Глава 5

Он не даёт ей времени передумать. Вновь притягивает к себе, вплетая пальцы в её волосы, сжимая, почти до боли, и тянет голову Одри назад, открывая шею. Одри непроизвольно открывает рот, глотая влажный воздух. Губы Малека касаются яремной вены, сначала легко, почти невесомо, а затем прикусывая ровно с той силой, которой достаточно, чтобы она выгнулась и сквозь зубы выдохнула его имя. — Скажи, Одри, — шепчет он прямо в незащищённую кожу, — скажи, что я должен остановиться. В этом срывающемся шёпоте столько страсти, будто Малек уже замышлял пройти дальше, внутрь, за грань того, что обычно зовут лоном. Выпустить тьму, которая копилась в нём годами. Кажется, что так просто дать ему своё тело, особенно, если всё её дрожащее естество умоляет об этом. Так просто, ведь оно у него уже было. В тёмной комнате с зеркалами, в холодном чреве автомобиля. Он брал его, как хотел, то с нежностью исследователя, то с жадностью коллекционера. И он же его потерял. Потерял ту суть, которая делала её Одри, а не просто совокупностью рефлексов и эрогенных зон, оставив только форму, которую можно было сжать, согнуть, заставить дрожать. Он потерял его уже тогда, когда оно было в его руках. Вот почему его хватка так отчаянна. Он пытается ухватить ускользающее. Эти ноги, что бежали от него по полю, принадлежат ему по праву завоевателя. Эта вздымающаяся грудь. Эти губы, что вот-вот прошепчут «не останавливайся»… Она любит его. А этот язык — её собственный, язык любви — для него ничто. Диалект слабых. Симптом. Объект для изучения. Так всегда будет, Одри. Не поддавайся. Он сама Тьма, воплощение ереси католической церкви. Вспомни, что говорил отец: нельзя поддаваться сладкоречивым папистам. Одри отстраняется так резко, будто её ошпарили кипятком. — Довольно. Она упирается ладонями ему в грудь, с силой отталкивая. — Это была всего лишь моя слабость, — хрипло произносит она на выдохе. — Просто. Моя. Слабость. Не смей… не смей думать, что это нечто большее. Что ты нечто большее. Малек не двигается. Кажется, ему вообще нет дела до того, что она его оттолкнула. Он невозмутимо стоит, позволяя воде стекать по его лицу и груди. Ткань рубашки прилипает к коже, обрисовывая рельеф торса, делая Малека одновременно уязвимым и угрожающе обнажённым. Он молчит. И только её истеричный голос пытается пробиться сквозь это молчание, как азан сквозь динамик. — Ты этим воспользовался. Как всегда, — горько говорит она, отвернувшись. Одри обхватывает себя руками, пытаясь прикрыть грудь, понимая, однако, что это бесполезно. Она хватает свою мокрую куртку, пытаясь непослушными пальцами застегнуть молнию. Капли падают ей на губы, цепляются за ресницы, стекают в дрожащую ямку между ключицами. И она чувствует каждую. Малек вздыхает. И в его взгляде обещание того, что он может взять её прямо здесь, в грязи, под дождём, и она будет кричать его имя, пока голос не сорвётся. А она потом будет плакать. И попросит ещё. Одри становится тошно от самой себя. — Разумеется, Одри, — произносит он равнодушно. — Как всегда. Идём обратно, пока ты не обвинила меня ещё в каком-нибудь грехе. Дождь не прекращается. Он хлещет её по лицу, окончательно смывая тушь с ресниц и чёрные дорожки с её щёк. Ветер скулит, точно котёнок, потерявший мать, переходя то на чаячий всхлип, то на протяжный, надрывный плач. Подталкивает её бёдра вперёд, заставляя переставлять ноги по скользкому склону, хотя она уже не понимает, куда идёт — вверх или глубже в липкую тьму. Молча, не глядя друг на друга, они выбираются из оврага. Одри принимает руку Малека, когда он предлагает на неё опереться. Было бы глупо отказаться от его помощи. Дождь окончательно стихает, оставив после себя тишину, нарушаемую лишь шелестом редких капель. Промокший насквозь свитер Одри повязывает вокруг бёдер, а куртку застёгивает наглухо. Однако это всё равно не спасает от холода. Утешает лишь мысль о том, что Малеку в его тонкой рубашке приходится ещё хуже. Они идут по мокрому асфальту, и шаги их звучат в унисон. Ни один не пытается заговорить первым. Но Малек всё же делает робкую попытку. — Эй, Одри. Я не лгал, я бы никогда не причинил тебе вреда. Только не тебе. — Я уже слышала это, Малек. Ты сказал, что всё в прошлом, — с усилием произносит она. — Так давай остановимся на этом. Малек не отвечает. И они продолжают шагать.

