик его раздавит.       — Тонкс?.. — мой голос сорвался, едва слышен.       Она подняла на меня глаза — покрасневшие, опухшие, совершенно безумные в своём горе. Я слишком хорошо знала этот взгляд… Сколько раз за эту войну я видела его… Я сбежала вниз по ступеням и остановилась рядом с ней, не зная, что мне делать. Тонкс обхватила Тедди крепче, как будто мир пытался вырвать у неё последнюю ниточку.       — Он умер, Гермиона… — её голос раскололся. — Римус… умер…       Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Дом будто стал меньше, теснее, и каждый вдох отдавался болью. Я не сразу поняла, что сама начала дрожать, что мои пальцы сжались в кулак так сильно, что ногти впились в кожу. Я упала на колени и обняла женщину. Это всё, что я могу… Никакие слова ей сейчас не помогут. Её плач снова перешёл в тот самый нечеловеческий вой, который и разбудил меня. И теперь я знала: это был голос не зверя — это был голос человека, у которого разорвали сердце… На шум сбежались остальные. Молли и я помогли подняться Тонкс и за локти отвели её к дивану. Её ноги подкашивались, словно горе давило ей на плечи так сильно, что она едва могла держать собственный вес. Мы усадили её на диван — мягкий, тёплый, до боли домашний, — но Тонкс будто даже не чувствовала, куда её положили. Она всё ещё держала Тедди так крепко, словно боялась, что, если ослабит хватку хоть на секунду, он исчезнет, как исчез Римус. Молли быстро накинула на неё плед, поглаживая по руке, шепча что-то тихое, успокаивающее, но голос у неё дрожал, будто слова давались ей не легче, чем Тонкс — дыхание. Горе было густым, осязаемым. Оно висело в комнате, как туман, и никто не решался сделать лишний вдох. Тонкс наконец подняла голову. На секунду мне показалось, что она хочет что-то сказать, но губы только дрогнули, и новый спазм прошил её грудь, вытягивая из неё слабый, хриплый всхлип. Совсем не тот вой, что раньше, — этот был почти беззвучным, смиренным, разрушенным.       Тедди тихо заплакал, уткнувшись лицом ей в плечо. Он не понимал, но чувствовал. Дети всегда чувствуют.       — Дайте мне… — Молли едва удержалась, чтобы голос не сорвался. — Чай. Горячий. Быстро.       Это было её привычное спасение — делать хоть что-то, лишь бы не стоять рядом с болью, которую невозможно уменьшить. Гарри и Рон кинулись на кухню. Джинни ходила из угла в угол, не зная, куда себя деть и как помочь. Я присела рядом с Тонкс, осторожно коснувшись её плеча. Она вздрогнула — маленькое, почти незаметное движение — и перевела на меня взгляд, в котором не осталось ничего, кроме пустоты. Огромной, зияющей, всепоглощающей. — Гермиона… — прошептала она, будто вспоминая, что я здесь. — Он обещал… что всё… будет хорошо…       Слова врезались в меня, как нож. Мне хотелось сказать ей что-то правильное, что-то живое, что-то, что могло бы хотя бы на мгновение закрыть эту дыру. Но все слова застряли где-то в горле. Я просто сжала её руку. Тонкс вцепилась в мои пальцы так, что стало больно, — и это была единственная связь, которая удерживала её от того, чтобы снова провалиться в бездну. А я смотрела на неё и понимала, что на её месте могла быть я, если бы не создала портал для Тома…       В Тонкс влили столько успокоительных зелий, что удивительно, как она ещё не отрубилась. Женщина сидела и смотрела невидящим взглядом на стену. Молли забрала Тедди. Тонкс сейчас была не в состоянии за ним смотреть. Я села рядом с ней.       — Будешь говорить мне, что я не должна так убиваться и у меня есть сын, ради которого я должна жить? — безэмоционально спросила Тонкс.       — Нет… Плачь, если хочешь. Кричи. Бей посуду. Делай что угодно, если это помогает тебе, — тихо сказала я. Тонкс взяла меня за руку.       — Спасибо. Я слышала про… Северуса и твоё положение… Мне жаль… Тебе, наверно, ещё хуже, а ты утешаешь меня… Римус хоть сына своего на руках держал, а Северус никогда не увидит своего ребёнка… Как ты держишься? — тихо спросила Нимфадора.       «Держусь на вранье об отце своего ребёнка… Но если бы умер Том… Боюсь, я бы легла рядом». Но сказать об этом я прямо не могла. Я должна сказать сейчас что-то ободряющее и правдивое.       — Тонкс… — я едва слышно выдохнула. — Мне не хуже и не лучше. Мы просто… по-разному сломаны. Каждая — по-своему.       Она посмотрела на меня — медленно, будто возвращалась издалека.       — Я не держусь, — продолжила я честно, но осторожно. — Я делаю вид. Потому что так проще не развалиться прямо здесь, на полу. Потому что кому-то рядом становится легче, если я держусь. А когда остаюсь одна… — я чуть прикусила губу. — Тогда уже не очень. Но… Мне есть за что держаться, так же, как и тебе, — за детей. Это не делает боль слабее… просто помогает дышать, когда кажется, что лёгкие забиты камнями.       Её губы дрогнули — не улыбка, нет, просто движение, будто она впервые за весь день смогла различить хоть какой-то смысл в чужих словах.       — Ты не должна быть сильной, Тонкс, — я мягко сжала её руку. — Сегодня — точно нет. Пусть сегодня за двоих держусь я. А ты… ты просто чувствуй то, что чувствуешь. Это не делает тебя плохой матерью. Это делает тебя живой, — тихо сказала я. Тонкс закрыла глаза, и по её щеке тихо скатилась слеза — уже не из тех, разрывающих, а тяжёлая, человеческая. И мне показалось, что в этот миг она ненадолго перестала падать.

***

      Неделя прошла тяжело. Тонкс временно жила на Гриммо, ей было тяжело возвращаться в дом, где её больше никто не ждёт. Мы её поддерживали как могли. Я держалась за двоих, как и обещала. Но стоило мне оказаться одной в комнате… Сердце разрывалось от боли и беспокойства. О Тёмном Лорде не было слышно ничего. Жив ли он? Иногда ночами я вскакивала от собственного пульса, бьющегося в висках, будто сердце пыталось вырваться наружу. Сны были такими яркими… Словно это не сны, а воспоминания. Я видела его. Он лежал без сознания на полу и тихо стонал от боли. Но каждый раз, когда я протягивала руку к нему, чтобы помочь, я просыпалась. А ещё мне снилась колыбель, откуда раздавался детский плач. Я бежала к малышу, но стоило мне склониться к нему, как его личико менялось. И мой сын превращался в змею. Я в ужасе вскакивала с кровати.       Тонкс держалась чуть лучше. Она уже не вскакивала от каждого резкого звука, хотя иногда её взгляд всё ещё уходил куда-то в сторону, туда, где память разрывала её сердце на части. Но рядом с Тедди в ней просыпалась какая-то тихая, почти священная решимость. Он становился её якорем. И смотреть на это было и больно, и невероятно трогательно.       — Ты плохо спишь, — сказала как-то вечером Молли, когда я задержалась на кухне дольше остальных, вытирая уже чистую тарелку просто потому, что не хотела подниматься к себе.Я вздрогнула. Она говорила мягко, без упрёка, но прямо в точку.       — Всё нормально, — автоматически ответила я. Молли кивнула, но в её глазах промелькнуло сомнение.       — Дорогая, когда женщина так говорит, это всегда значит обратное.       Я закрыла глаза — и лишь на секунду позволила себе облокотиться на стол, будто он мог выдержать не только меня, но и всю мою тревогу.       — У Тонкс горе, — сказала я. — Я не имею права… развалиться рядом.       — И поэтому ты выбираешь ломаться в одиночестве? — тихо спросила Молли. Я не ответила. Не могла. Потому что ответ был «да». — Джинни тебя искала. Иди к ней. Посидите, пообщайтесь. Ей тебя не хватает, и тебе нужен… Кто-то рядом.       