Часть 15

Малфой буквально выносит её из гостиной, её ноги волочатся по полу, а каждое движение даётся с трудом. Прежде чем аппарировать, он резко подносит к её губам флакон с зельем и вливает содержимое в рот. Горькое и терпкое, оно заставляет её морщиться, но сопротивляться у неё нет сил. Она его глотает, и её тут же захватывает вихрь аппарации. В мгновение они оказываются в знакомом доме. Гермиона отшатывается, прижимаясь к стене, ищет опору — стоять сама она пока не в состоянии. Малфой возвращает ей способность говорить, и она сразу касается горла, растирая его. — Ты… Жалкий ублюдок! — вырывается из неё, и, несмотря на слабость и шаткость, она бросается на Малфоя. Руки бьют по его каменной груди, а слова срываются рывками: — Кингсли доверился тебе, а ты… Какая же ты подлая скотина, Малфой! Рыдания смешиваются с ударами, каждый из которых полон гнева и ужаса. — Я выполнил свою часть сделки, — отзывается он холодно. — В сделку входили убийства?! — кричит она, сжимая кулаки и дрожа от ярости и боли. Малфой ловко перехватывает её руки, заставляя остановиться, и крепко окольцовывает запястья, удерживая её. Его взгляд пронизывает насквозь, и он щурится, изучая её лицо: — Скажи, Грейнджер, ты правда так переживаешь из-за смерти того, кто тебя изнасиловал? Гермиона замирает, глаза расширяются от ужаса и растерянности. Мысли мчатся с бешеной скоростью: откуда он узнал? Вчера, в порыве истерики, она могла что-то сказать… Или он снова залез в её голову, но на этот раз тихо и незаметно, как настоящий мастер легилименции? Точно. Теперь она осознаёт это, охваченная одновременно страхом и яростью. — Какая тебе вообще разница? Это тебя не касается! — почти шипит Гермиона, сжимая зубы. — Да, Грейнджер, не касается, — откликается Малфой, голос холодный, но с оттенком боли. — Это ведь не ты рыдала вчера у меня на груди и хотела, чтобы я кинул в тебя Круцио, чтобы хоть как-то унять ту боль, что он причинил тебе. — Да какое тебе вообще дело, Малфой!? Ты не имел права делать этого! Ты не имел права убивать! — её голос дрожит от злости и шока. — Какая же ты дура, Грейнджер, — рычит он, наклоняясь к её лицу так, что дыхание касается её кожи. — Этот жалкий кусок дерьма нисколько не жалел о содеянном. Ты позволила ему вытереть об себя ноги. Позволила ему перейти черту, которую никто не должен переходить. — Ты не имел никакого права вмешиваться! Это не твоё дело! — кричит Гермиона, глаза сверкают гневом, руки дрожат от напряжения. — Всё, что касается тебя, Грейнджер, — это моё дело! — огрызается Малфой, его голос звучит тяжело, почти ломко, но в нём нет ни тени сомнения. — С каких пор? — чуть тише спрашивает Гермиона, хмурясь. — Твоей задачей было просто забирать у меня зелья и доставлять их Лорду… — всхлипывает она, а взгляд цепляется за его серые глаза, в которых играет злость. — Моей задачей было защитить тебя любой ценой, — тоже тише отвечает Малфой, осторожно опуская её руки. В его глазах — смесь холода и чего-то неуловимо уязвимого, как трещина в ледяной броне. Гермиона замирает, словно пойманная в ловушку его слов. Её дыхание становится прерывистым, голос дрожит, когда