Глава 6

Обратная дорога кажется Одри пыткой. День залит слепящим солнцем, насмехающимся над её внутренней бурей. Ядовито-белые потоки света отражаются от хромированных деталей и стёкол, бьют прямо в глаза, заставляя щуриться. Сидеть рядом с Малеком после произошедшего, зная, что он её вновь использовал, — невыносимо. Они едут молча уже больше часа, слушая только гипнотизирующий гул двигателя. Голова раскалывается от вчерашнего коньяка и бессонной ночи. Она чувствует себя обманутой и униженной той минутной слабостью, когда позволила себе выйти из-под контроля. Но Малек продолжал быть экстазом, который граничил с агонией, заставляя гореть так ярко, что Одри боялась сгореть дотла. — Включить кондиционер? — его голос нарушает вязкую тишину. Одри кивает, не оборачиваясь. — Да, пожалуйста. Холодный воздух из дефлекторов заставляет поёжиться. Одри отворачивается к окну, наблюдая за бесконечной лентой шоссе. Если можно было отсесть от Малека ещё дальше, она бы тотчас сделала это. — Ты молчала пятьдесят три минуты. Это рекорд даже для тебя, моя неразговорчивая Одри. — У меня болит голова, — Одри решает быть честной. — В бардачке есть адвил. Малек тянется к панели управления и нажимает на кнопку открытия бардачка. Небольшая дверца откидывается вниз, и Одри машинально смотрит внутрь. Среди стандартного набора документов, салфеток и солнечных очков лежит потрёпанная студенческая работа. Элиза Мортон «Клинический анализ диссоциативных расстройств в контексте посттравматического синдрома». Пальцы Малека, уже схватившие маленькую пластиковую тубу, дрогнули. Он замечает её взгляд и резко захлопывает бардачок. Нервозность мужчины не ускользает от Одри. Где-то она уже видела это имя… Одри достаёт телефон и заносит его в заметки. Пригодится. — Твой адвил, — он кидает оранжевую тубу ей на колени. Одри достаёт из сумки бутылку воды, проглатывает две таблетки. В горле остаётся ощущение песка. — Знаешь, — говорит вдруг Малек, не отрывая взгляда от дороги, — любовь всегда кажется уникальной катастрофой. Пока длится боль расставания — да, конечно, это конец света, личный апокалипсис, единственный в своём роде. А потом проходит время, и ты понимаешь: все истории одинаковые, разнятся только декорации. У кого-то — гостиничный номер в Венеции, у кого-то — кухня в три часа ночи с ножом в руке, у кого-то — просто такси, в котором один говорит «останови здесь», а другой молчит и платит. Одри подавляет желание рассмеяться. Это даже обидно. Он считает её совсем глупой дурочкой-простушкой, раз выбрал такой топорный способ отвлечения внимания. У неё чешутся руки вбить в поисковик имя с титульного листа, но она понимает, что это будет выглядеть подозрительно. Поэтому выбирает путь наименьшего сопротивления — просто молчать. — Голова всё ещё болит? — спрашивает он спустя пару минут, так и не дождавшись ответа. — Нет. — Ясно. Молчание снова затягивается, но теперь оно иное. Малек потерял инициативу, и Одри интуитивно чувствует: ему это не по нраву. Чёртова созависимость. Можно быть сколько угодно умной, но это не убережёт тебя от пиршества плоти. От тех моментов, когда её тело в его руках становилась спелым гранатом — тяжёлым, трескающимся, истекающим... Их суть — это застывшая неопределённость. Два сердца, зависших над бездной соблазна, которые никогда не коснутся дна. — Я долго думал, — продолжает он, — почему мы все так жадно хватаемся за эту иллюзию исключительности. Любовь ведь не изобретается заново каждый раз. Она просто надевает новое лицо, новое тело, новый запах. Но суть одна: мы все хотим одного и того же — чтобы кто-то услышал именно нас. Ту крошечную, дрожащую мелодию внутри, которую никто больше не слышит. Чтобы кто-то сказал: да, я её различаю. Я знаю эту ноту. Одри вздыхает. Резонёрство