Глава 7

Одри возвращается домой на рассвете. И впервые за два года после встречи с мужчиной не чувствует себя добычей, которую отпустили из капкана. Это был прекрасный вечер. И от него осталось только честное, почти детское удивление перед тем, что и сам мир может быть таким прекрасным. Если научиться быть ему открытой. Она проходит в гостиную босиком, не зажигая лампы, и опускается на диван, позволяя телу провалиться в мягкие подушки. Лучи рассветного солнца рисуют на полу длинные золотисто-розовые полосы. В груди что-то разматывается. Так осторожно, будто кто-то очень терпеливый внутри неё наконец-то распутал узел, который она сама затягивала годами. Девушка вытягивает ноги, кладёт их на журнальный столик, откидывается глубже в подушки. Какое счастье не чувствовать себя обязанной немедленно анализировать каждое слово, каждый взгляд, каждое прикосновение. Не чувствовать, что должна защищаться или нападать. Одри улыбается сама себе. Калеб… Имя ложится на язык легко, точно лепесток. Он взял её номер, когда провожал до такси. И если он пригласит её на свидание, она согласится, не думая не минуты. Пора выбираться из силков прошлого.

***

Через неделю Фелония всё-таки приходит, и Одри на миг кажется, что перед ней другой человек. Не было ни косухи, ни грубых ботинок. Вместо них — белое льняное платье и высокие каблуки. А без агрессивного макияжа лицо девушки выглядит моложе и уязвимее. — Не смотрите так, док, — Фел закатывает глаза. — Эта тряпка просто дань политесу. У жены моего начальника сегодня день рождения, — помолчав, добавляет она, и Одри замечает лёгкий румянец на её щеках. — Вам к лицу белый цвет, — вежливо говорит Одри, чувствуя себя неловко от того, что ей придётся сегодня сказать. — Да бросьте вы, — Фел по привычке закидывает ногу на ногу. Одри еле заметно вздыхает. Она долго пыталась найти оправдания своему поступку: «Фелония не представляет непосредственной опасности», «Её напарник следит за ней», «Она сама согласилась на терапию»... Но всё это слабые отговорки. Факт остаётся фактом: она — стажёр, и взяла на ведение сложнейший, «красный» случай, скрыв его от руководства. Это профессиональный проступок, за которым может последовать отчисление со стажировки. Но Малек показал ей однажды, что профессиональная этика — то, чем можно поступиться. Хотя бы один раз. И Одри решает беззастенчиво воспользоваться его лазейкой. — Прежде, чем мы начнём, мне нужно кое-что вам сказать. Это касается правил моей работы здесь. — Каких правил? — Как стажер, я обязана… — Одри сглатывает, выбирая слова. — Я обязана передавать сложные для супервизии случаи своему куратору. Случаи, где есть риск… для пациента. Лицо Фелонии становится каменным. — Передать? Имеется в виду, пересказать всю ту хрень, что я тут наговорила? — Можно и так сказать. А также предоставить записи и отчёты. Моя куратор человек строгих правил, она ни в коем случае не оставила бы этот случай без внимания. Кроме того, она обязана уведомить департамент о вашем состоянии. Фел медленно, как бы оценивая ситуацию, поправляет волосы и откидывается в кресле. — И сколько времени у вас было, чтобы доложить обо мне? — спрашивает она ровным, лишённым эмоций голосом. — Достаточно, — Одри позволяет себе лёгкую усмешку. — Тогда почему ты ещё этого не сделала? — грубовато спрашивает Фел, прищуриваясь, как кошка перед нападением. — Потому что это разрушит вас и вашу карьеру, — тихо отвечает Одри. — Ваш напарник рискнул всем, чтобы дать вам шанс остаться в строю, и я не могу это перечеркнуть. Фел, может, я совершаю ошибку, но я не собираюсь ставить своего куратора в известность. На лице Фелонии отражается неподдельное удивление. — Почему ты рискуешь из-за меня? Ты же меня едва знаешь, док. Одри и сама толком не знает, почему. Возможно, из-за того, что она всегда была на стороне человечности, а не бюрократии. А возможно из-за того, что Малек Синнер раскрыл её теневую сторону настолько, что стоит появиться возможности нарушить правила, и настоящую Одри тут же заменяет её тень. Она отвечает нейтрально: — Вы мне доверились. И я не могу разрушить это доверие. — Ты странная, — Фел качает головой. — И, кажется, загоняешь меня в угол. После такого я точно должна сдаться, достать пачку бумажных платков и открыть тебе свою израненную душу. Это ведь так работает, да? — Мне достаточно того, чтобы вы были со мной откровенны, — улыбается Одри, чувствуя облегчение. Фелония не стала прятаться в скорлупу, не ушла, оскорблённо хлопнув дверью, и это уже маленькая победа. — Мне кажется, у нас неплохо получалось в прошлый раз. Продолжим? — Валяйте, док, задавайте свои вопросы, — она вновь становится вежливой. Одри смотрит на часы. У них есть ещё сорок минут. — Вы часто возвращаетесь к слову «должна», — говорит Одри мягко. — Будто внутри вас есть строгий наблюдатель. — Он всегда был. И избавиться от него не так-то просто, — хмыкает Фелония и продолжает после паузы: — Я же выросла в приюте при монастыре, а если быть точной, то в приюте Армии Спасения. То ещё местечко. Там человек сведён до уровня идеи. Ты думаешь, что твоё тело принадлежит тебе? Нет, нихрена подобного. Тебе оно как раз и не принадлежало. Оно