Глава 9

Самое страшное в любви — это когда в одном теле живут две совершенно разные женщины. Одна — нежная, почти прозрачная, с кожей цвета утреннего молока. Она улыбается, когда он приносит ей латте с овсяным молоком и рисует на пенке маленькое сердечко. Она позволяет ему целовать себя в висок, в уголок губ, в ладонь — медленно и благоговейно. Эта женщина носит его свитеры и иногда даже чувствует тепло в груди, когда он говорит: «Я просто хочу, чтобы ты была счастлива». И Одри почти верит, что сможет стать ею... Но есть и другая. Та, вторая, просыпается только в темноте, когда перестаёшь контролировать свои дневные мысли. Она вся — открытая рана. Её соски твердеют от одного воспоминания о голосе своего любовника. От запаха его кожи в ту ночь, когда он целовал её по-настоящему, и она увидела на его лице мучение. Эта женщина до сих пор чувствует его зубы на внутренней стороне бедра, его пальцы, его семя внутри. Она носит его в своём сердце, как тайную драгоценность. И когда тот, другой, входит в неё неторопливо и нежно, вторая женщина внутри кричит от голода и отвращения. Одри не хочет жить в подобном раздвоении. Не хочет однажды начать мечтать о том, чтобы Калеб схватил её за волосы и прижал лицом к столу, входя сзади. Чтобы в его голосе была слышна хоть капля той тёмной, жестокой власти, которой обладал Малек. Не хочет ложиться в постель с одним и мысленно раздвигать ноги для другого мужчины. Не хочет стать жестокой. Лгуньей, которая позволяет любить себя, зная, что её сердце отдано другому. Той, кого всегда презирала. И самое ужасное — не хочет, чтобы однажды ей это понравилось. Понравилось, если бы Малек вошёл в их квартиру, схватил её за горло и трахнул прямо на кухонном столе, пока Калеб смотрит. И она бы не остановила его. Она бы смотрела Калебу в глаза, позволив ему увидеть, какая она на самом деле. Какая тёмная, какая голодная, какая испорченная. И уже не знающая, чего хочет больше — быть спасённой или быть уничтоженной.

***

Одри приходит на работу чуть раньше назначенного времени. Заваривает чай, включая на планшете лекцию, откидывается в кресле, стараясь ни о чём не думать. Это полезно. Выбросить из головы свои мысли, чтобы сосредоточиться только на клиенте, жить этот отведённый им час только его проблемами и своими знаниями. Но в этот раз отвлечься лекцией не получается. Её скручивает пополам острая тоска по Малеку. Он вновь ворвался в её жизнь, разрушив привычный мир, оставив от него руины, и исчез. Планшет тихо пиликает, прервав лектора. Это уведомление из той самой закрытой группы колледжа, куда она вступила, ища информацию об Элизе. Кто-то выложил фотографии с благотворительного забега. Одри закусывает губу. Она совсем забыла, что интересовалась погибшей девушкой. Достаёт из сумки блокнот, пытаясь отвлечься, но мысли всё равно бегают по кругу, возвращаясь к одной точке. Малек. Эта любовь не имела будущего и была прогрессирующей болезнью. Но каждое утро Одри просыпается с мыслью: «Сегодня я перестану его любить», и каждую ночь засыпает с уверенностью: «Я люблю его ещё сильнее, чем вчера». Она носит эту любовь в себе, как нерождённого ребёнка. И чем больше она пытается его вытравить, тем глубже он врастал в её плоть, в её кости, в её сны. Одри отпивает остывший чай. Нет, думать о нём нельзя. Чтобы отвлечься, она ещё раз проверяет свои записи. Имя «Элиза» обведено в центре страницы, как солнце в паутине расходящихся лучей-вопросов. «Самоубийство?» «Клиника «Гудлам», «Доктор М. Синнер», «Малек» … У неё возникает безумная идея поговорить с кем-то из её подруг, отмеченных на фотографиях, представившись журналисткой. В конце концов, расследование по делу «Гудлама» возобновлено. И это не будет странным. Одри потирает переносицу и откладывает раскрытый блокнот в сторону. Она подумает об этом позже. Фел опаздывает на две минуты и входит без стука. Сегодня на ней привычные чёрные джинсы, тяжёлые ботинки и оверсайз-свитер. Волосы собраны в неряшливый пучок, под глазами — тени, которые не скрыть даже тональным кремом. — Привет, — говорит она, садясь в кресло напротив и ставя на стол бумажный стаканчик с кофе. — Привет, — отвечает Одри, искренне улыбнувшись. — Как прошла неделя? — Нормально. Работа, дом, всё по кругу и ничего нового. Одри кивает, не торопя и не подталкивая. Фелония всегда начинает с отрицания. — Честно говоря, я не понимаю, зачем хожу к тебе, — Фел делает глоток кофе из принесённого с собой стаканчика. — У меня всё в норме. Это была просто минута слабости, ничего больше. — В минуты слабости