Малека начинает её утомлять. Она не верит ни единому его слову. — Ты получил, что хотел. Флэшка у тебя. Теперь можешь перестать притворяться пациентом и делать вид, что я нужна тебе в этой роли. Я не идиотка, Малек. — Правда думаешь, что я гнался за тобой через всё это поле, падал в грязь, целовал тебя под дождём, потому что мне нужна была просто чёртова флэшка? Одри коротко усмехается. — А разве нет? Ещё скажи, что никак не можешь меня отпустить. — Я не держу тебя, — отвечает он после долгой паузы. — И никогда не держал. Ты сама постоянно убегала, а я только и делал, что догонял. Одри усмехается. Это просто нелепо. — Догонял, — повторяет она медленно, чувствуя привкус горечи на языке. — Но теперь мы ведём себя так, как будто ничего не было. Как будто это просто ещё один отрезок пути. Малек резко выдыхает через нос. — А что, по-твоему, должно быть? Клятвы? Кольца? Дом с розами под окнами? Ты же знаешь, кто я. — Ничего, — шепчет она. — Ничего не должно быть. Просто не надо делать вид, что мы больше, чем есть. Я и так слишком часто доверялась тебе, отчаянно желая ещё большей близости. Ты же избегал её, как огня, каждый раз оставляя меня в дураках. Мне это всё надоело. Её слова повисают между ними. Он молчит долго. Так долго, что Одри уже думает — не ответит вовсе. Но потом, когда они проезжают под эстакадой и оказываются в полной темноте, он говорит: — Я не боюсь близости, Одри. Я боюсь того, что будет, когда близость закончится. Когда ты станешь просто ещё одной комнатой в моей памяти, куда я войду однажды утром и пойму, что воздух там уже чужой. Тогда мне придётся закрыть эту комнату навсегда. А я этого не хочу. — Ты сейчас врёшь даже не мне, — говорит Одри почти ласково. — Ты врёшь себе. Потому что, если бы ты действительно боялся, что всё закончится, ты бы не позволял мне приближаться. А ты позволяешь. И с каждым разом всё ближе, ещё ближе. До тех пор, пока я не почувствую твой пульс у себя на языке. А затем снова отходишь, словно я превращаюсь в один большой запретительный знак. Малек смеётся. — И как мне отказаться от наших встреч? — Очень просто, — отвечает она. — Перестать приходить. Сказать это больно. Они вместе — и палач, и раб. Она отражается в камне, который он опускает на её лицо. В гвоздях, которые он вбивает в её руки. В иглах, которыми он протыкает её плоть. В каждом жесте его сакрального беззакония она видит своё отражение — искажённое, прекрасное, обречённое. Малек Синнер это грёбанная воплощённая невозможность забыть. Теперь не отвечает он. Одри успевает просмотреть несколько сообщений от Рут и Мэрилин, когда он вновь заговаривает: — Ладно, Одри. Ты права. Оставим это. — Его голос становится деловым. — На следующей неделе в клинике Маклина состоится официальный приём. Пятнадцать лет со дня основания. Всё будет торжественно, скучно, пафосно, с речами, которых никто не слушает. Но мне нужно, чтобы ты была там. — Зачем тебе это? — Потому что я хочу представить тебя её учредителю. Я не забыл своё обещание. И да, деньги за сессии ты получишь в полном объёме. — Как мило с твоей стороны. — Не ёрничай, Одри. Ты действительно заслуживаешь большего. Во всех смыслах. Живи полной жизнью, влюбляйся, делай глупости. Ты молода, перед тобой открыт весь мир. Не зацикливайся на прошлом. Машина Малека плавно останавливается у тротуара, в двух шагах от входа на станцию метро. Одри открывает дверь. Горячий воздух врывается внутрь, смешанный с запахом бензина и раскалённого асфальта. — Я подумаю, Малек. И о приглашении, и о твоих словах. — Моя секретарша пришлёт тебе пригласительные. Они на две персоны. Можешь взять с собой кого-нибудь, так как после официальной части будет фуршет и развлекательная программа. Одри улыбается ему на прощание. И захлопывает дверь. Дома