Глава 4

Малек стоит на парковке у колледжа уже двадцать семь минут, считая секунды, потому что это единственное, что ещё подчиняется ему. Внутри же всё давно вышло из-под контроля. Одри должна прийти. Хотя бы для того, чтобы сказать ему в глаза о том, что их договорённость отменяется. Или о том, что он монстр. Она появляется на двадцать девятой минуте и останавливается напротив. Между ними ложится резкая черта — полоса её собственной, удлинённой закатным солнцем тени. Такое опоздание неприемлемо, но что-то в облике Одри подсказывает ему, что она не станет извиняться. Однако она пришла, и внутри расцветает хищная уверенность в том, что ещё не всё потеряно. — Ты перешёл черту, Малек, — говорит Одри, скрещивая руки на груди. — Это неприемлемо. — Я понимаю. Он видит, как подрагивают её пальцы. Это хороший знак. В голосе девушки арктический лёд, но он слышит, как под ним дрожит что-то живое. — Нет, ты не понимаешь. Иначе не стал бы этого делать. Я не могу продолжать терапию в таких условиях. Я не чувствую себя в безопасности рядом с тобой, Малек, — Одри нервно поправляет прядь волос, выбившуюся из её строгой причёски. — Нам нужно это прекратить. Я подготовлю список психологов, к которым ты сможешь обратиться. Он делает шаг, и она отступает. Малек видит, как расширяются её зрачки. — Серьёзно, Одри? — он усмехается. — Мы оба знаем, почему я выбрал именно тебя. И никто другой мне не нужен. То есть, никто другой мне не поможет, — поправляется он. — Ты права, я перешёл границы, но это лишь потому, что мне было необходимо поговорить с тобой. Это не пустая блажь. — Поговорить со мной раньше, чем на меня выйдут журналисты? — холодно спрашивает Одри. Малек замирает, чувствуя, как сердце пропускает удар, как внутри всё стягивается в узел. Больше всего он боится услышать, что она просмотрела содержимое флэшки. — Так ты всё знаешь? — О том, что дело «Гудлама» вновь открыто? Да, меня просветили. Кладис был не единственной жертвой. Малек вздыхает. Что ж, он знал, что рано или поздно это случится. — Ты хотел поговорить со мной о том, чтобы я не сказала ничего лишнего? — проницательно спрашивает Одри. — Не бойся, я бы не выдала тебя, Малек. Единственное, чего я хочу — чтобы меня оставили в покое. — Флэшка всё ещё у тебя? — спрашивает Малек. Его голос становится холодным и мёртвым. К чему теперь притворяться? Розы, что она посадила в его душе, давно обратились терновником. — Это всё, что тебя интересует? — Ответь на вопрос, Одри. — У меня. — Отдай её мне, — ровно отвечает Малек, глядя ей в глаза. Мгновенная вспышка боли и разочарования в её глазах для него ценнее любой словесной капитуляции. Она пытается придать взгляду равнодушия, но в голосе, несмотря на все усилия, звучит ранимая горечь. Малек отчего-то чувствует триумф. Эта женщина всё ещё неравнодушна к нему, несмотря на её попытки держать дистанцию, уверяя в обратном. — Так всё это было ради флэшки? Не очень умный поступок, Малек. — Нет, Одри, — ложь легко слетает с его губ. — Я действительно хочу помочь тебе. И да, после первой нашей встречи мне стало немного легче. Иногда достаточно просто проговорить кому-то свою боль. — О, так ты умеешь испытывать боль? — саркастически спрашивает Одри, возвращая свою маску. — Мне стоит тебя пожалеть? — Давай поговорим в другом месте, — отвечает он, не обращая внимания на её тон. — Боишься, что нас могут увидеть? Ну так я больше не твоя студентка, Малек. — Дело не в этом. Думаю, нам есть, что сказать друг другу, не так ли? Одри молчит несколько долгих секунд. Он наблюдает, как в глазах девушки борются страх, гнев, горечь и отчаянное любопытство. Она хочет знать о том, что он ей скажет. — Хорошо. Но я не хочу оставаться с тобой наедине. — Как скажешь, Одри, — Малек кивает. — Если ты не против поужинать со мной, я отвезу тебя в хороший ресторан. Без всяких игр и провокаций. — Вези, — отвечает Одри, принимая его приглашение.