***

— Извини, я не закрыл дверь, — говорит Малек, когда они поднимаются на этаж. Одри молча входит в квартиру и зажигает свет. Её взгляд скользит по Малеку, по грязи на его дорогих оксфордах, по испорченной глиной рубашке. Пожалуй, он выглядит жалко. И всё равно — чертовски красивым. — Ванная в конце коридора, — говорит она безразличным тоном. — Можешь привести себя в порядок и уходить. Одри сбрасывает промокшие кеды, стаскивает куртку и свитер. Не глядя на Малека, подходит к комоду и достаёт чистую толстовку. Майка летит на пол. — Пытаешься склонить меня к тому, чтобы я вновь воспользовался твоей слабостью? Или это такой способ сказать «останься»? — спрашивает Малек с иронией. — Отвали, — досадливо цедит Одри, проходя мимо него на кухню. Там она открывает холодильник, достаёт бутылку воды и отпивает прямо из горлышка. Малек следует за ней. Он прислоняется к дверному косяку, занимая собой всё пространство. — У тебя найдется что-нибудь покрепче? — Нет, — лжёт она, прекрасно зная, что на верхней полке кухонного шкафчика стоит бутылка вина. — Врёшь, — говорит он почти ласково. — Я же вижу, как ты косишься на верхнюю полку. Наверняка думаешь о том, как напьёшься, когда выставишь меня вон. Одри резко поворачивается. — А ты, значит, теперь ещё и мысли читаешь? Круто. Тогда прочитай и эту: у х о д и. — Пойдём, выпьем где-нибудь? — предлагает Малек, игнорируя её слова. — Мне кажется, тебе это нужно. Одри фыркает, окидывая его насмешливым взглядом. — Ты выглядишь так, словно выбрался из могилы. А одежды твоего размера у меня нет. Боюсь, ни в один приличный бар тебя не пустят. — Зато у меня есть деньги, — парирует он. — И, поверь, тем, кто выпивает в баре после полуночи, совершенно не важно, как ты выглядишь. Для бармена важно лишь, что ты можешь оплатить счёт и не затеять драку. Со вторым я справлюсь. Давай, Одри, умойся и двинули. — Перестань, Малек. Всё, что мне нужно, так это чтобы ты ушёл. Ты получил, что хотел, больше не нужно притворяться, что ты мой клиент. — С чего ты взяла, что я притворяюсь? Проецируешь на меня свою неуверенность в себе, Одри? Одри закатывает глаза. — Боже, Малек, мы не на сеансе. И я могу прямым текстом сказать тебе: катись к чёрту. — Н-да? А мне казалось, что всё, что происходило и происходит между нами, — бесконечный сеанс, — говорит он мягко, но Одри слышит в его голосе знакомую преподавательскую нотку. — Ты взяла на себя ответственность за меня, как за пациента, и между нами произошел острый эпизод переноса и контрпереноса, граничащий с нарушением границ. Разве не твоя профессиональная обязанность проработать его? Или ты готова признать, что твои личные чувства полностью дискредитируют тебя как специалиста? Одри закусывает губу. — Мы не подписывали бумаги. Юридически я тебе никто. — А как же твоя человеческая порядочность? Ты дала слово, милая. Он прицельно метит в её страх оказаться беспомощным непрофессионалом, наступая и загоняя в угол. Одри вновь чувствует себя жертвой. — Бар не место для терапевтической работы, — выдавливает она. — А что тогда место? Твоя квартира, где ты только что раздевалась передо мной? Бар хотя бы нейтральная территория, там ты сможешь чувствовать себя в безопасности. Или боишься, что это я буду чувствовать себя там в безопасности от тебя? Помнится, ты была весьма красноречива там, в овраге. Он переворачивает ситуацию, делая её агрессором, а себя — уязвимой стороной. Что ж, его дьявольский ход возымеет действие. Логика Малека всегда была ловушкой без выхода, и Одри