Часть 6

Кингсли встречает её в кабинете, не дожидаясь формальностей, и сразу с порога спрашивает: — Всё в порядке? Малфой тебя… не трогал? Гермиона поднимает взгляд, сжимает пальцы на пергаменте и отвечает ровно: — Нет. Всё нормально. Внутри же воспоминания оживают вновь: как он бесцеремонно проник в её голову, как легко перелистывал её мысли, как больно и унизительно это было. Она не хочет говорить об этом — потому что сама чувствует, что сглупила. Малфой был прав: не стоило даже пытаться лезть к нему в голову. Она протягивает Кингсли пергамент с разведданными, аккуратно разложенный и подписанный, вместе с другой полезной информацией для солдат. Листы чуть дрожат в её руках, но она держит их уверенно, чтобы он не заметил внутреннего напряжения. — Это всё, что удалось получить сегодня, — тихо говорит она. — Думаю, будет полезно для наших. Кингсли берёт документы, кивает и молча изучает их. Он видит усталость и сосредоточенность на её лице, но не спрашивает лишнего. Гермиона знает: лучше так, чем говорить о том, что случилось с Малфоем. Это её тайна, её ответственность — и пока она сама справляется, лишние вопросы не нужны.

***

Гермиона всё чаще ловит себя на мысли, что эта сделка с Малфоем — бессмысленна. Каждую ночь — новые раненые, новые потери. Крики боли не стихают, и запах крови будто въелся в стены штаба. Ничего не меняется. Они ни на шаг ближе к победе. Она устало трет глаза, чувствуя, как отчаяние подступает к горлу, и спрашивает себя — не стала ли она пешкой в какой-то чужой игре? Но Кингсли, как всегда, спокоен. Он уверяет: всё идёт по плану, Малфой выполняет обещания, его сведения уже спасли десятки жизней. Но Гермиона сомневается. И где-то глубоко внутри растёт тревожное ощущение, что настоящий мотив Малфоя — вовсе не помощь Ордену. Иногда Гермиону охватывает смутное беспокойство — мысль, что Малфой непременно захочет воспользоваться ею. Что однажды он сорвёт с неё мантию, свяжет и изнасилует. А может просто убьёт, когда сочтёт нужным. Она ждала этого. Готовилась. Каждый раз, когда брала в руки портключ, внутри всё сжималось. Но ничего не происходило. Он не трогал её. Совсем. Лишь наблюдал — с холодным, непроницаемым лицом, иногда позволяя себе едкие комментарии. И именно это — его молчаливое спокойствие, его непредсказуемость — пугало сильнее любых угроз. Потому что Гермиона не понимала, чего он на самом деле хочет. Грейнджер так глубоко утонула в собственных мыслях, что не сразу заметила, как дверь кухни приоткрылась и на пороге появилась Джинни. Та выглядела ужасно — бледная, с синяками под глазами, будто не спала несколько ночей. Плечи опущены, волосы собраны в небрежный хвост. Гермиона тяжело вздыхает и встаёт, наливая чай. — Сядь, — тихо говорит она, пододвигая кружку. — Тебе нужно хоть немного отдохнуть. Джинни слабо улыбается, благодарно кивает и делает глоток, обхватив кружку дрожащими руками. Её состояние уже давно тревожит всех окружающих, особенно Гермиону. — Слушай, Джин, — начинает Гермиона, присаживаясь рядом. — Я могу достать для тебя зелья. Там… — она запинается, опуская глаза. — У Малфоя полно зелий на все случаи жизни. Я могла бы... — Я беременна, — прерывает её Джинни. Слова повисают в воздухе, острые, как лезвие. Гермиона застывает, пальцы сжимаются на ручке кружки, и та едва не выскальзывает из рук. Горячая жидкость плескается через край, обжигая кожу, но она даже не вздрагивает. — Что?.. — шепчет она, глядя на подругу, в глазах которой — страх, усталость и тихая безысходность. Джинни опускает глаза, теребит рукав свитера, будто боится увидеть реакцию подруги. — Я... недавно узнала, — говорит она, глухо. — Пару дней назад. Молчание между ними становится почти осязаемым. Гермиона опускается на стул рядом, чувствуя, как сердце болезненно сжимается. — Гарри знает? Джинни качает головой. — Нет. И... я не знаю, как сказать ему. Не уверена, что он обрадуется этой новости, учитывая обстоятельства... Гермиона смотрит на неё — бледную, хрупкую, до ужаса напуганную — и чувствует, как тревога расползается внутри. Война не щадит никого. И ребёнок — это последнее, что сейчас должно было случиться. Грейнджер, не раздумывая, подаётся вперёд и крепко обнимает Джинни. Та сначала замирает, а потом медленно отвечает на объятие — слабым, дрожащим движением рук. — Всё будет хорошо, Джин, — шепчет Гермиона, чувствуя, как подруга едва заметно вздрагивает. — Уверена, он будет рад. Ведь он любит тебя. Ребёнок — это… прекрасно. Правда. Я… поздравляю тебя. Джинни выдыхает, тихо, почти беззвучно, и впервые за всё время улыбается. — Спасибо, — шепчет она. — Просто… я не знаю, как теперь со всем этим быть. Гермиона гладит её по плечу, чувствуя, как за словами «всё будет хорошо» прячется неуверенность — потому что в этой войне ни один из них не может быть в этом до конца уверен.

