Глава 3

Два года. Семьсот тридцать дней, чтобы превратить хаос в космос, упорядочить чувства до системы. Малек Синнер никогда не был тем, кто позволяет ране гноиться и нарывать. А Одри — та же рана, которую стоило прижечь. Он был убеждён, что разгадал её суть. Но стоило увидеть её в тот день с ружьём в руках, испуганную, но всё ещё прелестную, как горная серна, внутри него зазвучала давно утихшая музыка — виолончели завыли в низком регистре, флейты вспорхнули ввысь, и вот, словно кто-то перевернул страницу партитуры, перед ним возникла иная женщина: недостижимая, как звезда, желанная до боли в его лишнем левом сердце. Ева, переросшая не только ребро Адама, но и самого Бога, создавшего этот несовершенный мир. Она отказалась убить. Нежный ягнёночек не надевал волчьей шкуры, оставшись невинным. И это вопреки словам Иветт, чьим суждениям он привык верить. Когда они расставались, та говорила, пытаясь уязвить: «Твоя Одри только играет в жертву, а на деле она — чёртова королева, которая с лёгкостью перешагнёт пешек». Нет. Иветт ошиблась. Одри не играла. Она и была жертвой, но в этом жертвенном статусе таилась сила, которую он не мог ни понять, ни присвоить. Два года — это целая жизнь. У него были и другие. Мимолётные тени, вульгарно красующиеся в полумраке его спальни, выстроенные в ряд ожиданием выбора, безотказные в желании продолжения. Но плоть стала еретиком. В миг триумфа, когда под ним вздрагивало и затихало очередное тело, он видел её лицо в чужих чертах, её губы в их поцелуях, её тело в их изгибах. Понимая, однако, — это лишь фантом, что ускользал, оставляя его в наркотическом делирии, где дикие, полуживотные-полубоги, выгрызали сердца Адама и Евы, разрывая плоть первородного греха, и мир катился в ад, а шипы эдемских роз бесконечно терзали его спину, иссечённую воспоминаниями о прикосновениях её белоснежных рук. Все женщины оказывались лишь прозрачным пологом, наброшенным на пустоту. Лишь эхом той музыки, что он жаждал услышать. Любовь? Это слово для него — не более чем острая форма безумия. Первородный грех разума, падшего перед хаосом чувства. Он, адепт холодного космоса логики, вдруг оказался распят на кресте её образа, и это было невыносимо. Она сочилась агонией из тысячи ран, и из каждой вырастало по танцующей розе, шепчущей летаргические литании. Каждая ночь с другой превращалась в попытку вырвать эти шипы, но они лишь входили глубже, прорастая в его плоть ядовитыми садами.

***

Малек открывает глаза. Очередная незнакомка спит, раскинувшись, её длинные волосы скрывают нюансы лилового на шее. Малек встаёт, наливает виски и подходит к окну. Ночной город внизу кажется рассыпанной диадемой из огней с прозрачным бриллиантом Луны. Он прижимает ладони к стеклу и видит себя в отражении. Собственное лицо кажется ему до отвращения чужим, и он еле сдерживается, чтобы не разбить его. Уничтожая себя с каждым осколком. Ты был и Христом, принимающим муку, и Антихристом, ее вершащим. Адамом до грехопадения и Евой после. В тебе вращались звезды иных вселенных. Ты стал тем, кто переводит безмолвие на язык плоти. И даже твоя красота не вынесла тяжести собственных грехов. Но зато он вновь может играть. Незрячая муза терзает его ладони, заставляя их вспоминать забытые клавиши. Сегодня, в прозрачной тишине угасающего дня, когда сумерки подкрадываются к окнам неспешно, словно любовники, он сливается с собственным отражением, слушая отголоски ливня, стучащего по крыше, вычленяя его ритм. Он кидается в музыку, как в океан, чувствуя тот самый детский восторг, что охватывал его при прослушивании Вагнера. Малек, чьи пальцы давно онемели и потеряли былую ловкость, вновь касается чёрно-белых нот фортепьяно, и музыка льётся, как вечность, пожирающая бездну, оставляя следы недосказанных слов и разбитых объятий. Благодаря ей, этой слепой музе, что мучает его руки, он постигает, кем был когда-то — талантливым музыкантом — и кем стал: безумцем, что страшится своего отражения в её глазах. Чистая, печальная, бесконечно одинокая, эта мелодия рождается сама по себе, оформляясь в нежные каденции, сменяясь этюдами, полными хроматизмов и рубато. Он понимает, что вновь живёт.

