Часть 17

Малфой появляется в темном доме, где спрятана его мать, аппарируя тихо и точно. Он коротко вздыхает, словно сдерживая эмоции, собирая себя перед тем, как переступить порог, и медленно входит внутрь, внимательно оглядываясь по сторонам. Он замечает мать, сидящую в гостиной с чашкой остывшего чая. Она заметно похудела, лицо осунулось, а под глазами легли тёмные тени; даже волосы кажутся тусклее обычного. Увидев его, она мгновенно поднимается с места и, не думая о чем-либо, бросается ему в объятия. — Сынок… Ты давно не приходил, я… Я так волновалась, Драко, — её голос дрожит, глаза наполнены тревогой и облегчением одновременно. Малфой отвечает спокойно, но с лёгкой тяжестью в голосе: — Я и так рискую, появляясь здесь. Он проводит руками по спине матери почти нежно, словно пытаясь утешить её. После смерти Люциуса Нарцисса осталась одна, без опоры, и нуждалась в укрытии. Драко спрятал её как можно дальше, так, чтобы никто не смог найти, не вовлекая в ужасы войны, которые раздирали мир вокруг. Нарцисса мягко приглашает его в гостиную, наливает чай и садится в кресло, не отрывая взгляда от его лица, которое уже давно перестала узнавать. Война оставила на нём следы, изменив до неузнаваемости. — Тебе… Удалось договориться с Орденом? — спрашивает она тихо, осторожно. — Да, — кивает Малфой, не вдаваясь в подробности. — Ну, а Гермиона… — Она у меня, — перебивает его Драко. — Всё идёт по плану. — Я понимаю, что ты хочешь остановить войну, Драко, — говорит Нарцисса тихо, — Но, может, есть ещё какие-то способы? Она ведь не глупая девушка, я уверена, она могла бы что-то придумать. Драко тяжело качает головой и смотрит на мать взглядом, наполненным грузом пережитого: — Войны без жертв не бывает, мама. Просто… Прими это. В глазах Нарциссы блестят слёзы. Малфой чувствует горечь и сожаление: не стоило посвящать мать в свои планы, не стоило говорить, что он собирается пожертвовать собой. — Сынок, у тебя ведь вся жизнь впереди, не делай этого… Пожалуйста… — шепчет Нарцисса, слёзы скатываются по её щекам. — Мама, — тихо отвечает Драко, — Эта война уничтожит мир. Ты готова к такому? Она уничтожит тебя… И её. Нарцисса всхлипывает и смотрит на сына с пониманием. Она знала о его чувствах к Гермионе. Знала, как долго он планировал вытащить её из Орденa, пока не нашёл лучший предлог для этого. — Ты сказал ей о своих чувствах? — осторожно спрашивает Нарцисса, уже немного успокоившись, но всё ещё всматриваясь в сына с тревогой. Малфой качает головой, поднимаясь с кресла. Чай кажется ему невыносимо неподходящим ситуации. Он подходит к стеклянному шкафу, где стоит бутылка огневиски, и наливает в бокал янтарную жидкость, чувствуя на себе настойчивый взгляд матери. — Скажи, — мягко настаивает Нарцисса, — Вдруг это взаимно? Драко усмехается — коротко, горько. Осушает бокал залпом и тут же наливает себе новый. — Она ненавидит меня, — произносит он тихо, но твёрдо. — Она просто не разглядела в тебе того самого Драко, которого знаю я, — мягко говорит Нарцисса, пытаясь донести до сына, что не стоит сдаваться. Малфой хмыкает, глаза его сужаются: — Мы по разные стороны, мама, — его голос ровный, без тени надежды, жесток от простоты высказывания. — Я — убийца, на моём счету сотни жизней. Жизней её соратников. А она — целительница. Почти святая. Ни разу не произнесла ничего серьёзнее сраной «бомбарды». Он делает паузу, оглядывает пустую комнату, затем бросает цинично: — Ты всерьёз думаешь, что такая, как она, может допустить мысль об отношениях со мной? Это абсурд, мама. Слова звучат резко, почти режут воздух. Нарцисса смотрит на него не с упрёком, а с тяжёлым пониманием — в её глазах не только жалость и материнская боль, но и осознание правды, которая никогда не бывает простой. Малфой не помнит, когда всё это началось. Было ли это в тот день, когда Грейнджер разбила ему нос, или чуть позже, когда он стал всё чаще бросать на неё взгляды, невольно задерживаясь на её кудрях, утопая в карамельных глазах. Он не может вспомнить момент, когда привычная злость и раздражение начали смешиваться с чем-то иным, с теми чувствами, которые рвались наружу, заставляя его бормотать грубости в её адрес, словно пытаясь заглушить собственное сердце. Она убивала его. Невозможность быть с ней — это почти физическая боль, сжимавшая грудь. Отец говорил, что грязнокровкам не место в Хогвартсе, и Малфой хотел бы согласиться, подчёркивая долг и родовые принципы, но не мог. Потому что каждая улыбка, каждый взгляд Гермионы разрушал его убеждения, оставляя лишь боль и безысходность. Его не раздражал её ум, её вечные комментарии, которые она метко и слегка дерзко вставляла на уроках, демонстрируя интеллект. Наоборот, он мог часами слушать её голос, запоминать интонации и паузы, словно каждый звук был особенным. И сгорал заживо, когда её взгляд случайно скользил по нему, оставляя сердце в смятении и тревожной, сладкой боли. Он ненавидел Уизли — за то, что тот мог позволить себе обнимать Грейнджер, касаться её, смеяться рядом с ней, будто это было чем‑то обыденным. Ненавидел Поттера — за то, что тот всегда был рядом, защищал, смотрел на неё так, как сам Драко не смел. Но сильнее всего он ненавидел невозможность быть с ней. Ненавидел себя за имя, за кровь, за род Малфоев, который стал для него клеткой. Он готов был стать кем угодно: убогим неудачником, растяпой, бесхребетным — лишь бы получить право быть рядом с ней. Эти чувства не угасли со временем — они только крепли, как холодная сталь, пронизывая каждый его день. Он пытался отвлечься, встречался с другими девушками, но всё было не то — все они не были ею. Его мир окончательно перевернулся, когда она оказалась в Малфой-мэноре, когда Беллатриса мучила её, и каждый крик Грейнджер разрывал в нём спокойствие, пробуждал ужас и тревогу. Он не мог просто стоять и наблюдать, не мог оставить её страдать. Мгновенным, почти незаметным жестом он наложил на неё заклинание смягчения боли, чтобы облегчить страдания. Лишь крошечная искра магии, почти неощутимая для окружающих. К счастью, никто так и не заметил того, что сделал Малфой. Теперь она была рядом с ним, но облегчения он не чувствовал. Грудь сдавливала тяжесть, сердце рвалось от смеси гнева и беспомощности. Она ненавидела его за всё, что он сделал, за то, что удерживал её насильно, за ту власть, которую имел над ней. Но другого выбора не было — он должен был спасти её любой ценой. И пока это единственный способ защитить её. Нарцисса прерывает его мысли тихим, но требующим внимания голосом: — Подумай сам, Драко, кто будет заботиться о ней, если ты… Погибнешь? — Поттер, — отвечает Малфой, ровно и почти отстраненно. — Он единственный, кто остался у неё. И я очень надеюсь, что он не потерял рассудок, как Уизли. Нарцисса спрашивает тихо: — А что с Уизли? Малфой лишь отмахивается рукой, не желая обсуждать это с матерью. Говорить о том, что он убил Уизли за то, что тот изнасиловал Гермиону, он не хочет — эта мысль снова разожжет в нём ярость. Он наливает себе ещё огневиски, прикрывает глаза и чувствует, как тяжесть событий постепенно начинает спадать.