Одри, едва раздевшись, падает на кровать. Как же приятно укутаться в тёплое мягкое одеяло, зарыться головой в подушки, хранящие её запах. Мир сужается до мягкой полумрака, до желания проспать ближайшие несколько лет. Или хотя бы до тех пор, пока не исчезнет это сосущее чувство пустоты под рёбрами. Одри уютно сворачивается калачиком и почти проваливается в сон, как её вырывает из дремоты вибрация телефона. На экране высвечивается имя Рут. — Надеюсь, у тебя что-то срочное, в противном случае я отключаюсь, — зевнув, говорит Одри. — Одри, солнышко, не вздумай отказываться заранее! — тараторит Рут. — Это очень важно! В пятницу вечером собираемся с ребятами с факультета. Всё, как раньше — вино, пицца, свежие и не очень сплетни. — Рут, я… — Нет-нет-нет, никаких «я занята», «у меня сессия», «я устала», — перебивает Рут. — Ты уже два года избегаешь всех встреч. Два года, Одри! Мы в Лондоне, чёрт возьми, а не на разных полушариях. Приходи. Вечеринка будет в Пекхэме, у Лизы. Она сняла тот огромный дом на Бэллью-роуд, как и хотела. Помнишь, с садом и видом на парк? Вино, музыка, никаких обязательств. Просто приходи и побудь с нами. Пожалуйста. Рут умела давить на нужные струны. И знала, что Одри не выдержит этого «пожалуйста», произнесённого именно таким голосом — умоляющим, едва не срывающимся на слёзы. — Ладно, — выдыхает Одри. — Загляну ненадолго. Но если начнёте смеяться над моей отсутствующей личной жизнью, я сразу уйду. Тебе понятно, Рут? Рут визжит так громко, что Одри отодвигает телефон от уха.

***

В понедельник Одри с удивлением замечает, что Фелония отменила сеанс. Ей ужасно хочется позвонить девушке, ведь номер указан в её карте, напечатан жирным шрифтом, как приглашение нарушить все границы этики. Но затем отметает идею, всё же считает это неуместным. Одри спускается за кофе, покупает сэндвич и садится за столик летнего кафе. Набирает в поиске имя Элизы Мортон, и первые же ссылки ведут на новость о её самоубийстве. Одри читает медленно, слово за словом, словно боится пропустить что-то важное. В статьях ни слова о причинах, ни слова о том, что с ней происходило в последние месяцы. Ни одного упоминания Малека. Только сухие факты: возраст — двадцать один, специальность — клиническая психология, тело нашли санитары. Одри заходит на Фейсбук в надежде найти её профиль, и это ей удаётся почти сразу. Он закрыт для всех, кроме друзей, но фото остаётся видимым. Девушка на фотографии улыбается, чуть наклонив голову, рукой пытается закрыться от объектива, но глаза выдают: ей приятно, что её снимают. Очень юная, живая и милая. Настоящий ангел. Одри сглатывает горький комок. Сэндвич разом перестаёт казаться ей вкусным. Чувствуя себя сталкершей, она находит её Инстаграм. Последний пост — селфи в библиотеке. Лайков почти нет — кто будет лайкать мёртвую девушку? Одри пролистывает ленту назад: кофе в бумажных стаканчиках, осенние листья под ногами, прочитанные книги, селфи с подругой… У неё была обычная жизнь, а в постах не оказалось ни намёка на депрессию. Живой, красочный контент. Обеденный перерыв почти заканчивается. Одри натыкается на группу выпускников Квинсборо-колледжа. Она закрытая, но Одри отправляет запрос на вступление — благо у неё есть диплом этого же заведения, только пятью годами позже. Её принимают почти сразу. В поиске она вводит имя Элизы и получает несколько десятков постов. В основном, это соболезнования. Одна женщина, кажется, бывшая куратор группы, пишет длинный пост о том, как тяжело было преподавать после той весны и какой талантливой была Элиза... Одри делает скриншоты. Она не знает пока, что именно ищет. Возможно, просто подтверждение того, что её интуиция не врёт, и Малек причастен к её смерти. Возможно, знание об этом позволит ей немедленно его разлюбить.