***

Дверь ресторана в псевотюдоровском стиле открывается вместе с шумным вздохом кондиционера, и Одри словно проваливается в другой мир: прохладный, сумрачный, со странным голубым свечением. Будто её засосало в глубоководный аквариум, где освещение преломляется сквозь толщу воды и всё движется медленно, как во сне. Свет, исходящий от бра в виде витражных драконов, окрашивает пространство в ядовито-бирюзовые тона. Одри оглядывается. В цветовой гамме преобладают выцветший бордо и потускневшее золото. За длинной барной стойкой цвета дуба в облаке сизого сигарного дыма сидит несколько одиноких фигур. — Необычное заведение. — Зато здесь всегда есть свободные места. Малек выбирает столик в самом конце зала, и улыбчивая хостес провожает их, бросая на Малека недвусмысленные взгляды. Одри почему-то становится смешно. Сложно представить холодного и отрешённого Малека рядом с этой рыжей веснушчатой девчонкой, едва вышедшей из возраста пубертата, полной энтузиазма и невинности. Впрочем, если верить статьям, которые она нашла в интернете, одной из умерших в стенах клиники девушке было примерно столько же. Она чувствует, как по коже начинают бежать мурашки. — Что предпочитаешь в качестве аперитива, Одри? — спрашивает Малек, вторгаясь в её мысли. — Зелёный чай, пожалуйста, — машинально отвечает Одри. Пальцы сами собой принимаются скручивать уголок льняной салфетки в тугой жгут. — Я предпочту джин с тоником, — он делает заказ и отсылает официанта. — Выбирай, что будешь есть. Одри некстати вспоминает тот ресторан, в который Малек привёл её, заставив дотронуться до обнажённой груди официантки. Нагие тела вокруг. Тёплая, упругая кожа под подушечками пальцев. Его равнодушное: «Видишь? Это всего лишь тело». Наверное, на её лице отражается нечто такое, потому что он спрашивает: — Вспоминаешь тот вечер в «Соледаде»? — Как ты догадался? — вырывается у неё. — Слишком уж брезгливое лицо ты сделала. — Ну извини. Мне неприятен садизм, приправленный эстетикой. — Почему? — он откидывается на спинку кресла, и тень от абажура скрывает верхнюю часть его лица. — Потому что ты видишь процесс? Потому что жестокость не спрятана за воротами скотобоен и изящной подачей? Ты предпочитаешь, чтобы твоя еда появлялась из ниоткуда, красиво упакованная, без истории и последствий? — голос Малека истекает иронией. — Впрочем, тебе же понравился фуа-гра? Эта нежная бархатистая печень, являющаяся результатом систематического насилия. Одри замирает. Чашка с чаем кажется ей вдруг невероятно тяжёлой. — Что… что ты имеешь в виду? — А ты не знала, как кормят гусей, предназначенных на убой? В горло птице вставляют металлическую трубку и закачивают огромное количество зерна. Так много, что печень увеличивается в десять раз. Гусь не может двигаться, ему становится тяжело дышать. Нередко лапки птицы ломаются под весом его же собственного, изуродованного тела. А всё ради нежного, тающего во рту паштета. Кислая тошнота подкатывает к горлу. Она отставляет чашку. — Я не знала, — беспомощно произносит она, жалея, что вообще вспомнила о том вечере. Малек всегда мог заставить её чувствовать себя глупо. — Вот поэтому и я преподношу правду в красивой упаковке, Одри. Чтобы не видеть на этом милом личике гримасу отвращения, — Малек самодовольно усмехается, и это её отрезвляет. Она тут же собирается, выпрямившись и скрестив руки на