Часть 5

Гермиона появляется в штабе глубокой ночью — вымотанная, с единственным желанием провалиться в сон хотя бы на пару часов. Но стоит ей переступить порог, как воздух буквально взрывается от голосов. — Гермиона! — визг Джинни оглушает тишину. Она подскакивает к ней и тут же обнимает, крепко, по-настоящему, будто держит кого-то, кого уже не надеялась увидеть живым. — Ты с ума сошла! Мы весь штаб на уши подняли! — Отлично, просто отлично, — бурчит Рон, скрестив руки на груди, и в его голосе слышится смесь злости и облегчения. — Исчезнуть посреди ночи, не сказав ни слова… Гениально, Гермиона! Гарри стоит чуть поодаль. Его взгляд острый, сосредоточенный. Прожигает даже на расстоянии. — Ты виделась с Малфоем? Она делает глубокий вдох, чувствуя, как в груди поднимается усталость, граничащая с раздражением. Хочется просто молча пройти мимо, упасть на кровать и вырубиться. Но они ведь не дадут этого сделать... — Да, — спокойно отвечает Гермиона, снимая с себя плащ. — Виделась. И нет, — бросает взгляд на Рона, — Он не пытался убить или проклясть меня. Рон хмурится: — Пока. Она устало усмехается. — Возможно. Но я сделала то, что должна была. В комнате повисает напряжённая тишина, и даже Джинни смотрит на неё с несвойственной ей тревогой. Гермиона же лишь выдыхает и тихо добавляет: — А теперь, если вы не против… мне нужно хоть немного поспать. И, не дожидаясь ответа, уходит по коридору, чувствуя на себе их взгляды — тревожные, осуждающие, но всё же… родные.

***

Сон выходит рваным, тяжёлым, будто сотканным из обрывков воспоминаний и чужих голосов. Гермиона то проваливается в темноту, то выныривает, слыша крики, гул сражений, холодный смех Волан-де-Морта. Малфой — его глаза, серебристые и непроницаемые — мелькают где-то между зелёными вспышками заклятий. Она вздрагивает, когда просыпается окончательно. Голова будто раскалывается изнутри — привычная боль от бессонницы и перенапряжения. Гермиона тихо стонет, садится на кровати и на ощупь находит флакончик на тумбочке. Зелье горькое, но привычное. Она делает глоток, чувствуя, как жидкость мягко обжигает горло, а боль немного отступает. Комната погружена в предрассветный полумрак. На стуле — брошенный плащ, сумка с зельями, пергаменты. Всё кажется нереальным, будто ночь в компании Малфоя — просто странный, пугающе живой сон. Но на её ладони остаётся лёгкий след — тонкий порез от стекла, которое она задела в лаборатории. Настоящее напоминание: это не сон.

***

Время тянется как патока — вязко, мучительно медленно, будто нарочно издеваясь над теми, кто ещё не сдался. Каждый день для Гермионы похож на предыдущий: бесконечные раненые, стоны боли, запах крови и зелий, руки, покрытые ожогами и шрамами. Она двигается на автопилоте — быстро, точно, выверенно, не позволяя себе чувствовать. Если начать чувствовать — сломаешься. Ночью всё иначе, но не легче. В их с Роном крохотной комнате, где едва помещается узкая кровать и старый комод, воздух всегда пропитан усталостью и чем-то тяжёлым, несказанным. Кровать скрипит слишком громко, будто насмехаясь над ними, когда они занимаются сексом. Эта близость — не от страсти, не от любви. Гермиона знает это и Рон, кажется, тоже. Просто способ заглушить тишину, заглушить вой внутри, забыться хоть на несколько минут. Она лежит рядом с ним, уставившись в потолок, чувствуя его дыхание у плеча, и думает о том, что когда-то они любили друг друга. Или, может быть, просто верили, что любят. Сейчас же — только привычка, спасательный круг в море, где все тонут. Она закрывает глаза, желая сна, но в голове всё равно мелькают серые глаза Малфоя и слова, от которых невозможно отмахнуться: Если бы я хотел тебя убить — ты была бы уже мертва.