люди обычно бьют посуду, напиваются или обнаруживают себя в постели у первого встречного. Но не принимают методичное решение убить себя, — говорит Одри жёстко. — Считай, что я особенная, — невесело хмыкает Фел. — К тому же мы договаривались попробовать начать работать над собой. Фел, у меня не так много времени, моя работа в клинике продлится до октября. Фел театрально закатывает глаза. — Ну, что я могу сказать? Ты умеешь влезть под кожу. Я наговорила много лишнего в нашу прошлую встречу. Знаешь, довольно поганое чувство. Разнылась, как слабачка. Одри молча сверлит её взглядом и молчит. Фелония вновь ускользает, и Одри видит в этом её бегстве себя. Она тоже долго не могла признать, что ей нужна помощь. Пока не встретила Малека. — Что? — бросает Фел. — Не надо этого взгляда «я вижу тебя насквозь»? Перестань, у меня всё нормально. Левая рука теребит тонкую цепочку с маленьким крестиком — Одри не видела её раньше. Крестик подпрыгивает на ключице, отбрасывая крошечный блик на стену. Одри наклоняется вперёд. — Окей, Фел, ты крутая. И я действительно так думаю, это не способ расположить тебя к себе. Вот только когда ты прячешь боль так хорошо, что даже я почти верю в твою «нормальность» это ничерта не круто. Это самый жестокий способ продолжать себя наказывать. Позволь себе быть уязвимой. Фелония резко втягивает воздух. — Зачем? Она вскакивает с кресла и начинает мерить шагами кабинет. — После нашего прошлого разговора мне было хреново, ясно? Без обид, док, ты нравишься мне чисто по-человечески, но я больше не хочу распахивать тебе душу. Давай ты просто выдашь нормальное заключение, и мы разойдёмся с миром. И, быть может, однажды встретимся, выпьем по стаканчику, — она резко останавливается, упершись руками в стол и подаётся вперёд, нависая над Одри. В чернильной темноте её глаз стынет затаённая боль. — Фел, я не буду тебя уговаривать. Если ты решила закрыться — это твой выбор, и я его уважаю, — отвечает спокойно Одри. — Но ты тоже мне нравишься. Чисто по-человечески. Возможно, ты могла бы стать моей подругой. — О, перестань. Со мной эти ваши манипулятивные штучки не пройдут, — она переводит взгляд на раскрытый блокнот, и между бровей залегает морщинка. — Никаких манипулятивных штучек. Я действительно так думаю. Фел ухмыляется. Затем, подумав, возвращается в своё кресло, закидывая ногу на ногу. — Играешь в детектива, Одри? — спрашивает она вдруг, кивая на её блокнот. Одри чувствует, как кровь приливает к лицу, и заставляет себя не отводить взгляд. — Прости?.. — Твой блокнот. Я помню это имя. Дело о смерти девушки вёл мой напарник. — Нет, я… — Одри не знает, как объяснить Фелонии, зачем она полезла туда. Да и стоит ли объяснять? — Это простое любопытство. Она училась в моём колледже, и мы…проходили практику в одном и том же месте. Клиника «Гудлам». Я читала в новостях о том, что расследование насчёт этой клиники возобновили вновь. — Там всё чисто, стопроцентное самоубийство. Не знаю, что они ещё хотят расследовать, но занимается этим не моё управление. Или у тебя есть какая-то новая информация? — она проницательно смотрит на Одри. В глазах её вспыхивает профессиональное любопытство. — Ты уходишь от темы, Фелония. Специально переключаешь моё внимание. — Работа такая, — пожимает плечами Фел. — Окей, тогда у меня предложение. Если ты согласишься сходить со мной выпить и рассказать, что именно ты ищешь в этом деле, я, возможно, поделюсь с тобой своими печалями. По рукам? Информация в обмен на информацию. — Это против правил, — хмурится Одри, но внутри у неё разворачивается борьба. Та часть её, которая всё ещё помнит каждую секунду сеансов с Малеком, каждое его нарушение границ и скольжение по наклонной плоскости «терапевт-пациент», кричит: «Это не профессионально. Ты не имеешь права». Другая часть — тёмная, желающая докопаться до правды, шепчет: «Это твой единственный шанс. Фелония работает в полиции, и если ты сейчас откажешься, то никогда не узнаешь, что произошло с Элизой на самом деле». — Я в курсе, — Фелония не отводит взгляда. — Но мы же обе знаем, что правила иногда можно нарушать. Да, она уже слышала это от Малека, который плевал в лицо профессиональной этике. Но она ведь не просто свод запретов. Границы — это не стены, которые мешают идти, а скорее опоры, которые не дают упасть. Он бесцеремонно убрал их, и она едва не упала. Чёрт знает как, но ей удалось удержаться на краю пропасти. — Я не могу пойти с тобой выпить, — медленно говорит Одри. — Не сейчас и не в качестве твоего психолога. Но когда наша работа