груди. — Перестань. Так о чём мы будем говорить? — резко спрашивает Одри, перехватывая инициативу. — Ты ведь позвал меня не на вечер воспоминаний. — О нас, — отвечает он просто, и его безупречные губы изгибаются в улыбке. Одри фыркает. — Нет никаких «нас», Малек. И никогда не было, — Одри нервно сглатывает, решая быть честной, опередив его, если он попытается её ранить. — Ты преподал мне хоть и жестокий, но хороший урок. За эти два года я словно научилась дышать самостоятельно, а не вполсилы, как раньше, когда я ждала, что кто-то придёт и поможет мне, покажет, как правильно, возьмёт часть этой работы на себя. Оказывается, мне не нужен никто, чтобы чувствовать себя цельной и живой. — Очаровательно, Одри. Я искренне рад этому. Но когда я сказал «о нас», я имел в виду не наши недвусмысленные встречи и уж тем более не твою вновь обретённую самостоятельность. Я говорил о нас как о сторонах, у которых есть общая и весьма конкретная проблема. — Флэшка? — угадывает она, почувствовав странное, щемящее разочарование от того, как легко он отмахнулся от её откровения. — Да. Никто не знает, что я отдал её тебе, но спонсорам не понравится, что эти материалы есть у третьего лица. Если они узнают, тебе будет очень плохо, малютка Одри. Лучше перестраховаться. — Она осталась в Оксфорде, в моей квартире, которую я снимаю на время учёбы, — тусклым голосом отвечает Одри. — Заставишь меня немедленно ехать туда, чтобы забрать её? Или прикажешь это сделать кому-то третьему? Малек негромко смеётся. — Можем съездить вместе на выходных. Как тебе такая идея? Давно я не выбирался из Лондона. К нему возвращается хорошее настроение. Одри тоже позволяет себе улыбку. — У меня есть планы на эти выходные. — Отмени их. Считай, что у тебя будет внеурочный сеанс с клиентом. Я ведь всё ещё твой клиент, не так ли? — Это ведь даже ничем не подтверждено. Я имею право отказаться. — О, не будьте такой жестокой, мисс Мартин. Помогите мне. Если не как терапевт, то как женщина, которая когда-то видела во мне свет. Пусть Малек и ёрничает, но Одри всё равно чувствует едва ощутимый укол в сердце. Тот Малек, который гладил её волосы в охотничьем домике посреди снегопада, тот Малек, который пел ей песенку о лошадках и спас от обезумевшего Кладиса, никак не увязывается с тем Малеком, который с присущей ему язвительностью рушит её последние надежды на то, что в их прошлом было что-то настоящее. В том Малеке действительно виделся свет, а в этом не осталось ничего, кроме тьмы. — Твой свет погас, Малек, — тихо отвечает она, глядя прямо ему в глаза. В его невозможно прозрачные глаза, обречённее первого снега. — Ты сам его потушил. — Ничто не может гореть вечно, — парирует он, делая глоток джина. — Но угли ещё тлеют. И, кто знает, вдруг тебе удастся их раздуть. Ну так что, ты согласна, Одри? Он снова возвращается к главному, отбросив лишние сантименты. Одри чувствует, как её сопротивление тает, сменяясь усталостью. Он не отступит. Он будет давить, пока она не согласится. Всегда было именно так. — Хорошо, — выдыхает она, почти ненавидя себя за эту капитуляцию. — Встретимся в субботу утром. Я скину адрес тебе на почту. — Прекрасно, — его лицо светится удовлетворённой улыбкой, лишённой всякой теплоты. — Я заеду за тобой в десять. И не опаздывай, как сегодня. Пунктуальность — вежливость не только королей, но и королев, моя драгоценная.