было собственностью Бога, церкви, монашек, которые смотрели за тобой, как за потенциальным грешником. А над всеми ними стоял главный надзиратель. Господь наш, блядь, Бог. Одри невольно вздрагивает. История Фелонии неожиданно созвучна с её собственной. Но если для Фел Бог был карающим надзирателем, то для Одри —зачинщиком, предлогом, главным палачом. Личиной, под которой отец и «Братья» травили, ломали и перекраивали души. Она проглатывает комок в горле, заставив профессиональное «я» взять верх над личным. В Фелонии тоже есть боль. И задача Одри расковырять её рану, чтобы потом стало легче. — Вы религиозны, Фел? — спрашивает она, хотя уже знает ответ. — Нет. У меня в печёнках сидит вся эта чепуха про всевидящее око и карающую десницу. Где шляется этот всеблагой Бог, когда ублюдки-родители ломают кости своим детям? Я столько подобных дел повидала на своём веку… Убивала бы таких уродов, — говорит Фелония со злостью. Одри кивает и делает ещё одну пометку в блокноте. Интуиция подсказывает ей, что нужно копать в сторону детства, но это риск. Фел может окончательно закрыться. Однако Одри решает рискнуть. Она подводит разговор к теме истоков, к тому, где формируется представление о себе, о любви, о грехе. — Мы часто повторяем паттерны, заложенные в самом начале нашего пути. Даже если яростно отрицаем их. Иногда, чтобы понять, почему сегодня нам так трудно сказать «нет» или почувствовать себя в безопасности, нужно вернуться туда, где эти границы впервые были грубо нарушены. — В детстве мало кто задумывается об этом. Не станешь же объяснять о личном пространстве троюродной тётушке, которая норовит оставить на твоей щеке слюнявый поцелуй. В лучшем случае над тобой посмеются, а в худшем оставят без сладкого и посетуют, что их ребёнок растёт неблагодарным хамом. А в приюте… там границ не было в принципе. Твоё тело, твои мысли, твоё время — всё принадлежало системе. Любое «я не хочу» рассматривалось как бунт и грех. — Ты уходишь в общее, — Одри тоже решает отбросить «вы», хоть это и не профессионально. Но ведь с самого начала своей стажировки она только и делала, что нарушала правила. Хороший психолог, нечего сказать. Впрочем, утешает себя Одри, она нарушала правила, чтобы добраться до человека. — А я спрашиваю о тебе, а не о системе. Фел замирает. Ироничная усмешка сползает с её лица. — А что ты хочешь услышать? В моей жизни не было насилия, если ты об этом. Скорее, это я была дьяволом-искусителем, — Фелония невесело смеётся. — И это я нарушила чужие границы, когда была ребёнком. — Расскажешь? — Что именно ты от меня ждёшь? Пошленькой истории в стиле «Новой Элоизы» об ученице, соблазнившей учителя? О маленькой шлюшке, которая сама полезла на колени к дяде? — Фел вновь выпускает иголки. — Только то, что ты сама захочешь мне рассказать. Я не давлю и не настаиваю, Фел. И да, я здесь не для того, чтобы осуждать тебя и прививать чувство вины. Фелония вздыхает. Её пальцы с чёрным маникюром нервно теребят пояс платья, а значит, вся её ирония и бравада — напускные. В этой девушке столько затаённой боли и невысказанных чувств, что Одри буквально кожей чувствует её внутренний крик. Она начинает глухим голосом: — В приюте я всегда тосковала по обычному человеческому теплу. Странно, да? Я с рождения не знала ни материнской ласки, ни какого-то особенного отношения, но всегда ужасно хотела, чтобы кто-то меня обнял, поговорил, как с отдельным человеком, как со мной, а не с ещё одним приютским ребёнком. У нас была настоятельница, она учила нас пению... Ну, знаешь, псалмы и хоралы. У неё были красивые белые руки, как у Белоснежки из сказки. Я любила её слушать. Иногда я закрывала глаза и представляла, что она поёт только мне. И однажды после службы она подошла и положила руку мне на затылок, так легко и естественно, будто погладила котёнка. Я замерла от неожиданности, а она сказала, что у меня голос ангела. Я тогда покраснела так сильно, что у меня запылали уши. Никто раньше не говорил мне, что во мне есть что-то красивое. — Фел вновь вздыхает, отводя глаза. — После этого дня мы изредка занимались с ней пением. Она учила меня нотной грамоте и всяким фривольным песенкам, так отличающимся от дурацких псалмов. И всякий раз мне хотелось прижаться к ней, как к матери. Но когда она обняла меня однажды после того, как мы дурачились, слушая Bloodhound Gang, я поняла, что чувства к ней у меня не совсем дочерние. Мне стало страшно от этого понимания, но я не могла отказаться от наших занятий. Одри не перебивает. Это одна из немногих вещей, которым её действительно научили и в секте, и в колледже. — Однажды… — Фелония говорит почти шёпотом, — она наклонилась и поцеловала меня в губы. И я не отстранилась, наоборот. Мне было и страшно, и сладко одновременно. Как будто я наконец-то нашла место, где меня не будут ругать за то, что я чувствую. Мы целовались долго. Она гладила меня по спине и волосам. Шептала, что я её маленькая тайна. Что Бог простит нас, потому что Он сам создал любовь. Одри чувствует, как внутри неё что-то болезненно сжимается. Ей знаком этот тон: смесь восторга и ужаса, когда ребёнок впервые осознаёт, что взрослый, которому он доверяет, переступил