***

В пятницу вечером Одри стоит перед зеркалом, скептически разглядывая чёрное платье-миди, простое и скромное, без намёка на соблазн. Рут наверняка скажет, что она сняла его с монашки. Одри невесело усмехается, вспомнив почему-то, как надевала платье для Малека, собираясь на приём в «Гудлам». Какой желанной и сексуальной она себя чувствовала, как горели её глаза, зная, что в его взгляде она прочтёт восхищение. Теперь это платье пылится в одной из коробок в гараже Роберта. Как и все её вещи из прошлой жизни. Подумав, Одри всё же снимает монашеское платье и влезает в белый ассиметричный топ и джинсы. Укладывает волосы в небрежном беспорядке, красит ресницы. Сегодня не помешает и немного помады. Добавив на запястья по капле духов, Одри тихо говорит отражению: — Эй, Одри. Ты идёшь веселиться. Попробуй хотя бы притвориться, что ты это умеешь. Дом на Бэллью-роуд оказывается симпатичным особнячком, выкрашенным свежей голубой краской. На заднем дворе уже вовсю разворачивается веселье. Входная дверь открыта нараспашку, из окон несётся музыка — какой-то лёгкий инди-рок, пахнет жареным мясом, специями и чесноком. Одри смело заходит внутрь, и тут же оказывается в объятиях Рут. Подруга тут же тащит её через гостиную на кухню и дальше, в сад. — Как я рада, что ты пришла! Клянусь, ты не пожалеешь! — Полегче, я же на каблуках, — смеётся Одри, еле поспевая за ней. — Ого, Мартин. Вот это сюрприз, — Лиза неверяще оглядывает её. — Классная стрижка. — Спасибо. Ты тоже выглядишь отлично. — Наша ледяная принцесса здесь, надо же! — кричит какой-то парень, чьё имя Одри забыла. И протягивает ей пластиковый стаканчик с пуншем. — Выпьем, красавица? Одри закатывает глаза, но всё-таки подносит стакан к губам. Вкус пунша не изменился — всё такой же дрянной, отсылающий ко всему самому плохому, что было в жизни студента. Скованность мало-помалу проходит, и вот она уже весело смеётся над шутками, уплетая божественные стейки. — Шеф-поваром, кстати, сегодня выступает мой брат, — с гордостью говорит Лиза, внося очередную тарелку с жареным мясом. — Эй, Калеб, заканчивай уже, а то тебе ничего не достанется! Высокий стриженый парень отвлекается от гриля и машет собравшимся рукой. Одри мельком смотрит в его сторону, и что-то в нём заставляет её задержать взгляд дольше, чем нужно. — Вообще-то он красавчик, — шепчет Рут, обдав тёплым дыханием ухо. — Присмотрись к нему, Одри. — Если ты намерена поиграть в брачное агентство, то я пас, — шипит Одри, удерживая на лице улыбку. — Зануда! — Рут кидает в неё скомканный бумажный шарик, который отскакивает от плеча Одри и падает в траву. Время течёт незаметно: тарелки пустеют, бокалы наполняются снова, разговоры перетекают от ностальгии к планам на будущее, от шуток к философским размышлениям. Одри ловит себя на том, что ей хорошо. Она даже участвует в разговоре, рассказывает о работе в клинике, и все слушают с искренним интересом. Ей становится совестно перед Рут за то, что отдалилась. Ведь подруга относится к ней с такой теплотой и искренностью, тактично умолчав о том, что последние два года Одри не горела желанием общаться. Когда Калеб наконец подходит к столу с тарелкой в руках, Рут тут же вскакивает с места под предлогом срочного звонка и буквально толкает его сесть рядом с Одри. Она одаривает вероломную подружку убийственным взглядом, но та беспечно салютует ей стаканчиком. Калеб берёт стул и садится чуть дальше, словно почувствовав её напряжение. — Кажется, мы не знакомы, — говорит Калеб, протягивая ей руку. Голос у него низкий, с лёгким южным акцентом — возможно, он из Суррея или Кента. — Я Калеб. Лиза вечно пытается вытащить меня на такие сборища, чтобы я не сидел дома за книгами. Одри пожимает его руку, машинально отмечая то, с какой уверенностью он берёт её ладонь, без попытки задержать её дольше необходимого. — Одри, — отвечает она. — И я здесь примерно по той же причине. Он тихо смеётся. — Значит, мы оба жертвы. Вина? — Да, пожалуй, — кивает Одри. Вино благоухает всеми ароматами рая и совершенно не пьянит. Мясо тает во рту. Калеб не надоедает