***

Город затянут мокрой пеленой мелкого дождя. Стекло автомобиля Малека усыпано каплями, превращающими огни Лондона в размытые блики. Одри пристёгивает ремень, и машина плавно трогается, выехав на почти пустую в это утро М40. Лондон начинает медленно отступать, сменяясь промокшими полями и редкими перелесками. Они оба молчат, но в этом молчании, как ни странно, девушка чувствует себя комфортно. — Спасибо, что согласилась, — наконец произносит Малек, не отрывая взгляд от дороги, скрытой за пеленой тумана. — У меня не было выбора. И ты сам это прекрасно понимаешь, — отвечает Одри, глядя в окно на мелькающие за ним чёрные ветви леса. — Выбор есть всегда, Одри. Просто последствия одних вариантов устраивают нас больше, чем других. Она не спорит, ведь один неверный шаг может швырнуть её обратно в бездну воспоминаний. Дождь начинает барабанить по крыше ещё сильнее, и Малек меняет режим дворников. Теперь они мерно качаются, словно метроном, отсчитывающий секунды. — Впрочем, существует мнение, что жизнь — это карта, сложенная таким образом, что мы видим не одну большую дорогу, а несколько дорожек, которые постоянно изменяются. Всё зависит от разворота карты, — начинает он, слегка приглушая томный трип-хоп, льющийся из динамиков. — Мы думаем, что видим путь, но с каждым новым поворотом открывается иная тропа, уводящая в сторону от той, что мы считали главной. Иллюзия выбора — самая изощрённая форма предопределения. Со стороны могло показаться, что я мог выбирать, как мне прожить свою жизнь, но на самом деле отец сделал этот выбор за меня, сложив карту так, что все сгибы вели только к одной точке. — Как и за меня. Но я смогла изменить свою судьбу, — говорит Одри, тут же пожалев об этом. Раз уж у них что-то вроде сеанса, то это непрофессионально с её стороны. Но всё ещё сложно относиться к Малеку, как к клиенту и строить беседу таким образом, чтобы она не напоминала диалог людей, бывших друг другу близкими. Провести грань между этими ролями для неё всё равно что пытаться разделить ножницами туман. — Потому что ты сильная и смелая, — серьёзно отвечает Малек, поворачивая голову. Его отстранённый взгляд смягчается, и на долю секунды Одри видит в глазах промелькнувшую нежность. Эти слова, произнесённые с непривычной серьёзностью, обжигают её сильнее любой его колкости. — Не нужно мне льстить, Малек, — её голос звучит резче, чем она планирует. — У нас не сеанс взаимной поддержки. Давай вернёмся к твоим переживаниям. Уголки его губ дрогнули в слабой усмешке. — Я не пытаюсь льстить тебе, Одри. Напротив, выражаю восхищение. Ты не сломалась, пережив травматичный опыт секты, неправильную, унижающую любовь, попытку изнасилования. Ты, как травинка, которая гнётся в разные стороны, но стоит утихнуть ветру, как она выпрямляется вновь. Сердце заходится в погребальном звоне. То, как мимоходом он упомянул про любовь, слегка царапает ещё не зажившую ранку. — Звучит лучше, чем есть на самом деле, — невесело отвечает Одри и заставляет себя посмотреть на него. — Но мне стоит признать, что в чём-то ты действительно помог. Ты увидел меня, и я смогла тебе понравиться. Ну хотя бы немного. В детстве я была никем. Дочерью Пророка, частью коллективного тела. У меня не было своей личности, и я оказывалась лишь той, кого видел во мне отец. А ты показал, что я чего-то стою сама по себе. Пусть у нас ничего и не сложилось, — заканчивает Одри. — Отчасти поэтому я согласилась на эту поездку. Мне было важно сказать тебе, что я благодарна. — Я рад, что ты продолжаешь жить дальше, не оглядываясь на прошлое. Пожалуй, тебя можно назвать моим удачным кейсом, — он негромко смеётся. — И мне стоит отплатить тебе той же монетой. Продолжим говорить о моём детстве? — Если вам это поможет, доктор Синнер, — чопорно отвечает Одри. Малек откашливается. Музыка спотыкается, но всё ещё продолжает играть, и Одри сложно сосредоточиться на чём-то одном. Но когда он начинает говорить, она вся обращается в слух. — С самого детства я был тем, кем меня видели другие. Прекрасный мальчик с правильными чертами лица, с безупречными манерами и королевской осанкой. Всё, как того требовала отцовская гордость. Но чем старше я становился, тем больше был похож на мать. Я был её живым портретом, её воскрешением во плоти. «Он так похож на Эстер», — говорили отцовские партнёры, гости и редкие знакомые, и в их голосах звучало некое ритуальное почтение к женщине, чья тень