грань. Сколько раз она наблюдала похожее в секте. Один Бог знает, как он это допустил. — Сколько тебе было? — Почти пятнадцать. Одри медленно выдыхает. — И что случилось потом? — Помнишь, что я говорила о Боге? Он — вечный наблюдатель. Конечно, нас поймали. Она исчезла на следующий день после разоблачения, мои соседки по комнате сказали, что её перевели в другой монастырь. А меня три дня заставили стоять на коленях. Без еды, давали только воду. Мать-настоятельница читала молитвы об изгнании беса и говорила, что во мне живёт демон похоти. Что я совратила чистую душу. Что я — сосуд греха. Но ей показалось мало такого наказания. После этого я два месяца спала в рубашке с длинными рукавами, которые она связывала узлом на животе, чтобы я не могла прикоснуться к себе даже во сне. Узел был настолько тугой, что утром оставались красные полосы, переходящие в синяки. — Ты не заслуживала такого, — тихо говорит Одри. Фел закусывает губу. В глазах её стоят слёзы. — Знаю, — грубовато отвечает она. — Теперь знаю. А тогда я верила в то, что во мне сидит дьявол, а любовь между двумя женщинами — страшнейший грех. — Фелония, ты ведь понимаешь, что то, что сделала та женщина это не любовь, а злоупотребление властью? — осторожно спрашивает Одри. — Это насилие. Ты была ребёнком. Взрослый человек, которому ты доверяла, использовал твою потребность в ласке и в безопасности, украв у тебя право на невинное прикосновение. А потом тебя наказали за то, что, по сути, ты была ребёнком, который искал тепла. — Я сама этого хотела, мать твою! — Конечно, хотела. Потому что ты была одинокой, голодной до нежности девочкой. Твоё тело и твоя душа искали хоть какого-то тепла, и это не делает тебя виноватой. Фелония фыркает. — В приюте нас учили именно этому. Если ты не сопротивлялась — ты виновата. Если тело откликнулось — значит, ты хотела. Всё просто. — Я выросла в религиозной общине, — говорит Одри после паузы. — Там тоже было много разговоров о грехе, чистоте и правильной любви. Меня заставляли каяться публично. Рассказывать, какие мысли приходят мне в голову. И всякий раз мне внушали, что я виновата. Что я скверна и грязь. — Отличное развлечение для взрослых с комплексом Бога. — Именно, — соглашается Одри. — Поэтому я очень хорошо знаю, как система может убедить ребёнка, что он виновен. Она видит, как Фелония медленно расслабляет плечи. Совсем чуть-чуть, но ей это заметно. — Ты не обязана соглашаться со мной прямо сейчас, — добавляет Одри. — И тебе не нужно переписывать своё прошлое за одну сессию. Но я хочу, чтобы ты услышала одну вещь. Фел молчит. — То, что ты чего-то хотела, не делает тебя равной по ответственности. Желание ребёнка и выбор взрослого — не одно и то же. Фел зло смахивает выступившие слёзы тыльной стороной ладони. — Блядь, — шепчет она хрипло. — Блядь. Я ненавижу это. Ненавижу чувствовать себя жертвой. Что же ты со мной делаешь, док?! — Ты не жертва. И перестань наказывать себя. — Легко сказать. А как, чёрт возьми, это сделать? Я пятнадцать лет живу с уверенностью, что во мне есть какой-то фундаментальный изъян. Что любая моя привязанность обречена стать чем-то грязным и опасным для других. Из-за этого я… — она запинается, впервые за все сеансы смутившись. — Я не умею строить нормальные отношения. Я всегда и всё рушу. Знаешь, моими любовницами часто были замужние женщины. И всякий раз их идеальные браки рушились. Чаще всего не из-за меня, но во мне давно поселилась уверенность в том, что это именно я стала тем самым кирпичом, который разбил идеальную витрину их брака. Я — катастрофа, ворвавшаяся в их выстроенный мирок. И без меня этот мир, может, и не был счастливым, но он хотя бы существовал. Как суккулент в горшке — некрасивый, но живучий. А тут пришла я, полила его кислотой, и он ссохся. Остался лишь пустой хрупкий горшок. Одри кивает. Ей нравится живой ум Фелонии, её рефлексия. Она начинает понимать её. Самоизоляция, гнев, недоверие к миру и к себе — всё это симптомы глубокой травмы привязанности. — Первый шаг мы уже сделали, когда назвали вещи своими именами. Теперь нам предстоит следующий шаг — отделить свою личность и свою ценность от того, что с тобой сделали. Ты не сосуд скверны и не дитя дьявола, а сильная личность. — Сильная? — Фел иронично фыркает. — Я чуть не сдохла от горсти таблеток, док. Какая уж тут сила. — Ты выжила, — настаивает Одри. — И даже после этого ты продолжила делать своё дело. Ты защищаешь других. Это и есть сила. Фел не может не закатить глаза, и Одри подавляет улыбку. — И что теперь? — Теперь мы будем работать с твоим чувством внутренней испорченности. А также учиться различать, где говорит твоя здоровая злость на несправедливость, а где — старый, навязанный стыд. И самое главное — мы будем учиться позволять себе быть уязвимой. — Выглядит как чёртова работа на полную смену. — Так и есть, — согласилась Одри. — Но она будет поважнее твоей обычной работы. — Ладно, док, — говорит Фел, поднимаясь. — На сегодня, пожалуй, хватит взрывать мне голову. В следующий раз… в следующий раз можно поговорить о том, как не срываться на Каса, когда он лезет со своей дурацкой заботой? — Можно, — улыбнулась Одри. — Это отличная тема.