остаётся только подчиниться. Они входят в бар с предчувствием если не скорого, то неизбежного расставания. Здесь грязно и пахнет пролитым пивом. Их вид, как и предполагал Малек, не вызывает ни у кого интереса. Бармен, огромный мужчина с бородой и суровым взглядом, лишь кивает, приняв заказ. Одри умещает локти на столешнице, наплевав на этикет. Чёрный жар кофе в белоснежной чашке, коричневый песок сахара, заключённый в контур сахарницы. Коньяк и лимоны с блестящими жёлтыми спинками. Цвета осени. Цвета смерти и бесконечной разлуки. В полумраке и огнях бара лицо Малека красное, как иссушённая земля. Они совершенно одни, если не считать бармена, тоскующего за стойкой. Из динамиков несётся злой панк-рок. Одри не вслушивается, грея руки над чашкой, пропитывая их кофейным запахом и избегая взгляда светлых, прохладных, как осенний дождь, глаз напротив. — Один бокал, Малек. И я ухожу, — говорит Одри, принимая из его рук бокал коньяка. Он делает глоток, не отводя от неё глаз. — Я не стану уговаривать тебя остаться, — говорит он, а потом неожиданно берёт Одри за руку. Она вздрагивает от его тёплого прикосновения. — У тебя руки пианистки. Красивые длинные пальцы, узкие ладони… Почему ты не играешь? — Нет таланта, — коротко отвечает Одри, высвобождая руку. — А ты? Почему ты бросил музыку? — Я уже отвечал на этот вопрос, — улыбается он. — Нет, ты изящно ушёл от ответа. Так почему, Малек? Он перестаёт улыбаться, и в его глазах что-то меркнет. Тускнеет, как свет в глубине колодца. — Потому что фортепьяно однажды стало для меня орудием пытки, — отвечает он, и на лицо его набегает тень. — В девятнадцать я ещё верил, что музыка — это доказательство того, что внутри меня осталось что-то человеческое, что отец не победил до конца. Но это оказалось не так. Расстройство координации ясно дало понять, что мне нужно оставить попытки оставаться человеком. Некоторые вещи, Одри, утрачиваются безвозвратно. Как молочные зубы или невинность. Одри смотрит на него — впервые за весь вечер смотрит прямо. — Замечательный поток сознания. С какого момента началась искренность? Малек усмехается. — Ты не очень-то вежлива со своим клиентом. Где ваш профессионализм, мисс Мартин? — Я устала от игр. И хочу услышать от тебя хоть что-то искреннее, — тихо, но твёрдо отвечает Одри. Он откидывается на спинку стула, смотрит куда-то в потолок, где переплетаются пыльные лампочки на длинных шнурах. — На этот раз я с тобой честен, как никогда. Безумие матери. Сиротство. Идейность отца. Всё это выковало во мне одно — яростную отстранённость. И, пожалуй, желание нормальности. — Что ты понимаешь под этим словом? — Желание, чтобы все оставили тебя в покое. Размеренная жизнь без страстей, без возложенных на тебя ожиданий. Без тени отца за спиной, — Малек делает ещё глоток коньяка. — Он думал, что сделает меня бессмертным, но я чувствовал себя мёртвым и так привык к этому, что не хотел бы что-то менять. Как же здорово жить без всяких грёбанных чувств. Я пробовал их — с тобой, с другими, пресытившись настолько, что это стало скучно. Всё равно в итоге всё сводится к телу, к инстинктам. Как у насекомых — спарился и умер. — Люди сложнее, Малек. Мы не только тело, мы — память, боль, надежда… Любовь, которую ты так старательно отрицаешь. — Может быть. Однако это не отменяет того, что я хочу спокойной жизни без истерик и драм. С женщиной, которая не соберётся в один прекрасный день свести счёты с жизнью. Эти слова вырываются у него невольно. Одри понимает это по мелькнувшей тревоге в