***

Двигатель заглушён, но жар, идущий от раскалённого асфальта, проникает внутрь салона. Малек заводит машину лишь на минуту, чтобы включить кондиционер, и снова заглушает двигатель. Холодный воздух быстро растворяется, уступив место тяжёлому, неподвижному мареву. В задумчивости он перебирает станции, пока не натыкается на голос Ника Кейва, разбавленный стонущим саксофоном. Малек откидывает голову на подголовник, прикрывает глаза, и мир сквозь узкую щель ресниц превращается в полоску света, уходящую вдаль. В ней помещаются серый асфальт, белые линии разметки, тени от недостроенного корпуса напротив. Зной звенит, как натянутая струна, где-то вдалеке слышен крик чаек и автомобильные гудки. Завтра день рождения Скай. Нужно будет отправить ей букет с курьером. Нежно-голубые лилии, её любимые. Некстати вспоминается, что Одри цветов он не дарил. А теперь уже поздно. Поздно вообще всё. Он добьётся своего и уедет в Нью-Йорк. Нужно только немного потерпеть. Он устал от тошнотворного фарса, в который он снова её втянул, ещё в самом начале. Если бы не фатальная ошибка, от которой буквально зависит его жизнь, он не стал бы её искать, дав возможность по-настоящему начать новую жизнь. Она заслужила стать счастливой. Хотя бы потому, что не оказалась любопытной лисой. Он видит её. Вот она выходит из вращающихся дверей, и солнце бьёт в её белую блузку, заставляя ткань слепить глаза, сияющим саваном облегая плечи. Она на мгновение замирает, отводя взгляд в сторону, туда, где курит высокая черноволосая девица, а затем, опустив голову, неспешно идёт к воротам. Он мог бы уехать. Прямо сейчас. Повернуть ключ, вдавить педаль, исчезнуть в потоке машин на Кромвель-роуд. Но он не двигается, не в силах отвести взгляд от той, которая вновь подарила ему возможность жить. От той, в чьих руках снова оказывается его жизнь. Внутри него спорят два голоса. Один спокойный и рассудительный: «Ты пришёл просто поговорить. Будь вежлив и мил, и она сама отдаст тебе, что от неё требуется». Второй звериный и гнусный: «Открой дверь. Возьми её за руку. Затяни в салон. Заставь снова стать твоей, заставь её почувствовать, как сильно она по тебе скучала». Одри проходит мимо пятна света — и на миг её силуэт становится почти чёрным, как негатив. Потом снова выныривает: короткая юбка, тонкие лодыжки. Она не видит его. Ещё нет. «Уезжай», шепчет он себе. «Сейчас же». Но не трогается с места. А затем выходит из машины.

***

Молоток сердцебиения бьёт по наковальне груди. Его ярость не знает границ. Он всего лишь хотел поговорить, а она выставила его чуть ли насильником. Чёртова Одри, овечка, которая, лишившись пастуха, вдруг оскалила клыки. Мысли пульсируют, сбиваясь с ритма, наезжая друг на друга. Она была так близко. Ближе, чем вода к коже утопленника. Он видел её всю. Её волосы, собранные в небрежный узел, из которого выбивались отдельные пряди. Её высокий и открытый лоб, словно выставляющий напоказ незащищенность мысли. Её милое лицо, искажённое скорбной линией, идущей от крыла носа к углу рта. Он смотрел на неё, и взгляд его тонул в ложбинке у основания беззащитного горла. Она стояла перед ним — вопросительный знак, поставленный под всей его жизнью, и осознание того, что он больше не имеет над ней прежней власти, почему-то становится для него настоящим ударом. Но ведь не этого ли он хотел? Чтобы она забыла, начала жизнь заново, нашла себе хорошего парня?.. На светофоре он бьёт кулаком по рулю. Раз. Два. Три. Кожа на костяшках лопается, кровь капает на рубашку, но он не чувствует боли. Скорость сто сорок. Дорога пуста, только ветер рвётся в приоткрытое окно. В голове крутится одно: Одри на коленях в его столовой, прекрасно-порочная, ещё даже не осознающая, как сильно он нуждается в ней. Он хочет выжечь это из памяти, но тело помнит лучше мозга. Он отстёгивает ремень безопасности и сжимает руль так крепко, что костяшки вновь начинают кровоточить, и всё равно чувствует её внутри себя. Будто она проглотила его целиком и теперь носит в животе, как тайного ребёнка. Звонит телефон. Это Иветт, которую, наверняка, вновь одолевают журналисты. Он сбрасывает её звонок, но сразу за ней на экране высвечивается неизвестный номер. Его он тоже сбрасывает. Он хочет, чтобы все замолчали, поэтому отключает звук и отбрасывает трубку на заднее сиденье.