будет закончена, когда ты получишь своё заключение и официально завершишь терапию… — она смотрит Фелонии прямо в глаза, — …я с удовольствием выпью с тобой кофе. Или что покрепче. — Ты это серьёзно? — Абсолютно, — отвечает Одри. — Но до тех пор я твой психолог. И я прошу тебя: не используй личные интересы как разменную монету в нашей работе. Фелония ничего не отвечает. Лишь смотрит в окно, где наливается вечерней синевой серое небо. И Одри не торопит её с ответом. — Ладно, — выдыхает она. — Ладно. Чёрт, ты реально не такая, как все эти… — она обводит рукой пространство, подразумевая, видимо, всех терапевтов, всех психологов, всех «помогающих специалистов», с которыми сталкивала её жизнь. — Они бы уже клещами тянули информацию. — Ну, это было бы не профессионально с моей стороны. Суетиться, задавать вопросы, лезть с советами… Психолог это просто опора. Одри мягко улыбается ей. Фел вздыхает, смотря на свои руки, будто на что-то решаясь. И когда она вновь смотрит на девушку, ей есть, что сказать. Есть вещи, которые лежат на дне океана так долго, что становятся частью ландшафта. Их покрывает ил, в них прорастают кораллы, и рыбы вьют гнезда в глазницах черепов. Мы знаем, что они там есть, но делаем вид, что это просто рельеф. До тех пор, пока не начинается шторм. И тогда море возвращает то, что прятало. Выплевывает на берег обломки, которые невозможно не узнать. Мы все коллекционируем обломки. Смотрим на фотографии, где нас еще нет, вглядываемся в чужие лица в поисках своих собственных черт. Это похоже на игру в «горячо-холодно», в которую никто не объявлял правил. Ты идешь на голос, которого не слышала, ищешь руку, за которую никогда не держалась. Ты думаешь, что ищешь себя, но на самом деле хочешь узнать, из какого сора растут твои корни. Фел поднимает взгляд и вновь вздыхает. Её чудесные сливовые глаза застилает печаль. — Когда живёшь в эпоху цифровизации, то кажется, что весь мир — грёбанное бюро находок, в котором найдётся абсолютно всё. И я никогда не теряла надежду найти своих родителей. Я ещё в детстве нашла для себя утешение в том, что мы просто потерялись и никак не можем найти друг друга. Мир такой большой, и мы втроём для него лишь песчинки, раскиданные по огромному пространству. Я придумывала для них разные истории. Они были молодыми, влюблёнными, и им пришлось меня оставить, потому что… ну, не знаю…потому что они героически спасали мир, а я была их маленькой тайной, которую нужно прятать. Я представляла их лица по фотографиям знаменитостей из старых журналов. Я создала их заново. Целый мир для нас троих, в котором я была желанной, любимой, нужной. Слеза впивается в уголок её густо накрашенных глаз. Но она позволяет ей скатиться по щеке. — Потом, став старше, эта иллюзия рассеялась. Я же не идиотка, и умом понимала, что они обычные люди, для которых ребёнок оказался обузой. Но я всё равно продолжала искать. Мне было всё равно, кто они — бродяги, алкоголики, не справившиеся с зависимостью, святые, погибшие за идею… Но реальность оказалась куда хуже. — пальцы Фел теребят край рукава, тянут нитку, пока она не рвётся. — Они убили троих. Семью. Мужа, жену и ребёнка. Просто потому, что те увидели то, что не должны были видеть. Моя мать стреляла первой. Отец добивал женщину. Мальчик пытался бежать, но его догнали в лесу. Они занимались продажей наркотиков, и те люди стали угрозой. Вся моя жизнь, весь её смысл вдруг обратился в точку нуля, когда я достигла цели своего поиска. Фелония складывает беспокойные руки на коленях, как отличница. Её губы подрагивают. — Мне очень жаль, — говорит Одри, и в её голосе нет профессиональной отстранённости. . — Спасибо, что ты сделала этот шаг. — Слова ничего не весят. Они как пузырьки воздуха, поднимаются и лопаются, — она смеётся. — Я столько времени потратила зря, я истратила на эти поиски почти все свои сбережения. Знаешь, базы ДНК растут экспоненциально. Миллионы, десятки миллионов профилей. Но для того, чтобы найти родителя, нужен кто-то из их близкого круга, и если такого человека нет — или если он есть, но его ДНК не совпадает с нужным порогом, потому что компании иногда ошибаются в определении степени родства на дальних ветвях, — то ты остаёшься ни с чем. Я совершенно одна в этом мире, все, кто был мне хотя бы дальними родственниками, все умерли. — А твои родители? — Он умер через два года после того, как их посадили. Она — через пять. Я не стала интересоваться этим так вдумчиво, как могла бы. Зачем? Всё, что я знала — они преступники. И я им была совершенно точно не