она наконец произносит: — Ты хоть понимаешь, как это выглядит? Ты берёшь и убиваешь человека, который… сделал мне больно. Чего ты пытаешься добиться этим? Расположить к себе? Или… Её голос срывается на последнем слове, будто она боится озвучить собственные мысли. В глазах — смесь ужаса, непонимания и затаённой боли. Она смотрит на Малфоя, словно ищет в его лице ответы на вопросы, которые сама боится задать. Малфой резко усмехается, его лицо искажается в ироничной гримасе. — Или что, Грейнджер? Думаешь, я питаю к тебе какие-то чувства? — он морщится, будто само предположение причиняет ему физическую боль. Его голос звучит жёстко, почти агрессивно. — Не придумывай того, чего нет. Он делает паузу, будто взвешивая каждое слово, затем продолжает, чеканя фразы: — Я сделал это потому, что никто не должен мешать тебе варить зелья. А этими действиями рыжий ублюдок разрушал тебя. Ты и без меня знаешь, как влияет эмоциональное состояние на результат зелий. Его взгляд становится острым, почти хищным. Он словно бросает ей вызов, требуя принять его логику, его холодный расчёт. Гермиона морщит лоб, пытаясь собраться с мыслями, но они ускользают, путаются, словно затянутые густым туманом. В голове — хаос, обрывки фраз, невысказанные вопросы. Она невольно возвращается к его словам, к тому холодному, почти презрительному тону, которым он отверг саму возможность… чувств. Думаешь, я питаю к тебе какие‑то чувства? Она резко встряхивает головой, будто пытаясь вытряхнуть из неё эти глупые, неуместные мысли. Абсурд. Какой же это абсурд. Перед глазами — его лицо, его насмешливая усмешка, его ледяные глаза, в которых никогда не было и тени тепла. Это же Малфой. Они ненавидят друг друга всю сознательную жизнь. Эта простая, очевидная истина обрушивается на неё с силой удара. Как она могла даже на мгновение допустить мысль о чём‑то ином? О том, что за его поступками могло скрываться что‑то, кроме холодного расчёта, кроме долга, кроме… чего? Защиты? Но даже это звучит нелепо. Он защищал не её — он защищал процесс, защищал её способность варить зелья, потому что это его долг. А она… она просто оказалась в центре этого. Гермиона закрывает глаза, глубоко вдыхает, пытаясь унять головокружение. В груди — странная пустота, будто она только что потеряла что‑то, чего на самом деле никогда и не имела. Это даже не разочарование — это осознание. Жёсткое, беспощадное, но необходимое. Он не чувствует ничего. И не должен. Но всё это кажется пустым по сравнению с настоящей тревогой. Сердце сжимается от мысли о Гарри, о Джинни, о том, сколько невинных людей погибло. Она сглатывает ком в горле, сжимает кулаки и, с трудом удерживая голос, спрашивает: — Я… Хочу знать, кто погиб. Малфой слегка нервно проводит пальцами по волосам, саркастично ухмыляясь: — Обязательно составлю тебе список. Гермиона не отступает, стиснув зубы: — Я серьёзно. Джинни… — начинает она, но Малфой перебивает, его голос холоден и твёрд: — С ней всё в порядке. Она сейчас в безопасном месте. Гермиона хмурится, недоверие застилает взгляд: — И я должна в это поверить? — У тебя нет выбора, — сухо отвечает Драко, отворачиваясь от неё.

