Глава 8

— Какая же я дрянь, — с наслаждением выдыхает Скай, впиваясь пальцами в лацканы его смокинга. Их могут увидеть в любой момент — стоящими в нише зимнего сада, где стеклянные стены не оставляли пространства для уединения. Маска светского лоска слетает с неё в один момент, а поведение становится в высшей степени непристойным. Особенно для того общества, из которого они оба вышли. Она затаскивает его в этот условно уединённый уголок, осыпая поцелуями, утверждая их связь без единого слова. Ведь её победа так же очевидна, как бриллиант на её пальце. Она опускается ниже, прижимаясь к нему всем телом, так настойчиво и жадно, будто хочет вплавить себя в его кожу, стать его продолжением. Её светлое платье почти сливается с белыми магнолиями за спиной, и в этом слиянии есть что-то кощунственное: невинность, которая притворяется пороком, чтобы потом вернуться к невинности ещё более чистой. Малек лишь усмехается, глядя на её старания. — Аккуратнее, чёрт, — шипит Малек, и Скай разом теряет половину своего энтузиазма. Но он поощряет её лёгким поглаживанием по голове. Прохладные губы находят искомое, и он прикрывает глаза. Да, это безумно приятно. Тепло её рта, влажность языка, лёгкая дрожь в пальцах, когда она обхватывает его. Вероятность разоблачения — гости, которые могут пройти мимо стеклянной стены, официанты с подносами, случайные соглядатаи — только подстёгивает возбуждение. Хорошая девочка Скай очень хочет быть плохой. Вероятно, он действует так на всех святош, раз уж они с таким старанием жаждут урвать немного тьмы из его члена. Снова звонит незнакомый номер. Наверняка кто-то из журналистов, не оставляющих попыток получить его комментарии насчёт расследования. Плевать. Теперь он точно чист перед законом.

***

Дождь стучит в огромные панорамные окна кабинета Майкла Синнера. Теперь это кабинет Малека. Хотя и ненадолго. Малек стоит спиной к двери, глядя на заплаканное стекло. За его спиной царит идеальный, порядок. Все папки разобраны, техника вынесена, а всё, что имело хоть какую-то ценность, упаковано в картонные коробки, аккуратно составленные у двери. От великой империи остаётся лишь пустая оболочка. — Они опять здесь, — раздражённый голос Иветт заставляет его обернуться. На красивом лице застыла смесь усталости и раздражения. — Рыщут вокруг, как стервятники, предлагают деньги уборщицам, медсёстрам, пытаются выйти на бывших пациентов через соцсети. Как мне это надоело, — она швыряет на стол папку с газетными вырезками. — Вот, полюбуйся! Малек ухмыляется, даже не взглянув на папку. — Ты справишься, Иветт. Ты всегда справлялась. Ну, на крайний случай, наймёшь кризис-менеджера. — Справлялась, когда ты был здесь! А сейчас я в отчаянии! — она падает в кресло, прижав пальцы к вискам. — Есть что-нибудь выпить? — Отцовский бар я разобрал ещё вчера. Боюсь, ничего крепче кофе не осталось, — Малек подходит к столу и берёт стопку бумаг, оставленную юристом. — Вот, — он протягивает их Иветт. Она пробегает глазами по тексту, и рот её округляется в немом изумлении. — Дарственная на полную, стопроцентную собственность «Гудлам Холдинг», включая здание, землю, остатки активов… Ты с ума сошёл?! Ты мог просто продать клинику, земля и само здание стоят миллионы! — Продажа требует проверок, аудитов, ненужных вопросов, — отвечает он, вновь отходя к окну. — Это займёт месяцы и привлечёт ещё больше внимания. Я не могу ждать. — Ага, понятно. Ты хочешь, чтобы я стала твоим громоотводом. Вся грязь, все суды и расследования лягут на меня, — она с отвращением бросает документы на папку с таблоидами. — Ты всегда предпочитала власть чистоте, Иветт. Теперь у тебя будет и то, и другое. И не переживай, мои юристы разберутся с репутационными потерями. Она продолжает смотреть на документы, будто пытаясь разглядеть в них подвох. — Ты хочешь повесить на меня всё это? Тебе мало того, что я для тебя сделала? — Ты делала ровно то, за что тебе платил мой отец, — холодно парирует он. — Да и, помнится, всегда утверждала, что