нужна. Всё так совпало… — Она закрывает глаза ладонями. — Эта удушающая пустота от осознания бесцельности десяти лет жизни, правда о родителях, одиночество, разрыв с женщиной, которую я любила… В те дни, когда я вынашивала это решение в себе, барбитал казался единственным выходом. — Прошлое не изменить, Фел. Боль не исчезнет, но она обрастёт жизнью. Ты не выбирала, где родиться, но ты выбираешь, кем быть. — Дочерью убийц? Правильно, отличная идентичность. — Нет, — голос Одри становится твёрже. — Ты не дочь убийц. Ты десять лет искала правду, хотя могла бы забить и жить в комфортном неведении. Ты выбрала помогать людям восстанавливать справедливость. И не виновата в том, что мир оказался сложнее и страшнее, чем ты думала. Фел молчит. Её пальцы снова находят крестик. — А ты… ты бы хотела знать? Если бы была на моём месте? Одри знает, что это вопрос-ловушка. Пациенты часто задают их, примеряя на терапевта свою боль. И любой прямой ответ будет неправильным. Девушка задумывается. Она действительно позволяет себе представить: хочет ли она знать о том, может ли Малек быть преступником? Что хуже? Знать наверняка или всю жизнь гадать, балансируя на острие подозрения, как канатоходец над пропастью? Преступник. Это слово тяжёлое, липкое, как патока. Произносишь его — и язык вязнет, и сжимается горло. Пре-ступ-ник... Одри никогда не знала, каков он на самом деле. Она знала только то, что он позволял ей знать. — Правда даёт выбор, а ложь оставляет только иллюзию, — уклончиво отвечает Одри, понимая, что такой ответ не устроит её клиентку. Фел криво усмехается. — Красиво говоришь. Прям как в книгах. — Я стою перед выбором. Это непросто, но я уже понимаю, что склонюсь в сторону правды. И не только потому, что я хочу быть положительным героем, — на этот раз она честна. Фелония закусывает губу, продолжая терзать крестик. — Слушай, я, наверное, должна извиниться за то, что набросилась на тебя. И за предложение выпить. — Всё нормально, Фел, я не в обиде. — Ты… ты реально мне немного помогла. Не знаю, как ты это делаешь, но спасибо. Одри кивает, принимая благодарность. Она смотрит на часы — сеанс давно перевалил за положенные пятьдесят минут. — Фел, у нас осталось немного времени. Я хочу спросить тебя кое о чём. — Валяй. — Твой крестик… Раньше его не было. Он что-то значит для тебя? Фел опускает глаза на грудь, где висит тонкая цепочка. Проводит пальцами по крестику. — Это подарок. Извини, но касаться личного я не намерена. — Нет проблем. Она улыбается, пряча его под свитер. — До следующего сеанса, док.

***

Последнее воскресенье августа выдаётся тёплым. Лондон лениво потягивается в лучах солнца, пробивающегося сквозь перистые облачка. Одри сидит в их с Рут любимой кофейне и щурится, глядя на улицу. Солнечные лучи ласково гладят её бледные щёки. Рут немного опаздывает, но Одри не переживает, наблюдая за многочисленными прохожими и уличным музыкантом, наигрывающим The Smiths, и его голос удивительно похож на голос Моррриси. Рут влетает в кофейню в половину двенадцатого, красивая, как лесная фея. Длинные рыжие волосы уложены в безупречные локоны, зелёное струящееся платье оттеняет её ореховые глаза и делает похожей на девушку с картины прерафаэлитов. — Прекрасно выглядишь, — восхищённо говорит Одри. — Даже не хочу выговаривать тебе за опоздание. — Прости, прости, не рассчитала время. С меня извинительный кофе, — подруга целует её в щёку. — Вишнёвый американо с корицей, пожалуйста, — с наигранной строгостью говорит Одри. — Будет исполнено в лучшем виде. Рут заказывает два американо и салат с грецкими орехами и рукколой. — Рассказывай, — говорит Рут, откидываясь на спинку стула. — Как продвигается с этим красавчиком, братом Лизы? Он часто рассказывает о тебе. — Калеб хороший, — вздыхает Одри. — Тааак, я знаю эту интонацию. После неё всегда следует какое-то «но». — Но я не могу представить его в качестве моего парня, — честно отвечает Одри. Она чувствует укол совести за то, что отменила уже две встречи с ним. Хотя исправно отвечала на звонки и сообщения. — Почему? Потому что он не похож на самовлюблённого нарцисса Синнера? — ядовито спрашивает Рут. — Рут… — Извини, — в голосе подруги ни капли раскаяния. — Но в глубине души ты знаешь, что я права. Я же вижу, что та давняя история тебя не отпустила. Иначе бы ты не была одинока в свои двадцать пять. Это ненормально, Одри, замкнуть свою жизнь на человеке, который не заслуживает ни единой твоей слезинки. Да, может быть, он классный специалист и уважаемый профессор, но как человек настоящее