***

Малфой молча поворачивается к двери. Его шаги гулко отдаются по деревянному полу, будто метят каждое мгновение её одиночества. Ни объяснений, ни обещаний — только короткий, отстранённый взгляд через плечо, прежде чем за ним захлопывается дверь. Гермиона остаётся стоять посреди комнаты, ошеломлённая. Без палочки. Без ответов. Без сил. Её губы дрожат, и вскоре первое рыдание срывается с горла. Она медленно оседает на холодный пол, прижимая руки к лицу. Тихие всхлипы переходят в истеричный плач, но вскоре звук будто тонет в пустоте комнаты. Перед глазами всё ещё стоит тело Рона — безжизненное, обугленное, подвешенное под потолком. Его безжизненные волосы, залитые кровью и сажей. Его сухие губы, когда-то знакомые до боли. Она не знает, как должна чувствовать себя. Не знает оплакивать или презирать. Заслужил ли он этого? Гермиона сжимает кулаки, стирая слёзы. Нет. Никто не заслуживает смерти. Даже он. Но сожаление в ней глухо, как пепел после пожара. Всё, что осталось, — пустота и злость. Если бы там вместо него был Гарри… или Джинни… она бы не выдержала. Это бы её уничтожило окончательно. Примерно через час, когда слёзы уже высохли и в груди осталась лишь тупая боль, Гермиона медленно поднимается с пола. В голове всё ещё гулко стучит, но оставаться сидеть в этой гробовой тишине она больше не может. Она машинально приглаживает волосы, натягивает ворот свитера повыше, будто пытаясь спрятаться от всего мира, и выходит наружу. Холодный ветер сразу же хлещет по лицу, пробирая до костей. Воздух пахнет сыростью и чем-то старым, застоявшимся. Она идёт вперёд, не разбирая дороги — лишь бы уйти подальше от этого проклятого дома, от него, от воспоминаний. Но спустя каких-то сто метров вдруг натыкается на нечто невидимое и плотное, как стекло. Она делает шаг назад, потом ещё один — и вновь касается этой невидимой стены ладонью. Воздух дрожит, слегка искрится, словно невидимая ткань содрогается под её прикосновением. — Нет, — шепчет она и пытается обойти. Слева — стена. Справа — тоже. Она идёт быстрее, потом почти бежит, чувствуя, как паника подкатывает к горлу. Но куда бы она ни пошла — везде та же преграда. Гермиона тяжело выдыхает, обессиленная, пальцы дрожат. Он всё продумал. Малфой запер её. Как пленницу. Злость вспыхивает где-то внутри, но сил на ярость уже не остаётся. Согнувшись под напором ветра, она разворачивается и возвращается обратно к дому. Деревянные ступени скрипят под ногами. Она заходит внутрь, прикрывает дверь, и тишина вновь накрывает её — глухая, вязкая, безысходная. Злость к Малфою закипает в ней, как расплавленное железо. Он не имел права запирать её здесь. Не имел права решать, где ей быть. Орден, выжившие, раненные — все они нуждаются в ней. А она сидит тут, как пленница. Весь день Гермиона мечется по дому, не находя себе места. Сначала она садится у камина, уставившись в языки пламени, будто пытаясь в них найти ответ. Потом бросает всё и идёт к столу, раскладывает ингредиенты, начинает варить зелья — но руки дрожат, мысли путаются, и каждое движение кажется бессмысленным. Когда солнце клонится к закату, злость вспыхивает с новой силой — вдруг, без предупреждения. Гермиона резко поднимается, сбивает со стола пустые флаконы, слышит, как стекло с треском разбивается о пол. Её дыхание сбивается. Она хватает первое, что попадается под руку — книгу, склянку, чернильницу — и швыряет о стену. Звук грохота и стеклянного звона будто освобождает что-то внутри. — Иди ты к чёрту, Малфой! — срывается с её губ крик, в котором слышатся отчаяние и бессилие. Она швыряет всё подряд, не разбирая, что ломает — мебель, посуду, утварь. Слёзы смешиваются с яростью, руки дрожат, грудь сдавливает от гнева и боли. Когда всё стихает, кухня напоминает поле боя. На полу осколки, рассыпанные крупы, части сломанного стула. Гермиона опускается на колени посреди этого хаоса, тяжело дыша, прижимая ладони к лицу. Только теперь до неё доходит — ей не на кого злиться, кроме себя — за то, что она такая