за его идеями будущее. Что ж, уверен, ты найдёшь, как распорядиться его наработками. — Издеваешься?! Или совсем спятил? Видимо, у вас, Синнеров, это семейное! — зло выплёвывает Иветт. Ярость парадоксальным образом старит её ещё совсем не старое лицо. Черты заостряются, вокруг рта залегают скорбные складки. — Нет, Иветт, я серьёзен, как никогда. Ты вольна делать с клиникой всё, что угодно. И да, земля в зелёной зоне всё ещё стоит денег. Очень больших денег. Ты сможешь продать её застройщикам, тогда исчезнет и проблема, и доказательства. И останется только чистый капитал. Он берёт свой портфель и идёт к выходу. — МАЛЕК! — её крик, полный ярости и отчаяния, эхом отзывается в пустоте кабинета. — И что я с ней буду делать?! Что я, блядь, буду делать со всем, что здесь было?! Он не оборачивается. Лишь слегка поворачивает голову, и его слова, брошенные через плечо, звучат с ледяной, убийственной ясностью. — Сожги её.

***

Его квартира медленно пустеет. В гостиной ещё чувствуется присутствие хозяина, но спальня теперь — просто большая комната с голыми стенами. Не осталось даже коробок. Он перетаскивает вещи сам, не желая, чтобы кто-то копался в его прошлом. Малек сгружает книги со стола в коробку и открывает ящики, чтобы убедиться, что ничего не забыл. Бумага, ежедневник, ручки — обычный писчий мусор, который отправится на свалку. Он открывает нижний ящик стола — последний, который ещё не опустошён. Там лежит маленькая подарочная коробка без надписи. Он не помнит, чтобы клал её туда. Первый порыв — выбросить, не открывая, но пальцы уже поднимают крышку. На бархатном ложе покоятся две простые полосы кожи. Армбэнды, подарок Одри. Подарок, который она вручила ему в Сочельник в этой самой комнате. Зачем он их сохранил? Он ведь не коллекционировал свои трофеи, они всегда оставались бесполезным сентиментальным мусором. Память услужливо подбрасывает воспоминание об их последней встрече. Там, в парке, Одри показалась Малеку призрачным видением, бледная, как известь и поникшая, как стебелёк, который всё-таки не выстоял в борьбе с бурей. Свет фонарей будто проходил сквозь неё, размывая контуры, а сквозь полупрозрачную кожу угадывались хрупкие кости. Воплощение боли. Было ли ему жаль видеть её такой? Едва ли. Скорее, он ощутил досаду от того, что она присутствовала там и смотрела, как он делал предложение. Ведь к тому моменту она должна была уйти. Впрочем, возможно, так лучше. Господин Случай сделал за него всю работу и бесповоротно отрезал от Одри, разрубив узел, над которым Малек не раз заносил нож, но не решался тронуть. Природа должна быть сильнее разума, однако Малек отрицал это знание. Когда-то итальянский учёный Луиджи Гальвани наблюдал, как дёргаются лапки мёртвой лягушки под действием тока; его инструменты до сих пор хранятся в музее Болоньи. В своих опытах он подвергал животное мучительным импульсам, но мышечные сокращения продолжались даже после смерти. Из этого Гальвани сделал вывод, что природа сильнее разума. Неутешительный вывод. Как и лягушка Гальвани, Малек понимал безысходность своего положения, но суровая дисциплина, впитанная с детства, обрекала его теперь на подчинение собственному высокому статусу. Импульсы страсти к Одри все ещё дергают его сердце, но разум заставляет держаться предписанного пути. Он мог бы догадаться, что их связь будет краткой, ибо лицо Одри с самого начала носило печать обречённости — как у тех, кому суждено сгореть быстро и ярко, а потому различать детали им незачем; но моральный императив оказался сильнее его инстинкта самосохранения, и естественная жажда искупления убедила его, что такие предчувствия беспочвенны. С ней всё было по-другому. Он убеждал себя в том, что им руководил простой расчёт и злая страсть, но сам раз за разом доказывал обратное. Малек стискивает коробку. Разум вновь отправляет его в сторону рацио, но дионисийские порывы сильнее. Он сохранит подарок Одри. Хотя бы потому, что точно знает — его подарки она выбросила давным-давно.