***

Суббота наступает слишком быстро. Одри, слегка нервничая, выходит из душа, ещё мокрая, с полотенцем на голове, и смотрит на телефон, лежащий на краю раковины. Новых сообщений нет, и это немного уязвляет. Только горит напоминание о сегодняшнем приёме. «Лучше бы отказаться», — думает она. Лучше бы остаться дома, заварить чай, включить какой-нибудь старый фильм и позволить вечеру пройти так же, как проходят все её обычные вечера. Но мысль о Малеке перевешивает всё. Отказаться — значит не увидеть его, не почувствовать, как воздух между ними вновь становится наэлектризованным. Отказаться — значит признать, что он всё ещё имеет над тобой власть. А увидеть его хотя бы раз — значит удостовериться, что это уже не так. Что она может уйти первой. Сегодня ей хочется быть одновременно сексуальной и элегантной. Той, кого невозможно не заметить, но при этом нельзя сразу же разгадать. Приглашение на две персоны, и у Одри мелькает мстительная мысль позвать Калеба, дать Малеку увидеть, что она может быть чьей-то. Но мысль эта живёт ровно три секунды. Одри отметает её с чувством брезгливости. Использовать одного человека, чтобы уколоть другого было бы слишком похоже на него. Мстить так низко и демонстративно — не для Одри. Она расстёгивает халат — шёлк скользит по плечам, как вода, и падает к ногам. В комнате светло, но Одри включает ещё и верхний свет, безжалостно рассматривая свою наготу в зеркале. Кожа ещё не утратила то неуловимое сияние, которое бывает только у очень молодых женщин, а грудь высока и пленительна. Одри улыбается своему отражению, рассматривая раскрасневшееся от горячей воды лицо, пытаясь видеть себя не своими глазами вечного критика, а глазами Малека. Красива ли она? О, да, он определённо сказал бы, что да. Высокие скулы, эти башни-близнецы неспокойствия, морская глубина в глазах, лукавый изгиб губ. Одри поворачивает голову, проследив за тем, как тень от ресниц ложится на щёки, как мокрые волосы падают на лицо вуалью. Смотря на себя глазами Малека, легко можно представить, что она сама сексуальность, воплощённая, обнажённая, безжалостная к себе и к другим. Одри открывает шкаф. Платье для этого вечера было куплено на днях. Тёмно-изумрудное, с глубоким вырезом на спине и разрезом, который открывал бедро. Нежная ткань с лёгким атласным отливом обнимает тело, как вторая кожа, лаская и подчёркивая каждую линию и впадину тела. Ей больше не страшно быть увиденной, нет и мыслей о нечистоте и грехе. Под платьем — тонкое чёрное кружево, которое она надевает для себя. Чтобы почувствовать себя чувственной и горячей. Той, в которой живёт и белая роза чистоты, и чёрная роза желанья. Слегка отросшие волосы она закалывает на затылке, оставив несколько прядей спадать на шею, подводит глаза и губы. Она смотрит на себя в зеркало последний раз и впервые за долгое время не ищет изъянов, видя просто красивую женщину. Затем влезает в изящные босоножки на каблуке и, прихватив с тумбочки приглашение, выходит из квартиры.