оказалась длиннее её земного пути. Возможно, потому что она была красивой. Люди охотнее терпят чужие странности, если человек, обладающий ими, достаточно красив. — Мне жаль, что твоя мама умерла так рано, — тихо отвечает Одри, слыша в его голосе затаённую боль. — Не надо, Одри. Жалость — это зачастую форма превосходства. Ты смотришь на чужое страдание и упиваешься собственным благородством, от того, что способна его ощутить, — его слова звучат как бритвенно-острая отповедь. Одри поджимает губы. В этом весь Синнер. Он выстраивает стену при малейшей попытке настоящей близости. Ей хочется сказать, что она сочувствует ему, и это совсем не то же самое, что жалость, но решает промолчать, давая ему пространство для новых откровений. Но он упорно продолжает молчать. Лесное море расступается, обнажив холмистые поля. Справа у дороги замерли жёлтые монстры-харвестеры, роющие котлован. Чуть дальше, за развороченной землей, поднимается новая архитектура — стальные каркасы и бетонные плиты, будто паразиты, решившие окончательно поработить пасторальный пейзаж. Одри тоже молчит, глядя в окно. За ним мелькают крохотные деревушки, рощи, расколотый надгробный камень у обочины, карьер, превращенный в свалку. Кажется, здесь перестаёт ловить сеть, потому что музыка в салоне вдруг замолкает. Дождь начинает стихать, и сквозь разрывы в тучах пробивается бледный солнечный свет. Одри почти решается продолжить разговор, но музыка начинает играть вновь. Девушка вздрагивает. Это не похоже ни на что, слышанное ею прежде. Чистые, почти хрустальные переливы фортепиано, выстраивающиеся в хрупкую, неуверенную арпеджио, сменяясь срывающимися вниз тревожными нотами. В этой музыке и обнажённая агония, и чёрножелчная тоска. Малек резко тянется к панели, чтобы переключить трек или выключить его совсем. — Нет, — шепчет Одри, и её ладонь рефлекторно ложится на его запястье, останавливая. — Оставь. Пусть играет. Он убирает руку, и музыка продолжает литься, точно медленная кровь, обволакивая девушку обоюдоострой тоской. Пускай в Одри никогда не теплилась подлинная страсть к музыке, однако теперь она вынуждена подчиниться этой мелодии и её медово-терпкой, почти осязаемой чувственности. В ней таится нечто непривычное, почти мистическое: словно эта мелодия рождалась не для того, чтобы пленять уши слушателей; словно её случайные свидетели отделились от теплоты материнских чрев лишь затем, чтобы однажды оказаться здесь, в этой тесной кабине, и стать частью её дыхания, её пульса. В серой глади окна она видит их отражения — два силуэта, плывущие, как рыбы в аквариуме без дна. Музыка звучит повсюду. Она в вибрации двигателя, в свисте ветра, в ритме дождя. Она сверкает в отсветах на хромированных деталях зелёными, фосфоресцирующими вспышками. Малахит её старых надежд чернеет. Гиацинт детских верований увядает и распадается сухой пылью. Кожа ее самообладания становится прозрачной. Дорога впереди извивается, петляя через холмы и поля, усыпанные жемчужинами дождевых капель. Они переливаются под пробивающимся солнцем, создавая иллюзию, будто земля дышит, поднимается и опадает в ритме их дыхания. Одри чувствует, как музыка проникает глубже, в поры её кожи, в вибрацию вен, где кровь пульсирует в такт этим хрупким арпеджио. Она закрывает глаза, позволяя мелодии обволакивать её и дальше, но та очень быстро заканчивается. — Что это за музыка? — спрашивает она у Малека, замечая, что на дисплее не горит ни название, ни имя исполнителя. Только серый значок файла. — Кто композитор? — Тебе понравилось? — удивлённо спрашивает он. — Да, она прекрасна. Горько-сладкая, как воспоминания о потерянном, земная и неземная одновременно. — Не вижу ничего особенного, — равнодушно отвечает Малек. — Какой-то старый трек, который случайно попал в плейлист. Обычный сентиментальный мусор. Она не настаивает. Но её переполняет странная, горькая печаль. Он солгал. Она знает это с той же уверенностью, с какой чувствовала фальшь в рассказах своих клиентов. Но зачем? Этот вопрос оставляет Одри в недоумении. — Мы почти приехали, — говорит Малек. — Не желаешь выпить кофе? Дорога всё-таки выдалась утомительной. Тёмная и жаждущая часть Одри отчаянно хочет сказать «да». Продлить это мучительное соседство, сильнее растравливая почти зажившую рану. Но рациональное начало, шепчущее о самосохранении, оказывается сильнее. — Нет, спасибо. Он лишь кивает, не выражая ни разочарования, ни удивления.