дерьмо. Рут говорит так экспрессивно и громко, что пожилая пара за соседним столиком оборачивается и смотрит на них с нескрываемым любопытством. — Тише ты, — шипит Одри. — Нас же слышно. — И пусть слышат, — Рут ничуть не смущается. — Эй, люди, никогда не приходите на консультацию к психотерапевту по фамилии Синнер! Одри хихикает, прикрывая рот ладонью. — Ты невозможна, — выдыхает она. — Я просто люблю тебя и хочу, чтобы ты была счастлива, — Рут вдруг становится серьёзной. — А для этого нужно сначала разобраться с тем, что у тебя внутри. Точнее, с тем, кто заполняет твои мысли. Одри вздыхает. Конечно, Рут права. Но ей не обязательно знать об этом. Надо отвлечь подругу от темы Малека. — Я чуть не переспала с Калебом, — выпаливает Одри. Рут замирает с вилкой на полпути ко рту. — В смысле? Где? Когда? — В тот вечер, когда узнала о помолвке Малека. Я была в таком состоянии, что готова была на всё. А он… он остановил меня. Сказал, что не хочет, чтобы я заполняла им пустоту. Рут смотрит на неё с интересом. Салат оказывается забыт. — Знаешь, это самый здоровый мужской поступок, что для тебя делали, — говорит она. — Спорим, что твой Синнер никогда бы так не сделал. Он бы использовал твоё состояние, чтобы закрепить власть, а Калеб поступил как человек, который уважает тебя. Постой, Синнер женится? Ну и чёрт с ним. Соболезную той несчастной. — Я не знаю, что с этим делать. — Знаешь, — твёрдо отвечает Рут. — Ты просто боишься. Но, Одри, ты живёшь не пробную жизнь, её нельзя потом вернуть со словами «извините, мне не подошло». Перестань уже избегать жизни. Ты умная, красивая, образованная женщина, хватит бояться. — Ты правда так считаешь? — спрашивает Одри, и в этом вопросе было столько детской беспомощности, что Рут накрывает её ладонь своей. — Ох, птичка? Откуда у тебя такая низкая самооценка? Очнись, ты переспала с самым горячим профессором нашего колледжа! Одри смеётся. Рут всегда умеет поднять настроение. — Слушай, Одри, я понимаю, что токсичные связи, они как наркотик. Тебя ломает без адреналинового допинга. А здоровые отношения кажутся пресными, потому что в них нет этого адреналина. Всё потому, что твои рецепторы привыкли к яду, только и всего. — Да, ты права. Но я столько времени неосознанно пыталась заслужить его любовь, что мой мир сузился настолько, что остальные парни просто не попадали в поле зрения. — Одри, ты клинический психолог. Скажи мне как коллеге: разве можно заслужить любовь? — Нет, — вздыхает Одри. — Правильно. И ответь мне как профессионал, если бы к тебе пришла пациентка с похожей историей, что бы ты ей посоветовала? Одри задумывается, но ненадолго. Ответ приходит сам. — Я бы сказала: закрой гештальт с предыдущим и только потом позволяй себе новые отношения, иначе они будут отравлены прошлым. Рут улыбается. — Умница. А теперь скажи это себе. — Если бы всё было так просто… — Перестань, Одри. Это как раз просто. И если тебе так важно проговорить все чувства, которые ты испытываешь, то напиши Малеку письмо. Всего лишь банальная техника экспозиции — ты вынесешь наружу всё, что носишь внутри, всю свою боль, от которой надо избавиться. Это рабочий инструмент, ты и сама это знаешь. — Знаю. Я сама рекомендовала эту технику. Но… — Но себе сложнее. — Нет, просто это как-то унизительно. Он подумает, что я хочу его вернуть. — Отправлять необязательно. Главное — выписать всё, что у тебя на душе, не выбирая слов. Хотя знаешь что? — глаза её загораются озорством. — А давай отправим. Серьёзно. Составим список из ста причин, почему он козёл, и пошлём заказным письмом. С уведомлением. Одри смеётся. Несколько человек оборачиваются, но ей всё равно. — А это уже по-детски. — Зато весело. Представляешь, какое у него будет лицо! — Ты ужасна, Рут! — Нет, я просто реалистка. Слушай, я серьёзно. Напиши ему правду без купюр, без оглядки на его реакцию. Потому что это письмо не для него, а для тебя. А потом опусти его. — Ты правда думаешь, что это поможет? — Я не знаю, — честно отвечает Рут. — Но с прошлым абсолютно точно надо прощаться. И не торопись бросаться в новые отношения. Если Калеб действительно уважает тебя, то он подождёт. А если нет — значит, и не надо. Они расплачиваются и выходят на улицу. Рут крепко обнимает её. В этом объятии столько тепла, что Одри на мгновение кажется — всё действительно будет хорошо. — Позвони мне, когда напишешь, — говорит она. — И я приеду тебя поддержать с вином и пирожными. Пусть это и лишние калории, зато они имеют научно доказанный терапевтический эффект. — Обещаю, — выдыхает Одри.