***

Одри толкает стеклянную дверь маленькой кофейни на углу, и та со скрипом поддаётся, впуская вместе с ней порыв сырого ветра. Дождь почти закончился, но на улице слишком сыро для ожидания. Она встряхивает зонтик, проходит к стойке и заказывает два латте с корицей — для себя и для Калеба. Усталая официантка с татуировкой ласточки на запястье молча кивает и принимается работать с кофемашиной. Она садится за стойку у окна, где всегда свободно из-за неудобных стульев. До встречи с Калебом ещё несколько минут, и за это время ей надо успокоиться. Она снимает очки, протирает их краем свитера, снова надевает. Смотрит на своё отражение в пудренице: бледное лицо, слегка припухшие веки, тёмные круги, которые никаким консилером не спрячешь. Не самый презентабельный вид для первого свидания, но ничего не поделаешь. Внутренний раздрай косметикой не замазать. Ей всё ещё стыдно. И стыд этот, как монета, прокатывается по краю ключиц, обжигая кожу, падая куда-то вниз, в бездонное пространство между рёбер, где бьётся сердце, стеснённое корсетом приличий. Она сама подошла к нему, сама прижалась всем телом, сама коснулась губами его губ, сама раздвинула их языком... Всё это она сделала без принуждения, без алкоголя, без иных оправданий. Она была в полном сознании, она хотела. И это желание отражается в ней, как незнакомка в зеркале: бесстыжая, голодная, готовая отдаться почти чужому человеку только потому, что другой человек её оставил. Она ищет слова для ответа на самый простой вопрос и находит шестой, седьмой, десятый ответ — все они скользкие, все уходят вбок. Все неправда. Калеб приходит ровно в семь, как и обещал в сообщении. На нём свободная синяя толстовка, мокрые от дождя волосы падают на лоб мягкими прядями. — Привет, — он улыбается и нервно проводит рукой, взъерошивая волосы. Одри с неожиданной теплотой отмечает, что он волнуется. И это странным образом её успокаивает. Значит, это не игра, значит, это настоящее. — Привет. Я взяла тебе кофе, — она двигает к нему картонный стаканчик. — Спасибо, что позаботилась, — он делает глоток и вновь улыбается. — Ну что, куда пойдём? — Не знаю, — Одри поправляет очки, пряча за этим жестом неловкость. — Только не смейся, но я не очень-то ориентируюсь в Лондоне. Все мои маршруты здесь до предсказуемости обыденны, а барам и ресторанам я предпочитаю вечер в своей квартире. Звучит ужасно скучно, но так и есть. — Ладно, я понял, что ты пытаешь скинуть с себя ответственность за выбор досуга, — он задумчиво барабанит пальцами по столу. — Как ты относишься к старым-добрым английским пабам? Ну, знаешь, в которых всегда можно наткнуться на выступление какого-нибудь парня с гитарой, пиво подают в пинтах, а на завтрак подают только жареную картошку с яичницей? А, ну да, и там нет никаких модных коктейлей с дымом и съедобными цветами. Одри смеётся. — Звучит как-то, чего я обычно избегаю. И именно поэтому я согласна. — Обещаю, если тебе не понравится, мы уйдём. И если какой-нибудь такой парень начнёт петь про разбитое сердце, тоже. Они идут вдоль канала под мелким, упрямым дождиком, что моросит, не переставая. Калеб рассказывает о своей первой работе фрилансером, о друзьях, о путешествиях… Одри слушает, иногда вставляя ничего не значащие реплики, ведя немой диалог с самой собой, состоящий в основном, из вопросов. Нормально ли чувствовать лёгкое тепло в груди, когда он