***

Квартира Одри в Оксфорде расположена на верхнем этаже невысокого георгианского особняка, скрытого в переплетении узких улочек. На лестнице всё так же, как и месяц назад, пахнет воском и пылью. Когда Одри, чуть запыхавшись, вставляет ключ в замок, она чувствует острое сожаление о том, что привела его сюда. Это место было её убежищем, оплотом безопасности, куда не проникали тени ни секты, «Гудлама», ни Малека Синнера. А теперь он переступит его порог. Дверь открывается с тихим скрипом. — Проходи, — говорит она, отступая в сторону. Малек переступает порог, замирая на секунду, оглядывая пространство, и Одри невольно смотрит на своё жилище его глазами. Крошечная студия тонет в свинцовом полумраке. Высокие потолки, книжные полки, до отказа забитые томами по психологии и философии, а также сборниками стихов. На подоконнике — несколько горшков с травами: мята, розмарин, базилик. Их поливает соседка, тихая старушка, похожая на мышку, которой девушка оставила ключи. Творческий, живой беспорядок — стопки бумаг на рабочем столе рядом с ноутбуком, плед, небрежно брошенный на спинку кресла, пара туфель в углу. — У тебя уютно, — констатирует он. Одри вдруг чувствует себя голой. В очередной раз он вторгается в её личное пространство, чтобы навести в нём свои порядки. Вот только сейчас она не позволит ему этого. Девушка подходит к своему рабочему столу, делая вид, что поправляет стопку бумаг, и незаметно приоткрывает верхний ящик. Внутри, под старыми конспектами и блокнотами, лежит крошечная плоская коробочка с флэшкой. Точь-в-точь такая же лежит во внутреннем кармане её куртки. Одри зажимает коробочку её в кулаке. Малек медленно прохаживается по комнате, останавливаясь у книжных полок. Длинные пальцы небрежно скользят по корешкам. — Платон, Ницше, Юнг… Шэфферт, — последнюю фамилию он произносит с лёгкой улыбкой, вытаскивая потрёпанный сборник, пухлый от цветных стикеров. — «Русалка на ветвях». Всё-таки у тебя довольно мрачные вкусы. — Это какая-то проблема? — Ни малейшей. Просто интересно. Значит, ты ищешь утешение в страшных сказках? — Просто люблю читать. Хмыкнув, он убирает книгу на место. — Где флэшка? — спрашивает Малек, разом переменившись в лице. Сделав шаг к тумбочке, будто что-то ища, она незаметно суёт руку в карман куртки и извлекает маленькую металлическую флэшку. Одри оборачивается, видя его за спиной. — Вот, — Одри протягивает ему флэшку. Ладонь её становится влажной. — Можешь проверить, что всё на месте. — Я верю тебе на слово, — говорит он мягко. — Но скажи… ты открывала её? Ты читала, что в тех файлах? — Нет, — отвечает она честно и еле удерживается от усмешки. Сегодня она узнает, что на ней, чего Малек так сильно боится. Он смотрит прямо в её глаза несколько долгих секунд. — И вновь верю. Ты патологически честна, Одри. Даже когда это тебе вредит. Это твоя самая разрушительная и самая привлекательная черта. Одри подавляет желание рассмеяться. Всё это выглядит очень иронично. Он забирает у неё флэшку, садится за её стол и достаёт из портфеля макбук. Одри замирает, понимая, что он хочет сделать, но всё равно переспрашивает. — Что ты делаешь? — Доверяй, но проверяй, не так ли? — он улыбается, заметив, что лицо девушки остаётся каменным. — Хочу отформатировать данные. Он втыкает флэшку в порт, и экран макбука озаряется холодным светом. Его пальцы быстро пробегают по клавиатуре. Одри почти не дышит. Каждая клетка её тела напряжена до предела. Она видит его сосредоточенный профиль, продумывая тактику отступления. Она медленно продвигается к двери, и это дарит ей иллюзию безопасности. Когда он поворачивается к ней, она знает, что услышит. Но она стоит спиной к двери, уже далеко от него. Пусть ему потребуется всего десяток шагов, чтобы её настичь. — Она пуста, Одри, — произносит он тихо, почти шёпотом. — Ты всё удалила? Лгать ему бессмысленно. — Это не та