его глазах. И, кажется, в этот момент он абсолютно искренен. — Тебя не отпускает трагедия с матерью? Что ж, это логично, ведь, по твоим рассказам, ты — её живое отражение, — Одри всё ещё пытается анализировать его слова. — Возможно, часть одержимости отцом твоим совершенством была попыткой подавить в тебе её наследие и то, что привело её к трагическому концу. Ты не думал об этом? Малек замирает. Его лицо внезапно каменеет. Затем он медленно наклоняется вперёд через стол. Пространство между ними сжимается, и Одри подавляет желание отпрянуть. Когда он так близко, она не вполне способна соображать здраво. — Ты так искусно выстраиваешь эту гипотезу, Одри, — наконец произносит он, и его голос обретает бархатистые нотки. — Тебе не кажется, что ты вновь проецируешь и ищешь в моих травмах отражение своих собственных страхов? Одри выдерживает взгляд. — Я просто пытаюсь понять моего клиента. Все корни ведут в детство, не так ли? Малек неожиданно смеётся. — Ох, Одри, ты очаровательна, — выдыхает он, когда смех стихает, и его голос звучит с обезоруживающей, шокирующей прямотой. — Хватит копать в этом направлении. Ты совсем на неё не похожа. Поверь, я трахнул тебя не потому, что ты напоминала мою мать. Колкая фраза падает между ними окровавленным ножом. Эти слова прожигают Одри насквозь, оставляя на душе клеймо из стыда и гнева. Двух вечных чувств-спутников, когда она с Малеком Синнером. Она кожей ощущает, что он изучает её реакцию. Поэтому заставляет себя дышать ровно и ничем не выдать своих эмоций. — Я и не предполагала ничего подобного, — говорит она холодно. — Или ты просто пытаешься шокировать меня, чтобы увести разговор в сторону? Старая тактика, Малек. — Ты хочешь копаться в моих травмах, Одри, но отшатываешься, когда я вскрываю наши общие. Ты была для меня хаосом. Мятежом. Антитезой всему, что она собой олицетворяла. Диким зверьком, лишённым наносной слабости. Пальцы Одри сильнее сжимают край чашки. Это почти успех, она почти заставила его открыться. — Ясно. Это… многое объясняет в тебе. — Что именно? — Твою потребность в контроле. Если я была для тебя воплощением хаоса, которого ты так жаждал, но также и боялся, то наша связь была попыткой этот хаос… приручить. Упаковать в понятные рамки физиологии и власти. Потому что признать в другом человеке равную, свободную силу — куда страшнее, чем просто возжелать её. Ты мог трахать хаос, Малек, но не мог позволить ему вырваться из-под твоего контроля и стать свободным. И теперь, когда эта свобода снова перед тобой, ты не знаешь, что с ней делать. Кроме как снова попытаться загнать её в клетку. — Возможно, ты права, — произносит он после паузы, и в его голосе нет ни насмешки, ни защиты. — Но в этой клетке, дорогая, заперты мы оба.

***

Крошки дождя вновь падают, разбиваясь о стёкла авто. Малек сидит, положив руки на руль, смотря вперёд на размытые отражения фонарей в лужах. Усталый, лишённый своей ораторской речи, но всё ещё невозможно красивый. Невозможно не её. — Спасибо, что подвёз, — бормочет Одри, не глядя на мужчину. Её рука уже лежит на ручке двери. — Не за что, — он делает паузу. — Всё в порядке? Одри понимает, что этот вопрос про их шаткое перемирие. — Всё в порядке, — отвечает она, и это означает: «Давай на сегодня закончим». — Спокойной ночи, Малек. Он коротко кивает. Она выходит. Холодный ночной воздух бьёт в лицо, смывая сладковатую тяжесть опьянения. Малек не уезжает сразу. Он стоит ещё несколько секунд, будто решая что-то, а затем фары мигают и растворяются в ночи.