***

Малфой пьёт достаточно много, чтобы заглушить собственные переживания. Он слушает мать, изредка улыбается, делая вид, что с ним всё в порядке. Но на самом деле ничего не в порядке уже давно. Он проводит с Нарциссой всю ночь, поддерживая разговор, иногда молча погружаясь в мысли, а к рассвету уходит, ощущая тяжесть в груди. Он никогда не знает, когда состоится их последняя встреча. Возможно, это и была она. Он появляется у знакомого дома и замирает у двери, ощущая резкое головокружение. Аппарировать в состоянии опьянения — не лучшее решение, но он с усилием берет себя в руки и входит внутрь, осторожно оглядываясь в поисках Грейнджер. Ещё слишком рано, чтобы она бодрствовала, и он это понимает. Его взгляд задерживается на лестнице, ведущей на второй этаж и он долго колеблется, прежде чем решиться подняться. Тишина вокруг окутывает всё вокруг мягким, почти осязаемым покрывалом. Он осторожно приоткрывает дверь небольшой спальни, и в этот момент время, кажется, останавливается. Его взгляд застывает, прикованный к хрупкой фигуре, мирно спящей на кровати. Одеяло слегка сползло, обнажая изящное плечо и тонкую линию шеи. Майка, едва прикрывающая тело, лишь подчёркивала её женственность и беззащитность. Кудри, словно тёмное облако, рассыпались по подушке, обрамляя лицо, на котором застыло выражение безмятежного покоя. Ресницы слегка трепещут во сне, а губы чуть приоткрыты. Малфой стоит неподвижно, боясь нарушить эту волшебную картину. В его душе рождается странное чувство — смесь нежности и восхищения, переплетённая с лёгкой грустью. В этот момент она кажется ему самым прекрасным созданием на свете, воплощением самой чистой и светлой красоты. Его ноги сами несут его вперёд, преодолевая последние метры до кровати. Движения становятся осторожными, почти благоговейными. Драко наклоняется, и его пальцы едва касаются края одеяла. Он делает это так аккуратно, словно укрывает не спящую девушку, а нечто невероятно хрупкое, что может разбиться от малейшего прикосновения. Ткань мягко ложится на её плечи, укрывая от утренней прохлады. Его рука замирает в воздухе, а затем осторожно, почти невесомо, скользит по шелковистым кудрям. Пальцы перебирают мягкие пряди, и на мгновение он замирает, впитывая в себя это мгновение. Он чувствует, как что-то тёплое разливается в груди, заполняя каждую клеточку его существа. Это чувство настолько острое, что почти болезненное. Короткий, почти неслышный вздох срывается с его губ. Он отступает назад, не отрывая взгляда от её спокойного лица. В его глазах отражается нежность, которую он так тщательно скрывает от всего мира. Покидая комнату, он ощущает, как сердце сжимается и разгорается одновременно. В груди поселилась тихая, но непреклонная уверенность: сегодня он полюбил её ещё сильнее, чем мог представить. Каждый её выдох, каждый изгиб, каждый проблеск спокойствия во сне оставляют в нём неизгладимый след. К нему приходит тихое, но неумолимое осознание того, что теперь часть его самого принадлежит ей. Он пытается обмануть только самого себя. На самом деле он уже давно принадлежит ей. Целиком и полностью. Только она ещё не осознаёт это. Она не знает, какую власть она имеет над генералом армии Волан-де-Морта...