***

Здесь красиво. Действительно красиво, и Одри мгновенно чувствует себя не в своей тарелке. Её стихия — маленькая муниципальная клиника со старенькой плиткой и кабинетами, похожими на клетушки. Она совершенно не сочетается со сдержанной элегантностью и дорогим убранством Маклина. Здесь всё дышит деньгами, уверенностью, властью. Одри оглядывается, стараясь выглядеть естественно — лампы в бронзовых бра, букеты белых орхидей на высоких стойках, огромные панорамные окна, сверкающий паркет. Проходящий официант предлагает шампанского, и она берёт прохладный бокал. Глоток брюта немного расслабляет. Малек должен быть где-то здесь. Можно ему позвонить, но Одри понимает, что у неё всё ещё нет его номера. Да и к чему он ей? Синнер ясно дал понять, что на этом приёме для них всё закончится. Где он? Одри методично сканирует зал, стараясь выглядеть непринуждённо. И видит его раньше, чем он замечает её. Малек стоит у перил балкона, спиной к залу, лицом к ночному городу. Рядом с ним женщина. Одри моментально считывает её образ полностью: высокая, стройная, в платье цвета слоновой кости. Медно-рыжие волосы собраны в низкий узел, открывая длинную шею. Они о чём-то разговаривают, стоя так близко, что не нужно знать теорию проксемики, чтобы понять — оба стоят в интимной зоне. Женщина кладёт ладонь ему на предплечье так, будто она делала это тысячу раз. И Малек не отстраняется. Сердце Одри сжимается: она всё ещё ждала от него чего-то большего, чем обещание «представить учредителю». А он здесь с другой женщиной, и его рука лежит на её талии так легко, почти небрежно. И именно эта небрежность отчего-то ранит. Она делает ещё один глоток шампанского, пузырьки обжигают горло, и Одри давит кашель. Но слёзы всё равно предательски выступают на глазах. Малек поворачивается, будто почувствовав её взгляд. Их глаза встречаются, и на секунду время останавливается: шум голосов, звон бокалов, музыка струнного квартета в углу — всё отступает. Он смотрит на неё так, как смотрел всегда — с тяжёлой, почти осязаемой тьмой в зрачках, от которой у неё до сих пор перехватывает дыхание. Женщина рядом с ним тоже оборачивается с лёгкой улыбкой человека, который знает своё место в этом мире. Малек отпускает её талию и идёт к Одри через весь зал. Одри выпрямляется и моргает, пытаясь загнать непрошенные слёзы назад, пока он их не увидел и не подумал, что она плачет из-за него. — Ты пришла, — говорит от, поравнявшись с ней, и в голосе его что-то похожее на облегчение. — Ты обещал представить меня учредителю, — отвечает она ровным тоном, хотя внутри всё дрожит. — Поэтому я здесь. — Умница. Мне нравится твоя целеустремлённость, — снисходительность в его тоне раздражает, но Одри сдерживает себя. Не стоит вестись на его манипуляции. Малек протягивает её руку. — Пойдём. И я сделаю так, чтобы тебя заметили, драгоценная. Она несмело вкладывает свою ладонь в его, подавляя желание посмотреть на покинутую Малеком женщину у балкона. Одри видит чужие взгляды: любопытные, оценивающие, иногда восхищённые. Она старается идти уверенно и держать голову высоко, чувствуя, как разрез на платье слишком откровенно открывает ногу. Малек подводит её к сэру Эдварду Маклину — седому джентльмену в тёмно-сером костюме с бордовым галстуком. Рядом с ним ещё двое: женщина лет пятидесяти в чёрном платье-футляре и молодой мужчина с бокалом виски. Они о чём-то оживлённо разговаривают, но когда Малек и Одри подходят, разговор прерывается. — Сэр Эдвард, мисс Маргарет, мистер Рейнольдс, позвольте представить вам Одри Мартин, одну из самых перспективных студенток Оксфорда. Я уверен, что в ближайшие годы мы ещё не раз услышим её имя. Сэр Эдвард поворачивается к ней и тепло улыбается. Однако Одри чувствует в нём ту настороженность, которая всегда присутствует у людей, привыкших, что их окружают либо просители, либо подчинённые. — Мисс Мартин, — говорит он, протягивая руку. — Рад наконец познакомиться лично. Малек много о вас рассказывал. Очень жаль, что вы не выиграли конкурс Лифтона, работа была, безусловно, достойной. — Мистер Маклин, для меня честь, — Одри отвечает на рукопожатие. — К сожалению, мне не хватило времени и сил, чтобы отнестись к своему проекту более серьёзно. Это только моя ошибка, из которой я уже извлекла урок. — Уверен, у вас всё впереди, — старик легкомысленно подмигивает ей, и Одри чувствует, как краснеют щёки. — Благодарю вас, сэр. И… поздравляю с солидной датой. Пятнадцать лет— это настоящее доказательство того, что вы всё делаете правильно. Мисс Маргарет улыбается ей почти по-матерински. — Малек сказал, что вы работаете с ним как психолог. Это правда? Малек кивает и отвечает вместо Одри. — Абсолютная правда. После трагедии с отцом я долгое время не мог справиться с тем, что испытал от