***

В понедельник Одри возвращается домой около десяти, уставшая до изнеможения. Скоро начнётся учебный год, и она пропадает в библиотеке, стараясь впитать как можно больше знаний. Она должна быть лучшей, чтобы самостоятельно найти работу в престижной клинике. Без протекций Малека. Одри проходит на кухню и щёлкает кнопкой чайника. Разговор с Рут всё ещё звучит в голове, эхом отдаваясь в каждой мысли. Напиши ему письмо. Одри усмехается. Она сама рекомендовала это двум своим клиенткам. Но рекомендовать и делать самой — не одно и то же. Девушка включает ноутбук, наливает мятный чай и устраивается за столом, удобно подогнув под себя ногу. Экран освещает полутёмную кухню холодным голубоватым светом. Одри открывает почту и замирает над пустым полем нового письма, не решаясь начать. От идеи писать письмо ручкой на бумаге она отказывается сразу — пальцы и так не гнутся от заполнения дневника эмоций для самотерапии и кучи заметок, выписанных в библиотеке. Она знает его электронный адрес наизусть и на автомате вписывает его в поле получателя. Даже не замечая, что как прилежная ученица прописывает и тему письма. Дорогой Малек, — печатает она и тут же стирает. Слишком официально. Ты, — начинает она и снова стирает. Слишком интимно. В итоге она начинает писать, без обращения, сплошным потоком сознания. Я не знаю, зачем пишу это. Наверное, потому что мне сказали, что это поможет. Прошло два года, Малек. Ты даже не представляешь, как это много — два года носить человека в себе, как занозу, которую не удалить. И я смогла бы забыть тебя, если бы ты не появился вновь, разрушив всё, что я пыталась выстроить за эти годы. Я люблю тебя. Эти слова не стёрлись за тысячелетия, не истончились от повторения, пусть и стали слишком похожим на монету, которую уже тысячу раз бросали в фонтан чужих желаний. Я люблю тебя не потому, что ты прекрасен, нет. Ты — катастрофа в человеческом обличии. Я люблю тебя потому, что в тебе я вижу всё, от чего бежала всю жизнь: жестокость секты, холод отца, страх перед собственной плотью, жажда наказания, которая жила во мне задолго до того, как ты меня коснулся. Ты не разбудил во мне демона, а лишь показал, что демон всегда был там, сидел в темноте и ждал, когда его назовут по имени. Но ты единственный, кто говорил со мной теми словами, которые я хотела бы услышать. Мне нужны были эти слова, потому что в той семье, где я выросла, царил заговор молчания. Слова были опасны: та женщина, которая осмеливалась их произнести, нарушала священный порядок, и прощение ей нужно было ещё заслужить. Но не перед Богом, который в нашем доме был не милосердным Отцом, а суровым Судьёй, ждущим, когда жертва будет принесена полностью, а перед кем-то из Братьев. Она пишет быстро, почти не глядя на экран. Слова льются сами, без цензуры, без оглядки на написанное. Я разучилась жить без боли. Ты приучил меня к тому, что любовь — это наркотик, это ломка, это унижение. А когда встречается кто-то нормальный, мне кажется, что это подделка, что настоящие чувства должны жечь, ломать и рвать. Это тяжело и больно. Я ненавижу тебя всем сердцем, но всем сердцем же и люблю. Одри описывает все бессонные ночи, все выплаканные слёзы. Она прощается и проклинает. И когда заканчивает письмо, то на часах уже три часа ночи. Прощай, Малек. С бесконечной нежностью и горечью, Одри. Она отнимает руки от клавиатуры и перечитывает написанное. Глаза начинает щипать, но внутри разливается странное, болезненное облегчение. Как будто из души вылилась вся гнилая вода. Одри залпом допивает чай, тянется к трекпаду, чтобы выделить весь текст и нажать «удалить». Ноутбук издаёт предупреждение о низком заряде батареи, окошко заполняет экран. Одри спешно нажимает крестик, а затем всё происходит за долю секунды. Она хочет нажать «Сохранить в черновики», на кнопку, которую нажимала сотни раз. Но либо изменился интерфейс почты, либо усталость сыграла свою роль, но она нажимает «Отправить». Экран моргает и гаснет, выключаясь. Письмо ушло. Одри замирает, глядя на надпись: «Ваше письмо отправлено». Несколько секунд она сидит неподвижно, не в силах осознать, что произошло. — Нет, — выдыхает она. — Нет, нет, нет. Она ставит ноутбук на зарядку и лихорадочно стучит по клавишам, пытаясь найти функцию отмены. Gmail ведь позволяет отозвать письмо в первые несколько секунд. Она кликает на «Отменить отправку», но уже поздно. Он получит это, а может быть, уже получил и прочитает всё. Каждое слово. Всю её боль. Всю её злость. Всё её унижение. Ей остаётся только надеется на то, что он уже в Нью-Йорке. И что он давно не заглядывает в свою старую почту.