***

Одри завершает очередной сеанс. Молодая женщина с тревожным расстройством, миссис Дженкинс, встаёт, поправляя свой шёлковый платок, который она нервно комкала весь отведённый час, и Одри провожает её до двери. — До следующей недели, — говорит она, улыбаясь. Вернувшись за свой стол, Одри на секунду закрывает глаза, наслаждаясь тишиной. Серый свет дождливого утра пробивается сквозь высокие, плохо вымытые окна, навевая сонливость. Стоит ли спуститься за кофе? — думает Одри о латте с корицей в кафе на первом этаже. Её мысли лениво перетекают к планам на день: ещё два сеанса, отчёт для супервизора, прогулка, пустоголовье, уютный домашний вечер с книгой, бокал вина. Одри аккуратно складывает свои заметки, хаотично разбросанные по столу, убирает в ящик ежедневник. Снимает очки, потирая переносицу. Мирную тишину кабинета нарушает телефонный звонок. Сердце на мгновение замирает, представляя на экране одно-единственное имя. Малек. Образ его красивого, отстранённого лица, его способности появляться из ниоткуда, всегда сопровождался ощущением опасности, и она ещё не успела отвыкнуть от этого. Но нет, он не знает её новый номер. И, что важнее, он никогда ей не звонил. — Слушаю, — отвечает она, стараясь, чтобы голос звучал серьёзно и деловито. — Мисс Одри Мартин? Меня зовут Колин Грэм. Я репортёр отдела расследований информационного агентства «Кроникл». Одри хмурит лоб. «Кроникл». Желтушное интернет-издание, прикидывающееся серьёзным, но на самом деле падкое на скандалы. В памяти всплывают заголовки в духе «Аристократ-убийца: шокирующие подробности!» и «Секс-скандал в парламенте: мы назовём имена!» — Чем могу помочь? — её тон становится холоднее. — Мы готовим большой материал о клинике «Гудлам». Вы ведь работали там два года назад, не так ли? Одри машинально хватает со стола ручку и стискивает её так, что пластик трескается с сухим хрустом. Уснувшая было тревога оживает в ней с новой силой. — Мистер Грэм, я не комментирую свою предыдущую работу. И я не понимаю, почему вы звоните мне. — А вы не читаете новости? Расследование об убийстве в клинике вновь открыто. И на этот раз всё гораздо серьёзнее. Одри чувствует, как кровь отливает от лица. Она молчит так долго, что он начинает говорить быстрее, словно боится, что она бросит трубку. — Слушайте, мисс Мартин, я не собираюсь вас в чём-то обвинять. Три недели назад в даркнете была опубликована часть архива клиники. В том числе медицинские карты, сканы неучтённых назначений, база сотрудников и их личные дела. Кто-то не только взломал серверы клиники, но и слил данные в несколько СМИ, включая наше. Конечно, мы не могли не воспользоваться таким шансом, — Грэм прочищает горло. — Тщательно изучив базу, я заметил одну интересную деталь. Вы уволились по собственному желанию как раз в тот день, когда произошло убийство мистера Кладиса. — Вы на что-то намекаете? — её голос становится ледяным, почти как у Малека. Она сама удивляется этой интонации. — Нет-нет, ни в коем случае! — частит он. — Я журналист, а не полицейский, и мне просто хочется докопаться до правды. Вдруг вы видели что-то странное в тот день? Слышали разговоры? Может, мистер Кладис казался вам встревоженным? Или вы заметили подозрительных людей? Между нами говоря, версия о том, что Артура Кладиса мог убить старик Синнер, весьма шаткая. — Я ничего не видела, — отрезает Одри, чувствуя, однако, как сильно стучит её сердце. — Понимаю, мисс. Но есть ещё один факт, который меня заинтересовал, — не унимается Колин. — Я просмотрел все полицейские протоколы. Ваше имя не упоминается ни в одном из них. Вы не давали показания полиции? Как такое возможно? Они опрашивали всех, даже технический персонал. Одри замирает. Малек оградил её от всего, что было связано с клиникой и тем страшным днём. Он выполнил своё обещание, её имя не всплыло ни в одном полицейском отчёте, ни в одной новостной статье. Но прошлое всё равно настигло её в лице пронырливого репортёра. Так не об этом ли он хотел поговорить с ней тогда, на парковке? — Мистер Грэм, я не обязана ничего комментировать. Не звоните мне