касается её локтем, пропуская вперёд? Нормально ли, что в голове, как навязчивая песенка, крутится мысль о том, что ей нужна буря, чтобы чувствовать себя живой? У неё нет ответов. Паб оказывается именно таким, как его описывал Калеб: низкий потолок, потемневшие от времени деревянные балки, бильярдный стол в углу, за которым двое мужчин средних лет неторопливо перекидываются шарами, раритетный джукбокс, плачущий блюзом. На стенах — пожелтевшие фотографии футбольных команд восьмидесятых и выцветшие афиши пивных фестивалей. Они садятся у окна. Пелена дождя скрывает очертания канала и затирает, как ластиком, силуэты прохожих. — Здесь… мило, — Одри немного кривит душой, но не может не признаться в том, что с Калебом ей комфортно. — А главное, никаких парней с гитарами, — подмигивает он. Одри искренне смеётся, ловя восхищение в глазах её спутника напротив. — Как говорил старина Уэйтс, бутылку передо мной я предпочёл бы фронтальной лоботомии, — потирает ладони Калеб. — Что будешь пить? Но предупреждаю, если не пиво, то я уйду отсюда. — На твой вкус, — она вновь смеётся, чувствуя, как от волнения остался лишь лёгкий тремор в кончиках пальцев. Калеб кивает. — Момент. Одри снимает очки и протирает их салфеткой от дождевых капель. Ей всё ещё нужна имитация защищённости, поэтому очки с простыми стёклами всегда при ней. — Я взял тебе то, что обычно пьют здесь, — говорит Калеб, ставя перед ней стакан светлого пива. — Если не понравится, поменяемся. Я не гордый. Одри смело берёт стакан и делает глоток. Пиво горьковатое и чуть тёплое, но неожиданно вкусное, с лёгким привкусом имбиря. — Нормально, — отвечает она. — Даже хорошо. Калеб садится напротив, облокачивается на стол, подперев подбородок ладонью. Одри, избегая его взгляда, смотрит в окно. Отражение её собственного лица смешивается с огнями на воде. — О чём ты думаешь? — задаёт он типичный мужской вопрос. — О том, как странно, что люди всё ещё ходят на свидания, — отвечает она медленно. — В мире, где все друг друга уже заранее знают по фотографиям и постам, пробивая в Фейсбуке, Инстаграме, даже в старых школьных группах. А мы сидим здесь, как будто можно просто встретиться и начать с нуля. Это забавно. Калеб кивает, не торопясь её перебить, чтобы озвучить своё мнение. — Эй, я не пробивал тебя в Фейсбуке, клянусь. Но мне нравится твоя мысль. В каком-то смысле у нас действительно нет предыстории, и мы только что познакомились. Меня зовут Калеб, я из Висконсина. Мне двадцать семь. Я делаю сайты. Люблю старые фильмы ужасов и когда кто-то рядом смеётся над моими дурацкими шутками. А ты? — Ты американец? Никогда бы не подумала. Разве что твоя улыбка могла на это намекнуть, — застенчиво говорит Одри. — О да, вашей британской чопорности во мне ни на йоту. Так ты не ответила на вопрос. Одри задумывается. Может ли она ответить на его вопрос так же легко, как он? Кем она была для самой себя? Для отца понятно — потерянное и порочное дитя, для матери — объект спасения. Для Малека… упражнение в способности чувствовать. Для приёмных родителей и Рут — просто грустная Одри, которую нужно принимать такой, какая она есть. А что она любит? Где заканчивается та испуганная Одри, ведомая чужой сильной рукой, и начинается та Одри, которая сама себе и маяк, и боевое подразделение. И что ей ближе — тьма или свет? Одно она знает точно: пора перестать быть девушкой, спрятанной в