флэшка, — говорит Одри замороженным голосом. — Извини, Малек, но мне нужно своими глазами увидеть то, что ты доверил мне однажды. Я хочу знать, что творилось в «Гудламе» и… виновен ли ты так же, как он. — Виновен — понятие относительное, — говорит он, закрывая макбук. — Но твоя позиция понятна. Жаль. Я надеялся, мы решим эту проблему цивилизованно. Он делает шаг вперёд, и у Одри перехватывает дыхание. Инстинкт срабатывает быстрее мысли. Она рванулась в сторону, к входной двери. Рука тянется к ручке, но он невероятно быстр. Его пальцы впиваются ей в запястье. — Не надо этого делать, — обжигающе холодный шёпот касается её уха. Одри не думает. Она с силой дёргается вперёд, выкручивая руку, чувствуя, как его хватка на мгновение слабеет. Возможно, он не ожидает такого отчаянного сопротивления. В следующее мгновение она дёргает на себя дверь и выскакивает на лестничную площадку. — ОДРИ! — кричит он ей вслед, но она и не думает останавливаться. Выскочив на улицу, она врезается в стену дождя. Утихший было ливень обрушивается на Одри с такой силой, что ей кажется, что её на мгновение ослепили и отняли дыхание. Не дав себе времени оглядеться, она бежит в сторону, скользя по мокрой брусчатке. Затем сворачивает за угол, перемахнув через низкий забор, и оказывается на поле. Мир переворачивается. Перед ней простирается море рапса. Ослепительно-жёлтое, ядовитое, неестественное в своей яркости даже в сумерках. Бесчисленные соцветия, плотно прижатые друг к другу, образовывают завораживающий ковёр, колышущийся под напором ветра и дождя. Она делает шаг, затем ещё один, погружаясь в эту жёлтую мглу, а затем бежит, буквально кожей ощущая дыхание своего преследователя. Он, как всегда, быстр. Высоченные и цепкие стебли хлещут её по ногам и рукам, цепляясь за одежду, словно пальцы, не желающие отпускать. Головокружительный, сладковато-гнилостный запах пыльцы бьёт в нос, вызывая тошноту. Мир сужается до этого жёлтого тумана, до хлещущего дождя и предательской грязи под ногами.

***

Малек настигает её там, где поле обрывается, уступая место развороченному оврагу. Воздух тяжёл от запаха мокрой земли, смешанного с терпкой сыростью трав. Одри делает последний неверный шаг на осыпающемся краю, и земля уходит из-под ног, увлекая его за ней. Они падают в рыхлую грязь. Её губы скользнули по его уху, и это случайное прикосновение падающего, точно сломанная ветка, тела отзывается в нём необъятным желанием. Она напугана, она ненавидит его, но они одни в этой яме, и ей некуда бежать. И он, глядя на её перепачканное глиной лицо, на широко раскрытые глаза, в которых плещется ужас и вызов, вдруг думает о том, что хочет обнять её по-настоящему. Прижать к груди, защитить от мира, от себя самого. В последний раз, потому что знает: после этого ничего не останется, кроме пепла. Она пытается вырваться, откатиться в сторону, но он быстрее. Его рука прижимает к земле её запястье, однако пальцы смыкаются не в полную силу, стараясь не сделать больно, потому что даже в гневе он не может ранить Одри по-настоящему. — Отдай мне флэшку, Одри, — его голос хриплый от бега и сдерживаемой ярости, смешанной с желанием, что пульсирует ниже пояса, заставляя тело реагировать на её близость, на запах её кожи. Дождь, как слепой соучастник, заливает их лица, стекая с ресниц мутными ручьями. Она, задыхаясь, качает головой. Её свободная рука инстинктивно тянется к карману, и он пользуется этим шансом, придавливая её всей тяжестью своего тела, чтобы обездвижить. Его колено упирается в её бедро, заставляя ноги раздвинуться чуть шире, а пальцы второй руки смыкаются на горле. Но не для того, чтобы задушить, а чтобы взять девчонку под контроль. — Это не просьба, драгоценная, — он проворно расстёгивает её куртку, шаря во внутреннем кармане, находя, наконец, искомое, отпуская руку и слезая с неё. Одри судорожно кашляет. — Тогда, в этот