***

Малек снимает номер в первой попавшейся гостинице. Номер оставляет желать лучшего, но это неважно. Он с наслаждением сбрасывает с себя грязную одежду. Встаёт под душ, смывая с себя запахи дороги, земли, бара, пудровый аромат духов Одри… Он добился того, чего хотел, осталось только выполнить своё обещание устроить Одри в клинику. И можно уезжать из Лондона. Но почему это решение, принятое не за один день, настолько тяготит его? Не от того же, что Одри так исступлённо целовала его в той яме. И не от того, что ему доставляло удовольствие болтать с ней, выводя из равновесия. Вода почти болезненно горячая, но она не может прогнать внезапный холод, идущий изнутри. Его мысли, обычно четкие и аналитические, разлетаются пойманными птицами. Огненная, отчаянная, страстная. Его обсессия. Она позволяет этой страсти полыхать в зрачках, зная, что он обожжётся. Как Йусуф, обжегшийся о собственное целомудрие и страсть жены Потифара. И если он не остановится, то однажды встанет перед ней, как её собственный страх, как мятежник перед дулами винтовок. Непоколебимый, готовый к смерти, которая уже давно гнездится внутри. Одри — прямая угроза хрупкому, искусственному зданию его будущего. Я хочу… Мысль обрывается, как струна, лопнувшая от слишком сильного напряжения. Малек достаёт флэшку из кармана джинсов и с усилием разламывает корпус, выбрасывая обломки в унитаз. Теперь он окончательно свободен. В мини-баре находится бутылка дрянного виски, и Малек пьёт его прямо из горла. В телефоне несколько пропущенных от Скай, но звонить ей ночью он, конечно, не собирается. Он допивает виски и падает на огромную кровать. Сна ни в одном глазу, опьянения тоже. Есть лишь раздражение на тишину, поэтому он включает телевизор. И тут, вопреки воле, его накрывает. Как бы он хотел её трахнуть. Не с яростью, не с желанием сломать и унизить, как в тот последний раз в машине. А медленно-медленно, под незримую, ворочавшуюся в его сознании музыку. Прикасаться к ней, как к хрустальной вазе, которую он сам же и разбил, а теперь собирался склеить призрачным клеем воспоминаний. Чтобы снова раздавить в ладонях, мелькает непрошенная мысль. Он представляет это с патологической детализацией, лёжа в белоснежных простынях гостиничной кровати. Как расцелует её кожу цвета топлёного молока, хранящую летний загар, и будет плыть, плыть в этом море лжи, которое сам и создал. Как бы он хотел Её. Её. Её. Нежно и грубо. Душить и кусать. Целовать и плевать в ту самую душу, которую она ему открыла. Они переплетутся телами, как гадюки в заброшенном колодце. Они заполнят друг друга, как водоросли заполняют трюмы затонувших кораблей. Рычание. Хрипы. Жемчужины лжи. Солёные брызги слез. Молочные, ядовитые капли-слова: «Я тебя люблю». «Я люблю тебя». Самые страшные слова, потому что в его устах они были бы и правдой, и самой изощрённой ложью. И что весь мир? Пусть подождёт. Гораздо важнее пить это абсолютное, безвозвратное молчание её губ в момент, когда слова уже не нужны. Тссс. Одри нет. Её нет в его кровати, в его сердце, в его жизни. Есть только эта саднящая до боли фантазия. И осознание того, что даже в ней он не способен на простую, человеческую нежность. Он гасит свет. В темноте экран телевизора мерцает синим призрачным светом, раздражая зрение. Малек прикрывает глаза, зная, что ничего не исправить. Решение принято.