Часть 4

Малфой медленно снимает маску. Серебро скользит по пальцам, и в тот момент Гермиона ощущает, как воздух будто становится плотнее. Она решительно сужает глаза, внимательно осматривая его лицо. Он изменился. И очень. Война меняет всех, это она знает, но он… Она не может подобрать слов, чтобы передать, насколько сильно его лицо преобразилось. Скулы стали острее, линии подбородка и губ — жестче. Взгляд — ещё суровее, проницательнее, будто способен разглядеть каждую слабость. Гермиона делает шаг назад, сжимая палочку, но взгляд её цепко фиксирует каждую деталь. Её разум шепчет, что это всё ещё тот же Малфой, которого она знала, но сердце подсказывает: тот, кого она видит сейчас, совсем другой — закалённый войной, холодный и... Опасный. Молчание между ними становится почти осязаемым. Кажется, что даже стены и воздух держат паузу, выжидая, кто сделает первый шаг в этом опасном, тонком танце доверия и угрозы. — Какого хрена ты здесь делаешь? — спрашивает он, оглядывая её своим серым взглядом. Гермиона поднимает брови, не уступая ни на шаг: — Ты не в себе или забыл, что сам предложил Ордену сделку? Он напрягается, голос режет воздух, глаза сверкают гневом: — Я прекрасно, блять, помню, что я предложил. Я повторю вопрос: какого хрена ты заявилась сюда без предупреждения? Гермиона хмыкает, слегка улыбается сквозь усталость и напряжение: — Мне нужно было отправить тебе сову? Или как именно я должна была известить тебя? Она видит, как в его глазах искрит ярость, и внутренне напрягается, ощущая холодное напряжение между ними. Этот взгляд не просто гневный — он словно оценивает, проверяет, ищет слабину... Палочка крепче сжимается в её руке, но Гермиона стоит ровно. Она знает, что ни шаг назад, ни паника здесь не помогут. Всё зависит от спокойствия и решимости. — Я сказал — приходить по пятницам. Сегодня четверг. Гермиона чувствует, как дрожь пробегает по пальцам, но она не выдает ни малейшего признака волнения. — Какая разница, когда я сделаю зелья? — спокойно отвечает она, подбирая слова. — Я просто… Пришла сегодня. Что теперь, Малфой? Ты выгонишь меня? Он смотрит на неё долго и пронзительно, так, что каждый вдох кажется осязаемым. Медленно, почти угрожающе, он подходит к столу, за которым Гермиона собиралась работать. И только сейчас она замечает — на его маске свежая кровь. Холод мгновенно стягивает спину. Это чужая кровь. Он, очевидно, только что вернулся с поля боя. Сердце Гермионы сжимается, но она держится ровно, стараясь не показывать, насколько это пугает её. Каждый шаг Малфоя по полу словно удар молота о её сознание: опасность близка, и она чувствует это всей кожей. Внутренне она повторяет себе: Сосредоточься. Это работа. Всё остальное — вторично. — При других обстоятельствах я бы тебя выгнал, — говорит он ровно, холодно. — Но раз ты здесь, и я нашёл свободную минуту, чтобы прийти… приступай. Он указывает на пергамент с рецептом. Гермиона замирает, взгляд упирается в него. — Что ты задумал, Малфой? — спрашивает она. — Не трать время на пустую болтовню, — фыркает он. — Я хочу знать, почему ты выбрал меня. У Лорда полно колдомедиков, у которых куда больше опыта, и… Гермиона сжимает пальцы на палочке, холод сжимает грудь. — Я не стану отвечать на твои вопросы, Грейнджер, — его голос превращается в приказ, ледяной и непреклонный. Как и положено генералу. — Заткнись и делай зелья. Она моргает, делает глубокий вдох и, отставив тревогу и сомнения, наклоняется над рецептом. Внутри всё ещё бурлит недоверие, страх и раздражение, но разум постепенно берёт верх. Грейнджер наклоняется над котлом, кончики её пальцев едва касаются пергамента, а в комнате висит тяжёлый, почти плотный взгляд Малфоя. Он наблюдает за каждым её движением — не просто контролирует процесс, а будто высматривает ошибку, слабость. Горло сжимается от напряжения; в груди поднимается раздражение, смешанное с тонким, ледяным страхом. — Ты хочешь меня убить, да? — вырывается из неё, прежде чем она успевает подумать. Слова звучат резче, чем задумывалось; в них — и вызов, и просьба о правде. Он фыркает, скрещивая руки на груди, и на губах появляется сухая, почти насмешливая полуулыбка. Голос звучит ровно, без эмоций: — Если бы я хотел тебя убить — ты была бы уже мертва. Эти слова бьют по ней странно: в них и угроза, и признание контроля. Гермиона ощущает, как по спине пробегает холод, но вместе с ним — некое, тёмное облегчение: он говорит прямо. Не утешительно, но честно. Драко скользит взглядом по её лицу, задерживаясь на впалых щеках, на кудрях, собранных в небрежный пучок, из которого выбились несколько прядей, мягко обрамляя лицо. Свет от пламени под котлом выхватывает их рыжевато-золотыми бликами. Его взгляд движется ниже — к тонким запястьям, нервно сжимающим ложку, к пальцам, покрытым следами зелий и ожогов. Она похудела. Слишком сильно. Под глазами — тени, кожа бледная, почти прозрачная. Она выглядит так, словно забывала есть, а сон стал для неё роскошью. Драко молча наблюдает, как она двигается — с привычной точностью, сдержанной яростью, с тем фанатизмом, что всегда отличал её от других. И всё же теперь в её движениях чувствуется усталость, излом. Внутри что-то болезненно ёкает — воспоминание, слишком живое, слишком личное. Он резко отводит взгляд, будто отгоняя ненужную мысль. Нельзя. Но взгляд всё равно возвращается — к её тонкой шее, к веснушкам, к густым ресницам, к тому, как она закусывает губу, сосредоточенно размешивая зелье. И впервые за долгое время он осознаёт, насколько тяжело смотреть на неё и при этом держать на лице холодную маску отстранённости. Каждое её движение, каждый тихий вздох будто царапает изнутри, выбивая трещины в привычной броне равнодушия. Он привык к власти, к страху, к подчинению — но не к этому чувству, которое поднимается сейчас, медленно и упрямо, как пламя под кожей. Её присутствие ломает его привычный порядок, заставляя вспомнить то, что он давно приказал себе забыть...