слабая. Ладонь обжигает болью. Гермиона морщится и поднимает её, видя глубокий порез — из него быстро стекает кровь, оставляя след на запястье. Она выдыхает — устало, беззвучно, — и тыльной стороной другой руки вытирает слёзы, размазывая по щекам грязь и пыль. Тишину вдруг разрезает скрип двери. Гермиона вздрагивает, машинально поворачивая голову. На пороге — Малфой. Он застывает, делая шаг внутрь, и взгляд его скользит по разрушенной кухне: перевёрнутые стулья, разбитое стекло, пролитые зелья, испачканные книги. Он медленно переводит глаза на неё. В этом взгляде нет ни удивления, ни раздражения — лишь сухая, выжженная усталость. Потом взгляд падает ниже — на её руку, на кровь, на то, как она сжимает ладонь, пытаясь остановить кровотечение. — Полегчало? — спрашивает он хрипловато, чуть склонив голову. Гермиона стискивает губы, не отвечая. Её дыхание сбивается — от злости, от боли, от унижения. Он видит всё: её слабость, её слёзы, её порезанные руки — и стоит там, будто ничего не произошло. Малфой, не произнеся ни слова, переступает порог. Сухой треск магии наполняет воздух — предметы, что ещё секунду назад лежали в хаосе, поднимаются, встают на место; посуда собирается, осколки срастаются, пятна зелий исчезают с пола. За ним остаётся почти восстановленная кухня — словно ни один приступ ярости здесь не случался. Он подходит к столу, берёт небольшой флакон — привычным, уверенным движением. Гермиона, сидящая у стены, делает вид, что не замечает его. Слёзы всё ещё текут, хоть она и пытается их унять. Плечи дрожат, дыхание сбивается — но она упрямо смотрит в пол, будто отказывается признавать его присутствие. Малфой садится на корточки перед ней, и его голос звучит непривычно тихо, почти нейтрально: — Дай руку. Она отдёргивает её мгновенно, будто от удара током. — Отвали, Малфой. Он не отступает. Его взгляд задерживается на крови, стекающей по её пальцам, на дрожи, что не прекращается. — У тебя глубокий порез, Грейнджер, — произносит он спокойно, без тени раздражения. У неё не остаётся сил ни на злость, ни на сопротивление. Внутри — только пустота и усталость, липкая, вязкая, как дым после пожара. Поэтому, когда Малфой осторожно берёт её руку, Гермиона не отдёргивает её. Просто сидит, глядя куда-то сквозь него, и морщится, когда его холодные пальцы касаются кожи. Он работает молча, сосредоточенно, будто лечит не врага, а кого-то из своих. Флакон тихо звенит, когда он открывает его. Резкий запах зелий наполняет воздух, и Гермиона тихо шипит — жжёт. — Есть опыт в медицине? — выдыхает она, не столько из любопытства, сколько чтобы заглушить собственное сбивчивое дыхание. Малфой не сразу отвечает. Его взгляд сосредоточен на её ладони, пальцы двигаются уверенно, привычно. — Вынужден был научиться, — наконец произносит он негромко. Магия вспыхивает мягким голубоватым светом. Гермиона замирает, наблюдая, как рана на глазах стягивается, словно тонкая трещина на стекле. Кровь исчезает, кожа бледнеет, оставляя лишь слабый след — напоминание о недавней вспышке ярости. Их взгляды вдруг сталкиваются — почти случайно, почти невинно. Но этого оказывается достаточно. В серых глазах Малфоя отражается отблеск пламени из камина, и Гермиона вдруг осознаёт, что видит в них не холод, не насмешку — а нечто другое. Слишком живое, слишком человеческое, чтобы это можно было назвать равнодушием. На миг ей кажется, что между ними пробегает искра — невидимая, но такая реальная, что от неё по коже бегут мурашки. Она едва дышит, не в силах отвести взгляд. Малфой моргает первым. Тень какого-то неясного раздражения скользит по его лицу — будто он тоже что-то почувствовал, но тут же решил это отрицать. Он медленно отпускает её ладонь, как будто та обожгла его, и поднимается на ноги. В его движениях снова появляется привычная резкость, защита, за которой он привык прятаться... Какое-то время Гермиона сидит на холодном полу, не двигаясь. На ладони — ни следа, ни шрама, будто и не было крови, боли, злости. Только легкое покалывание