грёбанный вечер, я дал тебе не ту флэшку, Одри. Перепутал в спешке. Здесь слишком много личного, вся моя тёмная сторона, с которой я не желаю тебя знакомить. Знаешь, я не верю в провиденье, но, возможно, именно оно сделало так, что ты не посмотрела, что за файлы на ней хранятся. Признаться, это воистину чудо. — Значит, там компромат на тебя? — зло спрашивает Одри, всё ещё тяжело дыша. Она отползает на несколько сантиметров, опираясь на локти. Её куртка вся испачкана в глине, но она зачем-то делает жалкую попытку оттереть её с рукава. — Можно сказать и так, — Малек отбрасывает от лица мокрые пряди. — Я не горжусь тем, что я делал. И, пожалуй, заплатил сполна за всё. — Чем? Тем, что провёл несколько неприятных часов, отвечая на вопросы копов? — Одри в ярости, и он понимает, что она имеет на это право. Но её боль — ничто по сравнению с той, что он несёт в себе. — Тем, что отказался от тебя, — эти слова вырываются у него с таким надрывом, что он почти верит в них сам. Одри замирает, и дождь на её ресницах кажется застывшими слезами. Малек тут же воодушевляется, решая дать ей немного искренности. — Когда рука говорит «я хочу», она уже не рука, а отдельная сущность, которая хочет и берёт. Даже тогда, когда всё твое существо кричит «нет». Так и с моим желанием к тебе. Оно было отдельным от меня, животным и слепым. Оно хотело тебя подчинить и разрушить, чтобы доказать, что я существую. Он придвигается ближе и видит, как её глаза становятся той бездной, в которую он готов упасть. —«Хочу» — это то яблоко, съев которое, Ева перестала принадлежать Адаму , — шепчет он, и его губы почти касаются её, вызывая у Одри лёгкий вздох, — а Адам перестал принадлежать Богу. И они остались наедине со своей свободой, со своим ледяным, удушающим одиночеством. Но в тот день, увидев тебя, такую беззащитную и невинную, я понял, что значит принадлежать по-настоящему. Это когда ты готов отдать всё ради другого. Я сказал тебе «уходи», потому что единственный способ защитить — это отпустить. Вот, что я имел виду, когда сказал, что стою на твоей ступени. Но это всё в прошлом, — он отворачивается и подбрасывает на ладони злосчастную флэшку. — Давай выбираться отсюда. Одри хрипло смеётся, и эти её алые смеющиеся губы похожи на отравленную розу. Она красива даже в этой грязи. А затем с дикой, театральной яростью, она стаскивает с себя пропитанную водой и глиной куртку, а затем и свитер, швырнув их в грязь, оставшись в белой майке, обнажавшей острые, как наконечники копий, контуры сосков. Она придвигается ещё ближе, и Малек понимает, что не станет сегодня ей сопротивляться. Слишком долго он не чувствовал пьянящего вкуса её полуразжатых губ. Стиснув зубы, он сжимает в ладонях холодное и бледное лицо Одри, притягивая к себе, ощущая во всём теле такой чудовищный жар, который мог бы спалить нежную кожу девушки вместо того, чтобы согреть. Она первой находит его губы, и её жёсткие, требовательные поцелуи похожи на сахар со вкусом хлыста. На какое-то время он решает нацепить костюм покорности, отдаться на её милость, подставив голову под гильотины испачканных грязью пальцев. Он — раскаявшийся грешник, и именно ей вершить над ним наказание. Но только на миг. — Тебе к лицу эта грязь, — шепчет он ей на ухо, ощутив, как сжимаются её пальцы, — И тебе это всё нравится, моя грёза, моё наваждение, моя трижды развратная сука. Ты рвёшься на свободу, но твое тело молит о цепях. — Не смей меня оскорблять! — отстранившись, она неловко бьёт его по лицу, но он уходит от удара. В её глазах стынет точно такая же ярость, перемешанная с желанием, как и в его. — Никто не даёт пощёчину прямой ладонью. — он перехватывает вновь занесённую руку и целует её грязную ладошку. На мраморном лице алеют две крошечные точки румянца. Её белая майка промокает насквозь и больше не скрывает ничего. И его не надо просить ни вслух, ни дважды.