***

Гермиона появляется у дома без одной минуты одиннадцать — как по часам. Теперь она не рискует опаздывать: урок усвоен. Портключ гаснет в руке, и она сразу чувствует знакомый холодок тревоги под кожей. Внутри тихо. Малфоя ещё нет. Прекрасно. Гермиона быстро стягивает перчатки, подходит к полкам, на которых выстроены ряды зелий. Флаконы аккуратно подписаны, сортированы — зелья для хорошего сна, для облегчения боли, для восстановления после потери крови… Пальцы бегут по стеклу, сердце бьётся быстрее. Хоть что-то… что поможет Джинни. Она ищет знакомые ингредиенты — имбирь, мяту, вытяжку из календулы, экстракт лимонника. Всё здесь. Даже то, чего в Ордене не видели уже месяцами. Она прикусывает губу, колеблясь, но потом решается — аккуратно снимает один флакон и прячет его в сумку. В тот же миг за её спиной раздаётся низкий, холодный голос: — Воруешь, Грейнджер? Гермиона прикрывает глаза и мысленно ругает себя за такую оплошность. Как она могла не услышать, что он вошёл? Его шаги, как всегда, бесшумны — будто сама тьма впускает его без звука. Она медленно разворачивается и сталкивается с его взглядом — холодным, серым, пронизывающим до самых костей. Малфой стоит в нескольких шагах от неё и небрежно достаёт сигарету из пачки, как будто всё происходящее его вовсе не касается. — Доставай, — произносит он лениво, даже не повышая голоса. Гермиона, стиснув зубы, достаёт флакон из сумки и ставит обратно на полку. Раздражение расползается внутри — горячее, вязкое. Он наблюдает за ней с каким-то усталым превосходством, словно знал, что поймает её именно на этом. Он поджигает сигарету невербальным заклинанием — слабая вспышка света отражается в его глазах. Затянувшись, он кидает короткий взгляд на полку и спрашивает, выдыхая тонкую струйку дыма: — И зачем оно тебе? Голос у него низкий, спокойный, но в этом спокойствии слышится напряжение — то ли подозрение, то ли интерес. Гермиона сжимает губы, чувствуя, как в груди поднимается злость — на него, на себя, на этот дом, на всё. Она медленно выдыхает и отвечает, стараясь держать голос ровным: — Не твоё дело. Малфой прищуривается, делает короткую затяжку, выдыхая дым сквозь полутьму комнаты. — Ошибаешься. Всё, что происходит под этой крышей, — моё дело. Так что, Грейнджер, повторяю вопрос: зачем тебе это зелье? Она выдерживает его взгляд, упрямо молчит пару секунд, потом всё же говорит: — Пополнить запасы Ордена. — Запасы Ордена? — протягивает Малфой, чуть прищурившись. Он наклоняет голову набок, делает медленную затяжку, и уголки его губ поднимаются в еле заметной насмешке. — Ты ведь работаешь с раненными, а не с беременными, Грейнджер. Он выпускает дым, и в серой дымке его глаза кажутся почти серебристыми, когда он говорит: — Я в курсе, зачем принимают это зелье. Гермиона молчит, глядя на него с мрачным вызовом. Малфой делает ещё шаг вперёд, понизив голос, словно смакуя каждое слово: — Надеюсь, беременна не ты? — Нет, — фыркает Гермиона, стараясь придать голосу дерзкий оттенок, но внутри что-то сжимается от раздражения и напряжения. Малфой прищуривается, оценивающе смотрит на неё, словно пытаясь прочесть мысли за этой короткой, сухой фразой. Он делает медленный шаг вперёд, сигарета в пальцах едва тлеет, оставляя лёгкий шлейф дыма. — Хорошо, — говорит он, лениво кивая, — Значит, рискуешь жизнью ради своей подружки. Гермиона вздыхает, глубоко, сдерживая раздражение и усталость, и медленно поднимает на него взгляд. Серые глаза Малфоя встречаются с её решительным, чуть дерзким взглядом. — Ей... Очень плохо. Я могу взять это зелье? — спрашивает она ровным голосом, но с явным вызовом. Малфой лениво поворачивается к ней, пальцы играют окурком. С легкостью, будто это пустяк, он растворяет тлеющую сигарету магией — тихая вспышка и тонкая струйка дыма испаряются в воздухе. Его лицо сохраняет привычную непроницаемость, но в голосе слышна ехидная уверенность: — Нет, — слово падает слишком легко. — За всё надо платить, Грейнджер, а ты хочешь забрать зелье просто так. В комнате становится холодно. Гермиона чувствует, как внутри сжимается комок раздражения и возмущения. Она делает шаг вперёд, так, что рукав почти касается его рукава, и отвечает тихо, но твёрдо: — Назови цену. Я заплачу. Он медленно улыбается — не по‑детски, не тёпло, а так, будто уже выиграл партию в шахматы. Подняв взгляд, Малфой говорит спокойно, почти деловым тоном: — Деньги меня не интересуют, да и я уверен, что у тебя их нет. Просто... Давай так, Грейнджер, ты будешь мне должна. Договорились? Слова звучат просто, но в каждом — тень угрозы и расчёт. Гермиона замирает, сердце сжимается в груди. За словами скрывается холодная сила: долг перед генералом армии Волан-де-Морта — это не шутка. Она мысленно перебирает все варианты, но понимает одно: быть в долгу у него — значит подписаться на опасность, которую невозможно точно предсказать. Волосы на затылке едва не встают дыбом от одной мысли, что он мог попросить. Всё, что угодно. И даже больше. Она даёт себе маленькую паузу. В голове — Джинни, бледное лицо, тот робкий страх. Внутри — понимание, что отказаться — означает оставить подругу без помощи. — Хорошо, — выдыхает она наконец. Малфой смотрит на неё, глаза светятся ледяной хитростью. Улыбка не появляется на лице, но в его взгляде скользит едкая удовлетворённость...