ей своей компаний и уходит прежде, чем она допивает свой бокал. Вечер становится прохладнее: ветерок с реки приносит почти осенний холод, и Одри невольно ёжится, обхватив себя руками. Она не замечает, как Калеб, проходя мимо, снимает с ближайшего стула плед и осторожно накидывает его на плечи девушки. Она вздрагивает от неожиданности и оборачивается. Он так близко, что она видит золотистые искры гирлянд в его глазах. — Холодает, — говорит Калеб. На нём поношенная серая толстовка с принтом какой-то рок-группы. — Если хочешь, пойдём к костру. Там гораздо теплее, огонь уже разгорелся как следует. — Спасибо, — бормочет Одри. — Может, позже. — Не буду надоедать, — улыбается он, и эта улыбка преображает его лицо. Суровые скулы смягчаются, в уголках рта появляются ямочки. Одри допивает свой бокал и смотрит на экран телефона: 23:47. Такси можно вызвать за две минуты, а до её дома —не больше получаса, если не будет аварий на кольцевой. И вроде это логично — уйти, пока вечер не превратился в нечто, за что потом придётся платить сожалениями. Но пальцы замирают над приложением. Ей не хочется. Совсем. С бывшими одногруппниками… уютно. Это неожиданно, потому что раньше Одри всеми силами избегала их весёлых посиделок в пабе, а когда всё же поддавалась уговорам Рут, то молча сидела в углу, потягивая безалкогольное пиво. Она встаёт и всё же подходит к костру. Рут радостно тянет её за руку. — Падай сюда, Одри. Надеюсь, ты остаёшься на ночь? — Мы так не договаривались, — укоризненно напоминает Одри. — Начинается. Опять празднуешь зануду, — Рут выуживает вишенку из своего коктейля. — Ладно, то, что ты выбралась из своей берлоги это уже прогресс. Ты заслужила медаль, героиня. — Ты невыносима! — Одри смеётся и протягивает руки ближе к костру, чувствуя, как жар обволакивает ладони. Костёр разгорелся по-настоящему: пламя рвётся ввысь живым столбом, выбрасывая в небо оранжевые искры, которые кружатся, как светлячки. Все постепенно расходятся по саду маленькими группками — кто-то ушёл в дом за новой порцией пунша, кто-то растянулся на пледе у дальнего стола, кто-то спорит о том, будет ли сегодня видно созвездие Ориона. Рут исчезает в доме с очередным бокалом и обещанием «вернуться через пять минут», но проходит уже полчаса. Постепенно Одри и Калеб остаются у огня одни. Одри некстати вспоминает о Малеке. Смогли бы они когда-нибудь вот так просто сидеть у костра? И тут же отвечает себе: о нет, никогда. Малек — бездна. Мучительный, неуловимый, страстный. Вечность, которая простирает к ней руки и губы, но никогда не награждает поцелуем. Дитя звёзд, увенчанное серебряным венцом тщеславия — и одновременно её палач, её спаситель, её самая красивая пытка. Ей не разбудить в нём человека. Думать о Малеке тошно. Она откладывает плед в сторону и подтягивает колени к груди. Калеб устраивается напротив. Он подбрасывает в огонь очередную ветку, и пламя с жадностью облизывает сухую кору, вспыхивая ярче, расчерчивая его профиль золотыми бликами. Одри отмечает его резкую линию скул, лёгкую щетину на подбородке, длинные ресницы, которые отбрасывают тени на щёки. И он не смотрит на огонь. Тёмные глаза замирают на её лице, но Одри почему-то комфортно от этого взгляда. — У тебя лицо человека, который только начал познавать этот мир. Удивлённо-восторженное, — говорит Калеб с улыбкой. — Ты не думай, я не пялился на тебя. Просто иногда мой взгляд сам находит твой профиль. Вот как сейчас. Одри чувствует, что её щёки теплеют. — Я такая притягательная? — мило спрашивает она, почти флиртуя. Всё же вино не так уж безобидно. — Если честно, то очень, — отвечает он просто. — Ты заставляешь меня очень неловко растеряться, — признаётся она и отводит взгляд, чтобы он не видел, как она улыбается. — Растерянность — не самое худшее чувство. Неверие в мои слова гораздо хуже. Я не пытаюсь флиртовать с тобой, ты явно не из тех девушек, которые свободно ведут смолл-ток с парнями и снисходительно принимают их внимание, как должное. Просто… вдруг захотелось сказать тебе об этом, чтобы немного развеселить. Чтобы ты улыбнулась