больше. — Мисс, подумайте. Если система не будет разоблачена, она… Одри отключается. В наступившей тишине она слышит только собственное тяжёлое дыхание. Она кладет телефон на стол, и её руки заметно дрожат. Чёрт возьми, стоило ей вернуться в Лондон, стоило поверить, что она в безопасности, как её жизнь вновь превращается в ад. Она честно не хотела гуглить. Не ввязывайся, — шепчет разум, но любопытство и тревога оказываются сильнее. В итоге пальцы сами набирают в строке поиска нужный запрос. Enter. Страница загружается медленно — интернет в старом здании ловит плохо. Одри кусает губы чувствуя, как нарастает нетерпение, смешанное с лёгким ужасом — не так-то легко вновь добровольно прикоснуться к аду. Телефон вновь звонит и, пока страница грузится, Одри заносит Колина Грэма в чёрный список. Первая ссылка ведёт на The Guardian, текст статьи опубликован две недели назад. Одри погружается в чтение. Журналист не лгал. Расследование возобновили после того, как в распоряжение полиции попали финансовые отчёты, указывающие на масштабные незаконные транзакции с офшорами. Транзакции, бенефициаром которых был ряд подставных компаний, имевших, в свою очередь, некие «консультационные договоры» с клиникой. Подняты старые дела о самоубийствах трёх пациенток, пересматривают дело Кладиса… Должно быть, Малеку сейчас приходится несладко. Столь масштабная утечка не позволит спустить это дело на тормозах. Неудивительно, что он вёл себя, как псих. Страх вползает в душу ядовитой змеёй, смешиваясь со злостью на Малека. Зачем он вообще появился однажды в её жизни?! Резкий стук в дверь заставляет её вздрогнуть и отпрянуть от экрана. Она бросает быстрый взгляд на часы. Это Фелония. Одри закрывает ноутбук и приглашает Фел войти. — Привет, док, — Фел расслабленно плюхается в кресло. Её проницательные, умные глаза останавливаются на лице Одри. — Эй, у вас всё в порядке? Выглядите так, словно призрака увидели. Одри внутренне усмехается. Фел, сама того не подозревая, попадает в цель. Призраки прошлого всё ещё стоят за её плечом, обдавая ледяным дыханием затылок. Она заставляет себя расслабить сцепленные на столе пальцы и выдать лёгкую улыбку. — Нет-нет, всё хорошо. Просто не люблю дождь. Когда так мокро и уныло за окном, на душу тоже ложится тоска. — Не замечала. Мне всё равно, какая погода за окном, если на душе хреново. Погода не виновата в том, что мир дерьмо, — Фел закидывает ногу на ногу. — Красавчик бывший не доставал? — Да он не особо и… — начинает Одри и спохватывается. Фелония словно нарочно уводит разговор в плоскость личного, лишь бы не раскрываться самой. — Мисс Клэр, давайте всё-таки поговорим о вас. На прошлом сеансе я попросила вас попробовать проанализировать свои триггеры. Вы по-прежнему не считаете, что у вас есть проблемы, которые требуют моего вмешательства? Фел резко дёргает плечом. Все её расслабленность испаряется, сменившись привычной оборонительной позой. — Я считаю, что у меня одна проблема — идиоты. Меня бесят тупые водители, начальство, уверенное в том, что твоё призвание — разбирать бумаги в управлении, мудаки, которые считают, что могут лезть с советами. Они, как правило, и вызывают тот самый гнев, который я якобы должна проработать. Это логично, не находите? — Это защитная реакция, — спокойно парирует Одри, машинально отмечая, что сегодня Фел выглядит заметно живее. — Я не спорю, внешние раздражители существуют, но наша реакция на них зависит от того, что мы испытываем в данный момент. Гнев редко бывает первичной эмоцией. Вот, смотрите… — Одри делает паузу, понимая, что сейчас переступит грань профессиональной дистанции, но интуитивно чувствуя, что это, пожалуй, единственный способ достучаться. Нужно ступить на тропу личного, чтобы не обрушить тот шаткий мостик доверия, который выстроился между ними. — Прямо сейчас я чувствую сильную злость на одного человека. Но если я загляну глубже, то под этой злостью обнаружится боль. Я попробую её разобрать, — она вздыхает и закрывает глаза. — Сначала эта боль идёт параллельно с тобой, как отдельная, чужеродная реальность. Ты видишь её очертания, чувствуешь