своём коконе из страхов, боли и прошлого. Жизнь многослойна, как луковица, непостоянна, как дождь, изменчива, как психика, что мудрее любого разума. И слишком ценная штука, чтобы не жить ею на всю катушку. Одри же упорно избегала её, то убегая в прошлое, то мечтая о недостижимом. Девушка вздыхает. — Я Одри, мне двадцать пять, и, кажется, я потерялась в собственной жизни, — отвечает она честно. — Это не страшно. У тебя впереди есть целая жизнь, чтобы в ней разобраться, — серьёзно говорит он. Они допивают пиво почти одновременно. И никто из них не говорит о том, что вечер должен закончиться. Паб медленно пустеет, уходят и двое мужчин, которые гоняли шары в углу. Остаются лишь немногочисленные выпивохи и печальный блюз из прошлого века. Калеб замечает, как взгляд Одри задерживается на бильярдном столе. — Умеешь играть? — спрашивает он, кивая в ту сторону. — Немного, — Роберт когда-то учил её играть, но она не стремилась постичь эту науку, играя только ради развлечения и редких моментов простой семейной нормальности. — Сыграем? — Давай, — пожимает она плечами. Они подходят к столу. Калеб снимает толстовку, оставшись в джинсовой рубашке, берёт два кия из стойки — один подлиннее, потрёпанный, с потемневшим от времени деревом, другой поновее, но уже с глубокими царапинами на лаке. — Выбирай, — говорит он, протягивая Одри оба. Одри берёт первый попавшийся. Кий удобно ложится в её ладонь. — Русская пирамида? — спрашивает она, поднимая взгляд. — А ты умеешь в русскую? Я думал предложить сыграть в «восьмёрку». — Отец предпочитал играть именно в русскую. Так я и научилась, — это слово легко срывается с губ, хоть она и никогда не называла Роберта так даже в мыслях. Воспоминание о Роберте отзывается неожиданной теплотой. И тут же включаются угрызения совести — за полтора месяца в Лондоне навестила Мартинов всего один раз. Одри мысленно ставит себе пометку съездить к ним в выходные. Калеб кивает и возвращается с треугольником и коробкой шаров. Пирамида получается идеально ровной, белый биток ложится в руку Калеба. — Бросим жребий? — предлагает Калеб. — Ты первый. Я посмотрю, — говорит Одри, отступая на шаг, прислоняясь к прохладной деревянной панели. Она складывает руки на груди, наблюдая. Калеб наклоняется над столом и прицеливается. Одри невольно отмечает, что у него красивые руки, с выступающими венами и длинными пальцами. Пальцы дрожат — едва заметно, только если знать, куда смотреть. А смотреть хочется именно туда: на сильные запястья, на то, как они выскальзывают из рукавов широкой рубашки. Удар выходит чистым — биток летит в центр пирамиды, шары разлетаются с сухим щелчком, и два из них закатываются в лузы. — Хороший разбой, — говорит Одри. — Теперь попробуй ты. Она наклоняется, и это движение выходит у неё грациозным, словно у потягивающейся кошки. И тут же спотыкается о собственную неловкость. Потому что чувствует его взгляд на своей шее, на запястьях, на ключицах, которые проступают под тонкой блузкой, от чего по телу проходит мелкая дрожь. Одри нервно хватается за кий. Его кончик белеет на зелёном сукне, словно снежинка, упавшая в лето. Пальцы не знают, как правильно лечь. Она пробует один раз, второй — и каждый раз положение кажется неправильным. Ей представляется, что весь паб сейчас смотрит именно на неё. Плевать даже, что почти никого не осталось. — У тебя всё получится, — приободряет её