этого... события. Гнев, вина, ощущение, что я виноват… Одри работает со мной почти месяц, помогая мне проживать эту травму шаг за шагом, без иллюзий, без жалости к себе. Одри чувствует подступающую тошноту. Выпитое шампанское разливается во рту горечью. Она стоит неподвижно, с застывшей на губах улыбкой, однако глаза её смотрят на Малека и видит не его, а ту ложь, которую он сейчас произносит так легко, так естественно, будто это самая настоящая правда. Ей приходится сжать челюсти, чтобы не выдать себя. Она заставляет себя дышать ровно, улыбнуться шире и кивнуть. Сэр Эдвард одобрительно улыбается. — Тогда мы вдвойне рады, что с Малеком работает такой специалист, как вы. Продолжайте в том же духе, доктор Мартин. Такие люди, как вы, и меняют мир. Вот моя визитка, мисс Мартин, будем на связи. Думаю, нам есть что обсудить, — он подмигивает, но без двойного дна. Малек пристально смотрит на неё, будто ожидая, что она скажет что-то ещё, что разобьёт его ложь на куски. Но она молчит. Когда группа отходит к другим гостям, Малек наклоняется к ней ближе. Так близко, что она чувствует тепло его дыхания на своей щеке. — Спасибо, — шепчет он. — Сыграла идеально. — Я не играла, — отвечает Одри так же тихо. — Я просто не стала тебя разоблачать. Но мне было противно. — Зато у тебя теперь есть номер старикана, — усмехается Малек. — Он не разбрасывается обещаниями, Одри. Считай, что работа в этой клинике уже у тебя в кармане. — Сейчас расплачусь от благодарности. Малек смеётся. — Ох уж этот твой темперамент. Кайенский перец и лёд. Ты — очаровательное противоречие, Одри. — Твоя спутница не заскучает? — спрашивает Одри, не выдержав. — Ревнуешь? — Беспокоюсь. За тебя, естественно. Характер у неё наверняка огненный. Впрочем, мне пора. — Если ты истратила свой дневной запас яда, может, останешься и послушаешь мою речь? Как-никак, я не последний человек в этой среде. — Уверена, она будет блестящей. Но мне пора. — Как знаешь, Одри, — на его лице не дрожит ни один мускул. Равнодушие опускается на него, как вторая кожа. — Был рад тебя увидеть. И эта встреча, наверное, последняя. — Ладно. Береги себя, — бормочет Одри жалкие слова. Она кивает, не в силах вымолвить больше ни слова, и разворачивается, всё ещё не в силах поверить, что больше его не увидит. Одри выходит на балкон. Отчего-то под рёбрами саднит так, словно её ударили. Она достаёт сигареты и нервно закуривает. Отсюда слышно чьё-то поздравление, восторженные аплодисменты, музыка… Малек произносит короткую речь о будущем психиатрии, о синтезе технологий и гуманизма. Августовский вечер, мягкий, как карамель, плавно оборачивается ночью, но на балконе тепло. Она стоит и смотрит на первые звёзды, чувствуя горечь от того, что он вновь победил. Одри хулигански тушит сигарету о мрамор парапета. Она собирается с силами, чтобы незаметно улизнуть, но слышит усиленный микрофоном голос ведущего. — Дорогие друзья, у нас сегодня есть еще один особый повод для праздника. Не только профессиональный, но и личный. Я попрошу подняться на сцену мистера Малека Синнера и мисс Скай Маклин. Одри чувствует, как у неё подкашиваются ноги. Она хватается за холодные перила, чтобы не упасть. Одри понимает, что последует за этими словами, и ей надо лично убедиться в этом. Она возвращается в зал, как раз в тот момент, когда Малек и его спутница поднимаются на небольшую сцену. — Спасибо, спасибо, коллеги, друзья, — голос Малека обманчиво жизнерадостный. — Пятнадцать лет клиники— это история не только о медицинских прорывах и исцелённых душах, но и о доверии, об общих ценностях и даже личных привязанностях, — он негромко смеётся. Малек поворачивается к Скай и берёт её за руку. В зале воцаряется тишина, полная предвкушения. — Скай. Ты — мой самый строгий критик и самая надёжная опора. Наши отцы построили карьеры, служа науке, и я верю, что мы сможем построить нечто большее. И я хочу делать это с тобой. Он отпускает её руку и делает шаг назад. Без всякого мелодраматизма достаёт из внутреннего кармана смокинга маленькую бархатную коробку. — Скай Маклин, — его голос звучит громко, заполняя весь зал. — Согласишься ли ты стать моей женой? Взрыв аплодисментов заглушает её сдержанный ответ. Но Одри видит, как она кивает, как на её лицо набегает румянец, как Малек надевает ей на палец кольцо и целомудренно целует в щёку. Их глаза встречаются через расстояние, отделяющее их друг от друга. Во взгляде Малека нет ни торжества, ни вызова, ни сожаления. Только пустота. В этот момент, глядя на неё поверх головы своей новоиспечённой невесты, он и есть самый настоящий. Продукт экспериментов отца. Прекрасная пустота в смокинге. Человек, который научился выглядеть живым, но внутри него давно уже ничего не осталось, кроме аккуратно препарированных воспоминаний и тщательно