исходящий от неё холод, но ещё можешь делать вид, что это просто погода за окном твоего «я». А затем наступает момент страшного синхронизма, уравнивания тебя и твоей боли. Твоё дыхание начинает совпадать с ее пульсацией, твоё сердцебиение подстраивается под её ритм. И в попытке выжить, ты начинаешь притворяться, что вы — одно целое. Это не боль в тебе, это ты и есть боль. Ты надеваешь её маску, пытаясь обмануть саму суть страдания, сделав вид, что ты — его плоть и кровь, а не мишень. Но боль не обманывается твоим маскарадом. Ей не нужен ты как союзник, ей нужен ты как сосуд. Она заполняет тебя, принимая твою внутреннюю форму, повторяя каждый изгиб твоей памяти. И на мгновение кажется, что вы сравнялись, что вы — одно, но это всего лишь иллюзия. Боль не может остаться, ведь её природа — движение. Она — река, а ты — всего лишь русло, которое она на мгновение заняла. Ты рефлексируешь, и она уходит, движется дальше, оставляя тебя стоять с онемевшими конечностями и душой, вывернутой наизнанку. Боль сменяется страхом, а затем чувством беспомощности. — Одри открывает глаза и поправляет очки. — Ведь что бы я не делала, я не смогу заставить этого человека понять, что я чувствую, когда он вновь растревожил уже затянувшуюся рану. Я злюсь, потому что я бессильна. Тишина затягивается. Одри начинает думать, что Фел снова уйдет в глухую оборону, но вместо этого девушка медленно поворачивает голову к окну, за которым бушует непогода, и невесело смеётся. — Беспомощность. Какое страшное слово, если задуматься. Страшно не от того, что ты не можешь что-то сделать, а от понимания, что всё, что ты могла сделать, все твои усилия, вся твоя воля, всё твоё упрямство, толкавшее тебя вперёд, ничего не стоят. И всё, что хоть как-то поддерживало в тебе эту упрямую искру жизни, вдруг обращается в пыль. В ничто. Она снова замолкает, собираясь с мыслями. Одри машинально включает диктофон, приготовившись слушать. Она ловит себя на мысли, что ей симпатична Фел, и она искренне хочет ей помочь. — Знаете, что самое смешное? — её губы искривляются в горькой ухмылке. — Даже когда ты решаешься на последний, самый радикальный шаг… даже тогда ты хочешь сделать это идеально. И я действительно этого хотела. Я думала, что раз уж приходится это делать, так пусть будет красиво, — продолжает Фел отстранённым голосом. — Чуть ли не впервые в жизни надела платье и туфли, но выбрала те, что на низком каблуке. Это практично, ведь путь мог оказаться долгим, — её сарказм кажется Одри слегка циничным, но она не перебивает. — В ванной я провела пару часов. Посмертное окоченение, должно быть, меньше исказило бы черты, если кожа достаточно увлажнена. Я даже сделала яркий макияж, хотя раньше не замечала за собой стремления к театральности. Затем достала снотворное, — она нервно сглатывает. — Целую горсть цветных таблеток, похожих на конфеты тик-так. Наверное, со стороны это выглядело смешно. Нет, ну серьёзно, так глупо сидеть, разодетой, как кукла, и глотать таблетки, запивая их водкой. Они противно липли к языку и нёбу, поэтому приходилось делать большие глотки, обжигающие горло. Я пила и пила, а в голове вертелся обрывок стихотворения, прочитанного когда-то давно: моя Элис Токлас придёт ко мне лет через пять через двадцать и сто никогда. Её голос спокоен, но Одри видит, как подрагивают её губы и как бескровны пальцы, впившиеся в подлокотники кресла. Она сочувственно кивает, понимая, однако, что Фел даже не заметит этого. — А потом осталась только одна строчка: «И никто не придёт, и никто не узнает, и никто не спасёт». Да и спасать, собственно, было некого. — Но вас спасли, — тихо произносит Одри, чувствуя, как сжимается горло. Она не ожидала такого леденящего душу, обезличенного отчета о собственной смерти. Меньше всего эта красивая, уверенная в себе, язвительная девушка похожа на самоубийцу. Фел усмехается, отводя глаза. — Я предусмотрела всё. Взяла отпуск на работе, отписалась от всех чатов, разослала коллегам и знакомым сообщения, что какое-то время буду без связи. Последнее, что я успела подумать, — это то, что