там, где несколько минут назад Малфой касался её кожи. Она поднимает взгляд, видит, как он, откинувшись к стене, привычным движением крутит между пальцами сигарету. Щёлк — вспышка огня, и в воздухе сразу разливается резкий запах табака. Он не смотрит на неё, но словно ощущает её взгляд. Внезапно поднимает палочку, произносит беззвучное заклинание — и оставленный в прихожей свёрток плавно скользит по полу, поднимается в воздух и опускается прямо в руки девушки. Она хмурится, сжимает ткань пальцами, ощущая сквозь неё неясные очертания. — Что это? — спрашивает, поднимая глаза на него. — Еда, — коротко отвечает Малфой, не отводя взгляда от сигареты. Гермиона поджимает губы, её пальцы на мгновение сжимают свёрток крепче. В голосе — ни тени улыбки, только холодная настороженность: — Она отравлена? Малфой наконец поворачивает к ней голову. — Конечно, — отвечает он без промедления, затягиваясь и выпуская струйку дыма. — И ты серьёзно ожидаешь, что я это съем? — её голос звучит ровно, но в нём сквозит ледяная ирония. Малфой пожимает плечами, стряхивает пепел: — Тебе надо поесть, Грейнджер. Она медленно развязывает тесёмки, приоткрывает край ткани. Внутри — действительно еда. Запах поднимается тёплый, насыщенный: мясо, свежеиспечённый хлеб, пряный сыр, сушёные яблоки с корицей. Слишком вкусно. Слишком… соблазнительно. Но она не хочет сдаваться. — Она не отравлена, — говорит он, наблюдая за её колебаниями. — Её приготовили мои домовики. — Домовики? — Гермиона резко поднимает взгляд, в голосе — сталь и негодование. — Я точно не стану есть то, что приготовлено бедными существами, которые находятся в твоём рабстве! Она с решительным движением откладывает свёрток на стол. Малфой фыркает. Звук короткий, сухой, почти безэмоциональный. — Ты всегда такая… Принципиальная? — он приподнимает бровь. — Даже когда голодна? — Голод не заставит меня забыть, что эти существа заслуживают свободы, а не кухонного рабства. Он медленно встаёт, подходит к столу. Пальцы легко касаются края свёртка. — Знаешь, Грейнджер, — его голос звучит тише, почти задумчиво, — Они готовят эту еду не потому, что их заставляют. Они делают это, потому что хотят. Потому что это — их способ быть нужными. А ты просто берёшь и отбрасываешь это, как мусор. Её пальцы сжимаются в кулаки. Она хочет ответить резко, но слова застревают в горле. В его взгляде — не насмешка, а что‑то другое. Что‑то, похожее на… Вызов. — Ты думаешь, я не знаю, как они живут? — наконец произносит она, едва сдерживая дрожь в голосе. — Думаешь, я не знаю, как ты используешь их? — Я не использую их. Я даю им дом. Работу. Смысл, — он делает шаг ближе. — А ты? Что даёшь им ты, кроме осуждения? — Это не меняет того, что они не свободны. — Свобода — не всегда то, чего хотят, — тихо отвечает он. — Иногда важнее знать, что ты нужен. Она молчит. Слишком упрямая, чтобы сдастся. Она не станет это есть. Нет. — Значит, теперь будешь приносить мне еду и держать меня здесь как пленницу? — произносит Гермиона, тихо, ровно, почти без эмоций. Малфой усмехается краем губ, выдыхая дым в сторону: — Показать тебе, как на самом деле держат пленников, Грейнджер? Она хмурится, сжимая кулаки. — Я хочу вернуться в штаб. Он медленно поворачивает к ней голову. В серых глазах — усталость, раздражение и что-то, что она не может распознать. — Его больше нет, — произносит он холодно. — Те, кто остались, разбежались как крысы. И где-то прячутся сейчас. Гермиона молчит, чувствуя, как слова пронзают её изнутри, как нож. — И... — он делает короткую паузу, затягивается, глядя на неё сквозь дым, — Ты нужна здесь, Грейнджер. — Для чего? — спрашивает Гермиона, и в её голосе слышится не только усталость — но и отчаянная надежда, что это какая-то ошибка. Малфой медленно поворачивает голову и указывает на стол, где аккуратно выстроены флаконы и пергаменты, свет от лампы выхватывает стекло. Его жест короток, почти равнодушен. — Ты приготовишь яд и добавишь в зелье, — говорит он тихо и ровно. — Чтобы убить Лорда.