и перестала изредка смотреть вокруг так, будто ждёшь удара. — Я не грущу. — Она вновь улыбается, отметив, что даже почти не кривит душой. — И ты попал в точку. Я словно действительно открываю этот мир заново. Все годы в колледже я избегала подобных сборищ. Сидела в углу, пила безалкогольное пиво, считала минуты до ухода. А сегодня… сегодня мне здесь хорошо. И это так непривычно. — Понимаю. Я тоже был не самым ярким персонажем университетских тусовок. Он замолкает. Огонь трещит, искры взлетают вверх. Одри невольно отстраняется от особенно яркой вспышки. — Чем ты занимаешься сейчас, Калеб? — Веб-дизайном. Делаю сайты, которые красиво выглядят и при этом работают не хуже. А ты, значит, психолог? — Угу. — Ну вот наша беседа и превращается в типичный смолл-ток, — смеётся Калеб. — И, если честно, мне здесь уже тесно. Одри краснеет. — Извини. Я не самый клёвый собеседник. — Я же не о тебе, Одри, — Калеб вновь шевелит дрова, провоцируя выброс искр. — Ты как раз очень клёвая. Я о том, что мне хочется пройтись. Или забраться повыше, — Он кивает в сторону тёмной громады города за забором, и лицо его озаряется хулиганской улыбкой. — Не понимаю, о чём… — Хочешь сбежать со мной? — Калеб встаёт и протягивает ей руку. — Есть одно место, до него минут пятнадцать пешком. Это старое офисное здание на углу Риджент-стрит. На крыше находится технический выход, который никто не запирает уже лет десять. Вид оттуда… — Он делает паузу, подбирая слова, и в глазах его загорается что-то мальчишеское и озорное. — Вид оттуда такой, что у тебя перехватит дыхание от восторга. Обещаю. Одри смотрит на его протянутую руку и колеблется ровно секунду — ту самую, когда разум ещё пытается кричать о здравом смысле, о том, что уже поздно, что она едва знает этого человека. Но потом она просто кладёт свою ладонь в его и позволяет ему помочь себе встать. — Если нас поймают, — говорит она, уже шагая рядом с ним по тёмной тропинке к калитке, — я скажу, что ты меня похитил. — А я скажу, что это ты меня соблазнила обещанием посмотреть на звёзды, — парирует он, и в его голосе такая лёгкая, заразительная наглость, что Одри не может сдержать улыбку. Они идут быстро — почти бегом, когда переходят дорогу, смеются и перебрасываются ничего не значащими репликами. Город вокруг них живёт своей жизнью: сигналят такси, где-то играет музыка, фонари отбрасывают длинные тени, и всё это представляется Одри нереальным. Словно она попала в другой мир. Здание оказывается именно таким, как он описал: старое, немного обшарпанное, с облупившейся краской на пожарной лестнице. Калеб уверенно открывает боковую дверь — она и правда не заперта, — и они поднимаются по металлическим ступеням, которые гулко звенят под ногами. Чем выше, тем сильнее ветер, его ледяные порывы забираются под тонкую куртку. На последнем пролёте Калеб останавливается и оборачивается к ней. — Готова? Она кивает — сердце уже колотится где-то в горле. От холода стучат зубы. Он толкает тяжёлую дверь на крышу и подаёт Одри руку. Лондон лежит внизу — огромный, сияющий, бесконечный. Огни Тауэрского моста мерцают красным и золотым, Темза лежит внизу чёрной бархатной лентой, отражая тысячи огней, небоскрёбы Сити вздымаются стеклянными пиками, а дальше, за ними, —целое море крыш, фонарей, окон, в которых ещё горит свет. Ветер хлещет по лицу, треплет волосы, но холод неожиданно отступает, и Одри чувствует только восторг — такой чистый и острый, что в груди становится больно. Она делает шаг вперёд, подходит к краю, опирается на металлическое ограждение. Город расстилается под ней — живой, пульсирующий, огромный. Ощущение высоты пьянит, и Одри с удивлением понимает, что не чувствует страха. — Ну как? — наконец спрашивает Калеб почти шёпотом. Одри медленно поворачивает голову. Её глаза блестят. — У меня перехватило дыхание, — признаётся она. — Именно так, как ты сказал. Он улыбается. — Хорошо. Значит, я не соврал. И, Одри… Я просто хотел, чтобы ты увидела, каким красивым может быть мир, когда перестаёшь прятаться. И Одри подавляет желание обнять его, как друга.