Калеб, явно заметив неуверенность. Одри только хмыкает, закусывая губу до боли, заставляя себя выдохнуть. На секунду она закрывает глаза, отсекая Калеба, отсекая весь мир. Она расслабляется, и тело само находит равновесие. Откуда-то приходит знание о том, что лёгкий флирт в их игре будет уместен. Главное соблюсти ту грань, после которой флирт обращается фарсом. Кий ложится на левую руку, правая же обхватывает древко у основания, большой палец ложится вдоль. Она прищуривается. Два шара со скоростью пули влетают в приветливо распахнутые лузы. Калеб присвистывает. — Это ты называешь «немного умею»? — Вообще-то я и сама забыла, что играю, — щёки Одри чуть розовеют. Внутри просыпается азарт. — Тогда давай по-честному. Без форы. Следующий удар вновь её. Одри целится дольше, чем нужно, зная, что Калеб беззастенчиво смотрит на её бёдра, обтянутые чёрными джинсами; на то, как они слегка покачиваются, когда она переносит вес с одной ноги на другую. Она нарочно встаёт так, чуть расставив ноги, чуть прогнувшись в пояснице. Кий ласково скользит между пальцами. — Ты медлишь, — говорит он с усмешкой, облокотившись на свой кий. — Эй, мы договорились играть честно. А ты сбиваешь меня с мысли, — Одри отвлекается от шара и укоризненно смотрит на него, но всё же делает уверенный удар. Шар катится, ударяясь о борт, отскакивая под нужным углом. Он замирает, а затем падает в боковую лузу. — Красиво играешь, — говорит он. — Твоя очередь. Он бьёт. И вновь два шара падают один за другим, как домино. — Кажется, у нас будет ничья, — говорит он, вновь прицеливаясь. — Не то, чтобы я была против такого расклада, — отзывается Одри. Сейчас она почти любуется им. Мужчина напротив — воплощение земного постоянства: широкие плечи, сильные руки, взгляд, полный мальчишеского упрямства. Он — антитеза холодному Малеку. Плоть, кровь и простая честность. Меловый кончик касается белого шара. Она невольно задерживает дыхание. Удар. Но шар едва трогается с места и останавливается посреди стола. Он даёт Одри выиграть партию, и девушка понимает, что он поддался. Но не спешит ставить ему это в укор. Наоборот, ей приятно. Они стоят по разные стороны стола, разделённые зелёным сукном. Одри медленно выпрямляется. Её пальцы всё ещё сжимают кий. — Спасибо за игру, Калеб, — говорит она. — Не за что. Ты классно катаешь. — Это комплимент? — Наблюдение, — поправляет он, и уголок его рта дёргается в улыбке. — Комплимент был бы: «Ты сегодня невыносимо прекрасна». Но я его ещё не сделал. От этих слов сердце Одри делает кульбит. Она прикусывает внутреннюю сторону щеки. — Осторожней, — говорит она, пытаясь звучать легко. — А то я могу привыкнуть. — К комплиментам? — он обходит стол, двигаясь неторопливо, точно большой кот. — К честности, — и тут же торопливо благодарит его за вечер. — Если ты захочешь, то вечер только начинается, — отвечает он, и его рука тянется к кию, чтобы забрать его. Тёплые пальцы касаются ладони всего на секунду, и он не думает задерживать прикосновение. Одри вежливо улыбается. — Мне завтра на работу. — Понял, не настаиваю. Но не думай, что я ограничусь одной этой встречей. Одри облегчённо выдыхает. Как бы ей не было с ним комфортно, внутри всё равно горит стыд за тот неуместный поцелуй. Поэтому она избегает оставаться с ним наедине и торопливо скрывается в такси. И благодарна ему за то, что он не стал целовать её на прощание.