выверенных реакций. Только теперь Одри понимает, что она всегда была для него развлечением. Тёмным уголком его жизни, куда он заходил, чтобы поэкспериментировать с болью — своей и чужой. В то время как на свету, под софитами общественного одобрения, разворачивалась его настоящая жизнь. С правильной женщиной из правильной семьи. Союз, освящённый общественным признанием, деньгами, общим будущим. Она проходит через зал, не глядя ни на кого, игнорируя радостные возгласы. Зная, что он не пойдёт за ней, не остановит. Выйдя из здания клиники, она переходит дорогу и идёт в парк напротив. Идти, идти, идти. Ни о чём не думая. Её трясёт, хотя ночь необычно тёплая. Она обхватывает себя руками, будто боясь рассыпаться. «Люди время от времени умирают, их поедают черви, но всё это происходит не от любви», — вспоминает она Шекспира, и эта мысль неожиданно утешительна. Сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, она достаёт телефон и чуть не роняет его от неожиданной вибрации. Звонит Калеб. — Я не очень поздно? — его весёлый голос заполняет всё пространство телефона. — Можешь приехать за мной? — выдыхает Одри, понимая, что ей сейчас отчаянно хочется его увидеть. — Могу. Называй адрес, — говорит он без лишних расспросов, и Одри благодарна ему за это. — Я скину геолокацию. Это какой-то парк. Одри отправляет сообщение и ответ прилетает мгновенно. «Двадцать минут, но постараюсь быстрее», пишет Калеб. Девушка оглядывается и видит маленький искусственный пруд. Ветви плакучих ив касаются тёмной воды. Сгущается сумрак, но медленные фигуры припозднившихся прохожих продолжают свой бесцельный променад по аллеям. Одри кажется вдруг, что она впервые видит столько людей, каждый из которых словно заключен в непроницаемую скорлупу своего одиночества. Она садится на скамью у самого края воды. Здесь, в тени деревьев, прохладнее, и её вновь трясёт, но уже от холода. «Может, начнётся лихорадка», — думает она почти с надеждой. Может, температура поднимется до сорока, и она провалится в беспамятство на несколько дней. Потому что беспамятство кажется ей сейчас единственным убежищем. — Одри. Она вздрагивает от этого голоса. Никогда ещё Одри не чувствует всей полноты своей власти так остро, как в этот миг, когда Малек приходит к ней, хочет он того или нет, словно стальной шарик, притягиваемый магнитом. — Поздравляю, — говорит она в пространство перед собой. — Ты же понимаешь, что этот брак всего лишь профанация? — говорит он устало. — Но к женатым профессорам относятся более благосклонно, чем к холостякам. Мне тридцать семь, Одри. Карьера, репутация, гранты… всё это работает только на определённых условиях. — Не стоит передо мной оправдываться, Малек. — Посмотри на меня, — говорит он. Она упрямо не поднимает глаз. Смотрит на воду, в которой отражаются дрожащие, ломающиеся огни. Надежда, вспыхнувшая было от его прихода, гаснет. — Посмотри, чёрт бы тебя побрал! — он почти кричит. Одри медленно поднимет голову. Их взгляды встречаются, и на секунду она видит в его глазах боль. — У нас бы всё равно не получилось. Если бы не флэшка, я бы не стал лезть в твою жизнь. Я всё разрушаю, Одри, а ты этого не заслуживаешь. Я хотел… почувствовать хоть что-то, и ты была единственной, кто мог это дать. Но подобные чувства не для меня. Мне проще жить так, как я привык. Прости. — Тогда иди и живи, — коротко говорит Одри. Помедлив, он кивает. Потом поворачивается и уходит, не оглядываясь. Шаги его на гравии аллеи затихают уже через несколько секунд. Он уносит с собой часть её — если не сердца, то остаток иллюзии, что в нём было что-то, что можно спасти, что можно было любить по-настоящему. Где-то слышен рёв мотоцикла, становящийся всё громче. Калеб тормозит недалеко от её скамьи и снимает шлем. Его лицо, освещённое светом фонаря, кажется ей самым прекрасным, что она видела за этот вечер. Он не спрашивает, что случилось, не произносит дежурное «ты в порядке?» А просто протягивает ей второй шлем. — Надевай. И это тоже, — он снимает с себя куртку. — Ночь хоть и тёплая, но на скорости будет холодно. — Отвези меня к воде, — выдыхает она вдруг, сама удивившись этим словам. —К какому-нибудь озеру, где тихо и никого нет. И подальше отсюда. Калеб кивает. Если он и удивлён, то не подаёт вида. — Садись. Она надевает шлем, пахнущий кожей и немного бензином, садится позади него, обхватывая руками талию. Сначала осторожно, но потом прижимаясь сильнее, уткнувшись лбом в его спину. Мотоцикл трогается плавно, без рывка. Ветер свистит в ушах, мир превращается в мелькающую цветную полосу. Она закрывает глаза. Ей страшно. Но это простой страх скорости, который можно преодолеть. Они выезжают из парка и очень быстро оказываются за городом. Фонари становятся всё реже, асфальт сменяется узкой дорогой, потом