теперь, наконец, я буду очень долго спать. И никто меня не разбудит. Но у Бога были на меня другие планы. Пронырливый сосед услышал сигнал будильника на телефоне, который я забыла отключить. Он долго стучал, а потом вызвал полицию. — В её голосе впервые звучит досада. — Дурацкая оплошность испортила весь план. — Но зачем, Фел? — вопрос вырывается у Одри прежде, чем она успевает остановить себя. Это звучит глупо и наивно, и Одри не удивится, если бы Фел отказалась отвечать. — У вас можно курить? — перебивает её Фел. Её руки нервно обыскивают карманы. — Чёрт, если я сейчас не выкурю сигарету, то точно тронусь умом. — Здесь стоят датчики дыма. Но мы можем выйти на балкон. Он в конце коридора. — Отлично, — Фел достаёт смятую пачку «Лаки Страйк». — Так вы составите мне компанию? — Составлю, — Одри тянется за сумкой и достаёт точно такую же, но чуть менее помятую пачку. — Ого, а мы с вами в чём-то похожи, — впервые за сеанс Фелония искренне улыбается. Они выходят на узкий служебный балкон, заваленный пустыми коробками из-под оргтехники. Порыв влажного ветра заставляет Одри вздрогнуть и плотнее закутаться в пиджак, но Фел, кажется, не замечает промозглой непогоды. Она прислоняется к бетонной стене и делает глубокую затяжку. Одри стоит рядом, чувствуя себя нелепо и беспомощно. Что она может сказать? «Я понимаю»? Это было бы ложью. Никто не может понять чужую бездну. «Всё будет хорошо»? Ещё хуже. Это прозвучало бы как насмешка. — Ваш сосед, он знал, что вы…? — начинает Одри. — Что я собиралась сделать? Нет, ему было плевать, что со мной. Он просто хотел, чтобы я выключила этот чёртов будильник и не действовала ему на нервы. — Но почему вы продолжили работать в полиции? Вас должны были поставить на учёт. Фел закатывает глаза. — В этом мне тоже повезло. Божье провиденье, не иначе. На вызов приехал мой напарник. Все, кто служит в полиции, знают, как оформлять бумаги, чтобы никому не испортить жизнь. В заключении написали, что у меня был нервный срыв из-за переутомления, и я случайно перебрала с таблетками от мигрени. Я повалялась месяц в частном рехабе, и вновь вернулась на службу. Но мой напарник, Кас, дьявол бы его побрал, устроил весь этот цирк. — Какой цирк? — непонимающе переспрашивает Одри. — Мой визит к вам. Кас подал рапорт, что у меня наблюдаются вспышки неконтролируемой агрессии и что я представляю потенциальный риск для себя и напарника. Я до сих пор с ним не разговариваю. Одри позволяет себе понимающую улыбку. — Вам не стоит его в чём-то винить. Он придумал формальный повод, чтобы заставить вас прийти к психологу, потому что знал, что вы сами не решитесь на такой шаг. Вероятно, ваш напарник по-настоящему за вас беспокоится. — Он влез не в своё дело! — выкрикивает Фел, и в голосе ее впервые слышится настоящая, живая боль. — Выставил меня невменяемой перед всем отделом! — Или решил, что его напарнице сейчас приходится несладко, — мягко парирует Одри. — И он пытается любой ценой протянуть ей руку помощи. Пусть и таким способом. Между девушками воцаряется молчание. Одри буквально кожей чувствует гнев Фелонии, отмечая, что живые эмоции очень подходят её подвижному, необычному лицу. Она почти уверена в том, что сможет ей помочь. Если бы не одно «но». — Мне пора, — резко говорит Фел, выбрасывая сигарету. — Извините, док. Одри не удерживает Фелонию. Её сейчас беспокоит другое. Правила стажировки, которые она подписывала, весьма недвусмысленны. Стажёр обязан передавать куратору всех пациентов, представляющих потенциальную опасность для себя или окружающих. И куратор Одри, доктор Джоан Даррел, не тот человек, который мог бы закрыть глаза на формальности. Передать ей Фел означало разрушить её репутацию в департаменте. Её могли отстранить от оперативной работы, отправить на бессрочную «бумажную» должность, поставить на учет у штатного психолога... Одри возвращается в кабинет. Она пытается найти оправдание для того, чтобы не передавать дело Фелонии Клэр, но не может его найти. Как ни крути, это был бы тот проступок, за которым могло последовать отчисление со стажировки. Но решение уже принято.