***

Пятница тянется бесконечно, словно день нарочно решил издеваться над ней. Гермиона лечит, проверяет больных, накладывает бинты, варит обезболивающие зелья, давая указания медсестрам ровным, уставшим голосом. Всё будто размыто, будто она смотрит на себя со стороны. К вечеру тяжесть в груди становится почти физической. Мысли упрямо возвращаются к тому дому — к запаху трав, к огню в котле, к его взгляду, холодному и прожигающему. В одиннадцать вечера она должна быть там. И чем ближе это время, тем сильнее накатывает тревога, липкая, безысходная. Она старается не показывать этого. Пьёт чай, что давно остыл. Проверяет сумку, будто это может оттянуть неизбежное. Но время неумолимо движется к отметке «одиннадцать». И Гермиона уже знает — через несколько минут вихрь перемещения снова сомкнётся вокруг неё, и она окажется в том доме. Снова одна. Снова с ним. Она появляется на пороге дома в три минуты двенадцатого. Вихрь перемещения стихает, оставляя после себя знакомое головокружение и холодный воздух, пропитанный запахом мокрого леса. Внутри тихо. Только потрескивает огонь в камине. И почти сразу она замечает его — высокую, широкоплечую фигуру у стола. Малфой стоит в полутьме, опираясь на край стола, и между его пальцами тлеет сигарета. Дым поднимается вьющимся шлейфом, рассекая тусклый свет. Гермиона замирает на мгновение, удивлённо отметив про себя: Малфой курит. Магловские сигареты. Как-то... нелепо и неправдоподобно. Невозможная деталь, которая вдруг делает его до странности человечным. Он поворачивает голову, взгляд цепляет её мгновенно — тот же холодный серый, с примесью чего-то уставшего. Делает медленную затяжку, выпускает дым и произносит низким, тяжёлым голосом: — Ты опоздала. Голос будто катится по комнате, чуть хриплый, с усталостью, в которой прячется раздражение. Гермиона поднимает взгляд на часы, что висят на стене и поджимает губы, стараясь не поддаться раздражению: — Всего на пару минут. — У меня каждая минута на счету, — сухо отвечает Малфой, бросая окурок в камин. Она молча проходит к столу, чувствуя, как его взгляд скользит за ней, и говорит тихо, сдержанно: — Если хочешь, чтобы я работала, перестань читать мне нотации. Он хмыкает — коротко, без улыбки, и опускается в кресло напротив. — Если хочешь, чтобы твой Орден жил, — произносит он медленно, тихо, но в этом спокойствии скользит сталь, — Больше не опаздывай. Слова звучат как угроза. Не громко, не демонстративно — но достаточно холодно, чтобы заставить воздух между ними застыть. Гермиона резко поднимает на него взгляд, глаза сверкают злостью. Ей есть что сказать — десяток язвительных, отточенных фраз вертятся на языке. Она хочет напомнить ему, кто он, что кровь на его руках всё ещё свежа, что он не имеет права вот так легко распоряжаться жизнями других. Но она сдерживается. Поджимает губы, опуская взгляд в котёл, чувствуя, как внутри всё сжимается в комок. Не сейчас. Малфой наблюдает, как она берёт первый ингредиент, движение её рук всё ещё резкое, выверенное, будто каждое — способ сохранить достоинство. Он отводит взгляд, медленно, с какой-то странной, непонятной досадой, и тихо бросает: — Умница. Перестала язвить в ответ. Гермиона замирает. Пальцы стискивают ложку так сильно, что костяшки становятся белыми. В груди поднимается злость — не яркая, а тихая, выматывающая, такая, что жжёт изнутри. Она поворачивает голову, смотрит на него прямо. Глаза её холодные, почти прозрачные: — Не обольщайся, Малфой. Я просто слишком устала, чтобы тратить слова на того, кто всё равно не слышит. Он хмыкает, угол его губ чуть дёргается, будто от сдержанной усмешки. — Всё ещё дерзкая, Грейнджер. Рад видеть, что война тебя не сломала. Она игнорирует его слова, вновь возвращаясь к зелью. Малфой молчит долго — настолько, что тишина становится невыносимой. Слышно лишь, как шипит огонь под котлом, да как капля зелья срывается с ложки в густую жидкость, вызывая лёгкое шипение. Наконец он поднимается из кресла. Двигается плавно, с той же выверенной сдержанностью, будто каждое его движение — продуманный жест. — Лорд доволен зельями, которые ты делаешь, — произносит он негромко, глядя на неё. Гермиона замирает, поднимая взгляд от котла. — Это была его идея заставить меня варить для него зелья? На его лице не дрожит ни один мускул. — Это тебе знать необязательно. Она прищуривается, наблюдая за ним, пытаясь поймать хоть малейший намёк на ложь, на эмоцию, но — ничего. Холод, спокойствие, контроль. Тогда она решается. Её пальцы чуть сжимаются на палочке, взгляд цепляется за его — прямой, резкий, требовательный. С её губ срывается короткое заклинание: Легилименс. Но попытка разбивается, как волна о камень. В ответ — стена. Гладкая, непроницаемая, почти ледяная. Малфой вздрагивает едва заметно, и угол его губ приподнимается. В следующую секунду он уже оказывается рядом. Гермиона ощущает ледяной прикосновение его рук к своим плечам, и инстинктивно вздрагивает. Почти одновременно в её голове появляется чужое присутствие — бесцеремонное, неотвратимое. Болезненное. Она едва не кричит от боли, когда он проникает в её разум, словно открывая книги на полке, перелистывая страницы воспоминаний с удивительной лёгкостью. Каждое мгновение, каждый образ — как открытая книга, каждая мысль — доступна ему. Он листает её будничные дни, раненных, процедуры, улыбки друзей… и вдруг натыкается на одну из последних страниц — их ночь с Роном. То, как Уизли пыхтел над ней, шепча ей всякие нежности... Мимика Малфоя меняется мгновенно: он поджимает губы в тонкую линию и хмурит брови. Тот холодный контроль, который он носил как броню, трещит. И вдруг он отступает, покидая её голову. Гермиона делает резкий, громкий вдох, сердце колотится, ладони цепляются за край стола, словно пытаясь удержаться на ногах. Она закрывает глаза, пытаясь прийти в себя, чувствуя, как напряжение медленно спадает, но оставляет за собой дрожь по всему телу. — Не советую пытаться ещё раз проникнуть в мою голову, — говорит он тихо, с едва уловимой угрозой. — Ты довольно ценный экземпляр, Грейнджер, а я могу быть неосторожен, защищая свой разум. Было бы жаль лишать мир умнейшей ведьмы столетия...