гравием, потом просто тёмной лентой, по бокам которой стоят деревья — чёрные силуэты на ещё более чёрном небе. Они приезжают к озеру. Луна отражается в воде, бледная и размытая, как будто кто-то пролил молоко на чёрное стекло. Ни машин, ни голосов— только тихий плеск воды о берег и редкий шорох листьев. Калеб заглушает мотор. Тишина становится почти осязаемой. Одри снимает шлем. Волосы, конечно, растрепались, но ей нет дела до такой мелочи. Она неловко слезает с мотоцикла и подходит к воде. Босоножки тонут в мягкой глине. Одри сбрасывает их и делает шаг. Некстати вспоминается, как Малек заставил её войти в воду, чтобы избавить от ложного ощущения своей нечистоты. Что ж, теперь ей хочется смыть с себя ощущение самого Малека. Она делает ещё один шаг вперёд, холодная вода обжигает щиколотки. Кожа быстро покрывается мурашками. — Надеюсь, ты не собираешься утопиться? Боюсь, я не смогу спокойно на это смотреть и брошусь тебя спасать, — доносится до неё голос Калеба. — Я просто хочу искупаться! — кричит Одри в ответ. — Ты самая странная девушка в моей жизни, ты знаешь это? Одри невесело смеётся. Подумав, она снимает платье и бросает его на разложенную куртку Калеба. Ей плевать, что он увидит её полуобнажённой. Плевать, что подумает о ней. Да и если он захочет её трахнуть, ей будет всё равно. Возможно, это, наоборот, то, что ей нужно — перекрыть одной физической близостью другую. Она делает несколько гребков и останавливается. Вода уже не кажется холодной и напоминает парное молоко. Она стоит по грудь в чёрной воде, глядя на отражение луны, которое дрожит перед ней, как разбитое зеркало. Одри слышит, как Калеб тоже заходит в воду и останавливается в шаге от неё. — Ты очень красивая, —говорит он негромко. Слова ложатся между ними брошенным камнем, от которого идут круги по воде. — И совершенно ненормальная. Одри поворачивается к нему. В его расширенных в темноте зрачках она словно видит своё отражение. В лунном свете её лицо кажется выточенным из мрамора. — Это самое странное свидание в моей жизни, — продолжает Калеб, и в голосе его нет ни насмешки, ни жалости. — Признаться, когда я вёз тебя сюда, то думал, что ты захочешь поговорить. Ну или поплакать в уединённом месте. А ты вошла в воду, как форменная психопатка, и я подумал, что у тебя не всё в порядке с головой. Но, блин, ты всё равно выглядишь так, будто можешь одним взглядом заставить луну спуститься ниже. — Это не свидание, — шепчет Одри. — И я нормальная. У меня был… тяжёлый вечер. — Я в курсе, — хмыкает он. — Свидания вряд ли начинаются так. Просто не подобрал другого слова. Она поднимает руку и касается его щеки, слегка шершавой от щетины. Калеб не отстраняется. И смотрит спокойно и тепло. — Поцелуй меня, — говорит она, и голос её ломается на последнем слове. Она сама шагает ближе. Вода сопротивляется движению. Одри поднимается на цыпочки, чтобы быть с ним одного роста, хотя это невозможно. Поцелуй выходит неумелым, почти робким, как будто она забыла, как это делается без боли и без борьбы. Но потом он отвечает, и её затапливает облегчение. Одри прижимается к нему сильнее — грудью, бёдрами, всем телом, мокрым бельём, холодной кожей. Она целует его глубже, настойчивее, как будто хочет выпить из него всё тепло. Но Калеб вдруг отстраняется. — Подожди, — говорит он хрипло, положив ладони ей на плечи. — Не надо. Одри замирает. — Почему? — спрашивает она растерянно. — Я не идиот, Одри. И не хочу быть лекарством, тем, кто заполняет пустоту, которую оставил другой. Я хочу, чтобы ты целовала меня потому, что действительно хочешь этого. А не потому, что тебе больно. Одри сконфуженно опускает глаза. — Я не собираюсь пользоваться тобой, когда ты расстроена, — продолжает он чуть тише. — Даже если ты самая красивая женщина, которую я видел за всю жизнь, и я хочу прижать тебя к себе так сильно, чтобы ты забыла всё остальное. — Прости. — За что? Всё нормально, Одри. Но давай мы выйдем из воды, ты явно замёрзла в своём кружеве. Он неожиданно подхватывает её на руки и несёт на берег. Одри испуганно вскрикивает, рефлекторно обнимая его сильную шею. Там он усаживает её на свою куртку, а сам принимается собирать сухие ветки и прошлогоднюю листву. Через пару минут на берегу пылает маленький костёр, отбрасывая танцующие тени на их лица. — Обсохни, а затем я отвезу тебя домой. — Спасибо, — Одри улыбается замёрзшими губами. Только сейчас она понимает, какого дурака сваляла и как выглядит в глазах Калеба. Под слоем боли начинает шевелиться стыд. — И прости за этот спектакль. — Да ладно. Всем нам порой срывает башню, — Калеб лукаво смотрит на неё. — Но твой заплыв в белье я ещё не скоро забуду. Одри закатывает глаза. Он сидит рядом, надёжный, как скала. И этого кажется достаточно, чтобы она снова смогла дышать.