Я подняла голову и встретилась взглядом с Молли. Её глаза, обычно полные тепла и заботы, сейчас были наполнены глубоким пониманием и печалью. Я увидела в них отражение своей собственной усталости, которую так старательно прятала.       — Я… я просто не хочу быть обузой, — прошептала я, чувствуя, как ком подступает к горлу. — Всем и так тяжело…       Молли подошла ближе и мягко обняла меня, прижимая к своей груди. Её объятия были такими же тёплыми и надёжными, как объятия матери. Я почувствовала, как моё натянутое состояние немного ослабляется, и в этот момент мне захотелось просто расплакаться, выплеснуть всё, что накопилось внутри.       — Ты никогда не будешь обузой, Гермиона, — сказала Молли, поглаживая меня по волосам. — Мы семья. И мы держимся вместе. А быть сильной всё время… это очень тяжело. Дай себе передышку.       Я кивнула, уткнувшись ей в плечо, и сделала глубокий вдох, пытаясь успокоиться. Слова Молли были как бальзам на душу. Они давали разрешение на слабость, на человечность, которую я себе так долго запрещала.       — Скоро всё закончится… Осталось немного. Мы убьём Тёмного Лорда, и заживём все счастливо, — улыбнувшись, сказала Молли. Сердце болезненно сжалось… Да, все заживут счастливо… Все, кроме меня.       — Я… Пойду к Джинни, — сказала упавшим голосом я и побыстрее ушла к подруге, оставив Молли недоуменно смотреть мне вслед.       Джинни сидела у себя на кровати, поджав ноги и перебирая в руках какие-то старые карточки с квиддичными игроками. Когда я вошла, она подняла голову, и её лицо сразу смягчилось.       — Наконец-то, — пробормотала она. — Я уже думала, что ты опять спрячешься у себя.       Я попыталась улыбнуться, но вышло только слабое движение губ. Я присела рядом с ней на кровать, которая тут же прогнулась, и откинулась назад, прислонившись спиной к прохладной стене.       — Прости, — сказала я, и это было полуправдой. Я просила прощения за своё отсутствие, за свою каменную маску, которую носила всю неделю. — Просто… мне казалось, что я нужнее внизу. С Тонкс.       Джинни отложила карточки и повернулась ко мне, положив руку мне на колено.       — Знаю. И ты была нужна. Но ты не можешь быть Гермионой-Утешительницей 24/7. Даже ты. Мы почти не разговаривали. Как… как ты вообще? Ты вся бледная. И эти синяки под глазами… Тебе надо беречь себя. Теперь ты не одна, — ласково сказала подруга. — А вообще, я в шоке от вас, мисс Грейнджер! Я всегда думала, что я быстрее всех рожу, — шутливо сказала Джинни, пихнув меня плечом. Я искренне улыбнулась.       — Да, я тоже так думала. Учитывая, как часто вы с Гарри сбегали, чтоб побыть наедине…       — Зато вы с профессором были у всех на виду и как-то умудрились, — засмеялась девушка. Я покраснела.       — Вот! Хоть перестала быть похожей на смерть! — Джинни сжала мою руку. — Как ты… Переносишь его смерть? — уже тихо спросила она.       — Я… держусь. У нас были… сложные отношения. Я даже не знаю, как объяснить… Это не было великой любовью. Скорее, два раненых бойца пытались друг друга подлатать… — полуправда давалась мне легче, чем враньё.       — Ты уже думала, как назовёшь его или её? — спросила подруга, кивая на мой живот. Я немного вздрогнула. Имя. Назвать ребёнка… Я всегда думала, что, когда я вырасту и выйду замуж, буду выбирать имя вместе с его отцом, спорить о нём, смеяться… Но теперь мне предстояло выбрать его одной, и это имя должно было стать ширмой, защитой. Интересно, а как бы его назвал Том? Он когда-нибудь вообще задумывался о таких простых земных радостях, как дети?       «Томас… Я бы хотела назвать его Томас… Томас Риддл-младший… Очень красиво звучит. Нет… Нельзя. Слишком опасное имя. Да и Том всегда ненавидел своё имя. Вряд ли он обрадовался бы, услышав, как я назвала его сына… Но он ведь и не узнает никогда…».       — Я… не знаю, если честно. Может… Леон. Чтоб он был храбрый, как истинный гриффиндорец.       — Леон Снейп… — задумчиво протянула Джинни, словно пробуя имя на вкус.       — Нет! — слишком резко воскликнула я. — Он… Будет на моей фамилии. Грейнджер.       — А почему не хочешь дать фамилию отца? — осторожно спросила подруга. «Хочу. Но боюсь, весь мир будет в шоке, когда в школу придёт учиться очередной Риддл…»       — Так… менее болезненно, — соврала я.       — Да… Прости, я не подумала… А если девочка?       — Мне кажется, там мальчик. Но если вдруг будет девочка, то, наверное, Делфи.       «Означает Тайная… Как наша связь с её отцом…».       — Ну что ж… Леон или Делфи Грейнджер! Мы очень тебя ждём. Следи за мамой, чтоб она хорошо питалась и не лезла в неприятности, — сказала подруга, положив руку мне на живот. Джинни ещё что-то говорила — что малыш точно будет красивым, что она свяжет для него маленький шарф под цвета любого факультета, лишь бы ему нравилось, — но её слова растворялись, уходя куда-то далеко, словно сквозь толщу воды. Я только кивала, гладя ладонью свой живот. Мои мысли были где-то далеко, в туманном будущем, которое пугало меня своей неопределённостью. Джинни неожиданно замолчала, глядя на меня внимательнее.       — Герми… ты точно в порядке?       Я отвела взгляд. Сказать «да» казалось бы проще всего, но слово застряло на языке, как острый камень.       — Просто устала, — произнесла я наконец. — И… слишком много думаю.       — Это ты всегда делала, — мягко усмехнулась Джинни. — Но сейчас… это другое.       Я вдохнула, пытаясь собрать в себе хоть что-то, похожее на честность.       — Я боюсь, Джинни, — прошептала я. — Боюсь так, что иногда у меня руки трясутся. Боюсь за него… — я коснулась живота, — …и за всех нас. И… я не знаю, что будет дальше. Совсем не знаю.       Джинни накрыла мою руку своей.       — Никто не знает, — сказала она тихо. — Но пока мы держимся вместе, всё ещё не потеряно. — Я хотела в это верить. Очень хотела. Но в груди всё равно что-то стягивалось, будто кто-то оплёл сердце тёмной нитью, которую невозможно разорвать. — Мы убьём Тёмного Лорда, и ты будешь растить своего ребёнка в безопасности. Ты ведь не останешься одна. Мы будем с тобой. Всегда, — ободряюще сказала девушка, а у меня от её слов душа выворачивалась наизнанку. Я почувствовала, как что-то горячее поднимается к глазам. «Только не смей плакать!» — уговаривала я себя. Если бы они только знали… Их слова о смерти Лорда только разбивали мне сердце, а не дарили покой. Я не хочу этого… Не хочу того будущего, которое они рисуют. В моих самых сокровенных мечтах мы просто сбегаем с Томом. Может, так же живём в Албании. Занимаемся научной деятельностью. И… растим ребёнка. Вместе.       — Гермиона? — обеспокоенно позвала подруга. Кажется, слёзы всё-таки потекли из моих глаз. Я быстро вытерла их рукавом.       — Прости… Просто… никогда не хотела быть матерью-одиночкой, — честно сказала я. Подруга меня обняла, и мы молча так сидели несколько минут.       — Останься здесь сегодня. Будем болтать до ночи, как раньше. Ну или я буду болтать, а ты — кивать.       Я устало улыбнулась.       — Это звучит… неплохо.       Я легла рядом, чувствуя, как матрас слегка прогибается под двумя телами. Джинни пододвинула ко мне одеяло, будто укутывая не только тело, но и мои тревоги.       — Гермиона? — через пару минут спросила она почти шёпотом.       — Ммм?       — Если это будет девочка… Делфи — очень красивое имя. — Я закрыла глаза. В темноте тут же вспыхнул образ: белокожая малышка с тёмными отцовскими глазами… и кто-то за её спиной, чья тень ложится длинной, холодной полосой на пол.       — Да, — прошептала я. — Очень.       Но в груди снова что-то сжалось, потому что в этом имени было слишком много. Слишком много тайны. Слишком много риска. Слишком много его. Стоит ли мне говорить Ему о ребёнке? Может, нужно его найти и попробовать уговорить его сбежать… Может, узнав о ребёнке, он согласится… «Или убьёт вас обоих», — раздался внутри голос. Нет… Я больше не могу рисковать. Ему я бы простила свою смерть, но не смерть нашего ребёнка…       Ночь прошла спокойно. Мне даже почти не снились кошмары. Так что утром я чувствовала себя гораздо лучше. Молли настояла, что мне нужен свежий воздух, и отправила нас с Гарри закупиться продуктами. Чтобы не попасться Пожирателям, мы переместились с другом в немагическую часть Лондона. Сильно сомневаюсь, что ПСы стали бы гулять по маггловскому рынку. Мы шли по узкой улочке, где пахло горячим хлебом, мокрым асфальтом и утренним туманом. Накануне прошёл дождь, и воздух был чистым, свежим. Гарри шагал рядом, с руками в карманах лёгкой ветровки — его настороженность была почти незаметной для обычного прохожего, но для меня… я видела, как у него чуть напрягались плечи при каждом новом звуке. Мы купили овощи, какие-то мелочи, хлеб и уже сворачивали к зданию, где было меньше людей, собираясь аппарировать обратно. Я ловила себя на мысли, что этот мир — обычный, живой, немагический — действовал на меня, как бальзам. Здесь никто не знал слова «Пожиратель». Никто не знал, кто такой Северус… или Том. Женщины смеялись, дети бежали с пакетами, собака азартно мотала хвостом возле хлебной лавки. Почти мирно. Почти. Я увидела, как Гарри напрягся.       — Что такое? — обеспокоенно спросила я.       — За нами хвост. Трое человек. Они идут за нами слишком долго…       — Пожиратели?       — Не знаю… Но давай и не будем это узнавать. На счёт три — сворачиваем в переулок слева. Не беги, просто иди. Готова? — я кивнула. — Раз… Два… Три.       Мы одновременно свернули в узкий переулок. Внутри всё сжалось в чёрную точку. Я ждала зелёную вспышку, резкий удар.       Но никто не атаковал сразу. Гарри схватил меня за руку, и мы понеслись по переулку. Нам надо было добежать до ближайшей точки аппарации. Мы пробежали несколько метров — и впереди загрохотало ведро из-под мусора, рухнувшее будто само собой. Гарри рефлекторно поднял палочку.       — Покажитесь! — рявкнул он.       — Опусти палочку, Поттер, — раздался знакомый холодный голос.       Дезиллюминационные чары спали. Перед нами стоял Пьер. Трое человек, которые были сзади, наконец нас нагнали и окружили.       — Что тебе нужно, Пьер? — спросил Гарри, загораживая меня собой.       — Мы бы хотели поговорить с мисс Грейнджер, — сказал Пьер, направляя палочку на нас.       — Говорите!       — Нет, наедине. Мисс пойдёт с нами.       — Она никуда с вами не пойдёт! — зарычал друг. Французы стали на шаг ближе, и я почувствовала, как холод их взгляда пробежал по спине. Гарри напрягся рядом со мной, и я ощутила, как его пальцы сжали мою руку в предупредительном жесте.       — Мы просто поговорим и всё. Хотелось бы выяснить… Пару моментов.       — Поговорить? Так же как и с Чесси? — подала голос я. Пьер слегка улыбнулся.       — Всё будет зависеть от ваших ответов, — ответил он.       — Мы уже это обсуждали. Гермиона не предательница! Она спасла эльфа по личным моральным убеждениям, — заорал Гарри.       — Тогда вам не о чем переживать. — Пьер навёл палочку на лицо Гарри. — Мистер Поттер, давайте без глупостей.       А когда мы обходились без глупостей?