***

Одри принимает последнего клиента перед обедом — молодого парня, который жалуется на панические атаки. Она включает диктофон, вооружается блокнотом и ручкой, кивает в нужных местах, но мысли ускользают, расползаются, как змеи. На душе муторно и тревожно, и она не может сосредоточиться на клиенте, кляня себя за непрофессионализм. Он что-то говорит о своём страхе провала, о проблемах с девушкой, а она смотрит на него и видит только отражение собственного хаоса. Дверь распахивается с таким грохотом, что парень подскакивает на кресле, его лицо вытягивается от испуга. Одри чувствует, как сердце делает болезненный кувырок под рёбрами, а потом начинает биться где-то в горле. Кровь приливает к щекам, к вискам, к кончикам пальцев, и весь мир на мгновение сжимается до звука тяжёлого дыхания Малека. Он стоит на пороге, и Одри впервые видит его в такой ярости. Его пиджак расстёгнут, галстук сбит набок, волосы падают на лоб влажными прядями. Он тяжело дышит, так, что грудная клетка ходит ходуном. — Вон, — говорит он парню. Парень переводит растерянный взгляд с Одри на Малека, сжимая свой рюкзак. — Я… у нас ещё десять минут сессии… — Я сказал: вон. — Малек шагает в кабинет. — Считаю до трёх. Раз. — Малек, что ты делаешь?! — Одри вскакивает, но Малек даже не смотрит на неё. Он смотрит на парня, и взгляд его — как прицел. — Два. Парень хватает рюкзак и вылетает в коридор быстрее, чем Одри успевает сказать «извините». Одри чувствует, как кровь приливает к лицу, заливая щёки жаром. Её трясёт, она сжимает кулаки, впиваясь ногтями в ладони, чтобы не сорваться. — Ты совсем охренел? — выдыхает она. Голос дрожит, но она не может это контролировать. — Ты врываешься в мой кабинет, выгоняешь моего клиента. Ты хоть понимаешь, что меня могут уволить?! — О, замолчи, Одри! — Он шагает к ней, и она отступает на шаг, натыкаясь спиной на книжный шкаф. Полки впиваются в лопатки. — Меня это совершенно не интересует. А вот объясниться тебе придётся. — Не смей мне указывать! Кто ты такой, чтобы врываться сюда и разгонять моих клиентов?! Ты думаешь, тебе всё позволено? Он швыряет на стол распечатку. Листы разлетаются веером, и Одри узнаёт в них своё письмо. Ну конечно, что ещё это может быть. — Объясни мне, — голос Малека звенит, как натянутая струна, готовая лопнуть. — Объясни мне, что это такое. Потому что я, знаешь ли, немного устал от того, что женщины оставляют мне предсмертные записки. Одри подавляет желание истерически рассмеяться. Ситуация настолько абсурдна, что мозг отказывается её обрабатывать. — Ты… О, Боже… ты подумал, что я хочу покончить с собой из-за тебя? Это смешно, Малек! Тебе действительно необходима долгая и серьёзная терапия. Это просто психологическая практика, методика неотправленного письма. Я отправила его случайно! Я никогда не… — Блядь, Одри, это не шутки! Я чуть с ума не сошёл, когда прочитал его. Ты думаешь, я не знаю, что со мной не так? Думаешь, я не вижу этого паттерна? Я просто чёртов магнит для сломленных женщин, которые ищут во мне спасения. Вот только я не спасаю, а передаю их дальше, как эстафетную палочку. Отцу, пустоте, смерти. — И много их было до меня? — вырывается у Одри, прежде чем она успевает подумать. Ей вдруг становится холодно, несмотря на жару в кабинете. — Трое. Три девушки, которых я сломал. Элиза, кстати, училась в твоём колледже. Она была настоящим ангелом, — Малек усмехается, безрадостно и страшно. — Я отдал её ему, как красивую игрушку, как подарок. Потому что я всю жизнь делал то, что он говорил. Она покончила с собой через три месяца. Выбросилась из окна клиники. Одри чувствует, что дрожь становится неконтролируемой и обнимает себя за плечи. Слова Малека похожи на пули, оставляющие кровоточащую рану. — Тебе было жаль? — Нет, — бросает он коротко. — Тогда почему тебя так задело моё письмо? — спрашивает она и смотрит ему прямо в глаза, хотя это стоит ей невероятных усилий. — Почему ты примчался сюда, ни-о-чём-не-жалеющий Малек Синнер? Почему? — Потому что ты — не они! Он замолкает, сжимает челюсть так, что желваки ходят под кожей. — О, и когда я же успела стать для тебя особенной? После одного-единственного секса? — Одри не может остановиться. Боль, копившаяся столько времени, рвётся наружу. — Не смей обесценивать то, что было между нами! — А что было между нами? — выкрикивает Одри. — Ты мне скажи, потому что я до сих пор не понимаю. Ты женишься на другой, ты строишь свою правильную жизнь, а я для тебя — просто эксперимент из прошлого. Он делает шаг, и расстояние между ними исчезает, как будто его никогда и не было. Рваное, горячее дыхание падает ей на губы, на шею, скользит ниже, к ключицам, заставляя кожу там покрываться мелкой дрожью. Он хватает её за запястье и подносит ладонь к своему лицу, прижимает к щеке, к горячей, влажной от пота коже. — Ты ведь понимаешь, что это не так, — говорит он серьёзно, глядя ей в глаза. Одри на мгновение замирает. — Ты была больше, чем эксперимент, больше, чем грязная интрижка, чем даже всё моё сердце. Тебя невозможно забыть, Одри. Ты — сама сексуальность. Произнеси твоё имя, и оно будет значить секс. Ты — стихия, буря, которая приходит, чтобы разорить, а потом уйти, оставив после себя обломки. И всё это скрывается за нежной внешностью невинного оленёнка и сводит с ума. Ты сводишь с ума. Одри убирает его руку. Она пытается отвести взгляд, но Малек ловит её подбородок большим и указательным пальцами и заставляет смотреть прямо в себя. Зрачки его раскрываются, как чёрные цветы под солнцем, поглощая радужку. Он почти сознался в том, что преступник. Она получила свою правду и должна ненавидеть его. Но на самом деле она ненавидит себя. Ненавидит так сильно, что хочется вырвать собственную кожу, содрать с себя эту проклятую чувственность, эту предательскую тягу к нему. Как можно хотеть человека, который признался в таком?! — Не отворачивайся. Ты же любишь копаться в чужих душах, да? Так вот, слушай. Я примчался сюда не потому, что я романтик и не потому, что вдруг проснулся рыцарем в сияющих доспехах. Но мне невыносима мысль о том, что ты можешь что-то сделать с собой из-за меня. Живи, прошу тебя. Твою мать, Одри! — Он отступает, столкнувшись с её растерянным взглядом. — Я хочу дышать, а ты стоишь между мной и воздухом, я хочу забыть, а ты въелась в меня глубже, чем осколки кости в плоть. Одри чувствует себя сбитой с толку. Он вновь берёт её за руку, почти обнимая, из этой хватки ей не вырваться — Перестань. Я просто хотела попрощаться. Это не манипуляция и не желание всё вернуть. — Н-да? И все твои слова о любви ничто? — Пусти! Малек послушно размыкает руки. Одри тут же отступает, садясь на край стола. — Ты убедился, что со мной всё в порядке. Теперь уходи, у меня работа. Если, конечно, Джеймс не нажаловался руководству. — Ох, Одри. Очень тяжело уходить от тебя сейчас, когда ты вновь так близко ко мне, — его голос становится почти мурлыкающим. — Я даже здесь слышу, как сильно стучит твоё сердце, как ты не хочешь, чтобы я уходил. — Не смей… Не смей делать вид, будто знаешь, что я чувствую. — Я знаю, что ты чувствуешь — отвечает он почти шёпотом, и от этого шёпота по её позвоночнику проходит судорога. Малек встаёт перед ней и заставляет девушку посмотреть на него. — Я знаю, потому что чувствую то же самое. У меня сейчас такой стояк, что я едва могу дышать. — Избавь меня от подробностей. Малек наклоняется ещё ближе. Теперь их губы разделяет меньше миллиметра. Его ладони ложатся на её щёки с той осторожной жадностью, с какой слепой касается лица любимой. Он проводит большими пальцами по её скулам, вниз по линии челюсти, задерживается на подбородке. Она закрывает глаза, чувствуя, как дрожат ресницы, как раскрываются губы от одного предчувствия, как в горле бьётся жилка — маленькая, живая птица, запертая под тонкой кожей. — Felo de se. Повлекись за мной, как падает яблоко в траву — не потому, что хочет упасть, а потому что иначе не может существовать. Пусть тяготение станет нашей единственной заповедью, нашей единственной молитвой. Этот поцелуй неизбежен. Его руки скользят по её спине, притягивая ближе, стирая последние миллиметры между их телами. Она чувствует жар его кожи сквозь тонкую ткань блузки, чувствует, как бьётся его сердце, в унисон с её собственным. Время перестаёт существовать. Есть только его губы — тёплые, чуть шершавые, настойчивые. Есть его язык, касающийся её языка. Есть его руки, блуждающие по её телу, оставляющие траекторию жара на талии, на пояснице, на шее. Она тонет в нём. Растворяется. Теряет себя. В её голове проносится вихрь образов: рапсовое поле под дождём, зеркала в столовой, его голос, его смех… Вся боль, все потери, все «почти» и «если бы» — всё сжимается в одну точку, в этот поцелуй, в это «сейчас». Она стонет ему в губы и чувствует, как он улыбается в ответ. Он отрывается на секунду, чтобы посмотреть на неё. — Не исчезай, — шепчет он ей в губы. — Не исчезай, Одри. Ничего не изменится, но не исчезай. Даже если я буду притворяться, что мне всё равно. Не исчезай. Она не отвечает. Лишь крепче прижимается к нему. Он хватает её под бёдра, приподнимая, усаживая на край стола — бумаги, ручки, диктофон летят в сторону. Его губы снова находят её — теперь уже ниже: ключицы, ложбинку между грудей. — Это время наше, — говорит он, поднимая голову, глядя ей в глаза — близко, так близко, что она видит своё отражение в его зрачках: растрёпанную, раскрасневшуюся, живую. — Не чьё-то ещё. Только наше. Здесь, сейчас, нигде и везде сразу. Она тянет его за галстук — узел давно съехал набок, — развязывает его одним движением, бросая в сторону. Потом расстегнула верхние пуговицы его рубашки — торопливо, пальцы дрожали, пуговицы отлетали в стороны. Она прижалась губами к его груди — к горячей коже, к соли пота, к тому месту, где бьётся сердце, и целует его там, словно желая оставить на нём свой след. Он пахнет так знакомо, что от этого запаха хочется плакать. В кармане его джинсов вдруг оживает телефон, и резкая вибрация отрезвляет Одри. Малек замирает. Она поднимает глаза и видит, как в его взгляде что-то гаснет, как будто кто-то резко выключил свет внутри. Телефон продолжает вибрировать. Он вытаскивает телефон из кармана одним резким движением. Экран светился холодным синим светом. Имя на дисплее окончательно гасит нахлынувшую страсть. Звонит его невеста.