Часть 18

Гермиона просыпается поздно, когда солнце уже высоко поднимается в небе, пробиваясь сквозь занавески ярким светом. Она встает с постели, накидывает свитер оставаясь в пижамных шортах, и спускается вниз, совершенно не ожидая увидеть Малфоя дома. На кухне она замедляет шаг: он стоит у плиты. Малфой поворачивается, и его взгляд мгновенно падает на её голые ноги. Гермионе хочется прикрыться, но она спешно отгоняет эту мысль. — Ты что, готовишь? — спрашивает она, поднимая бровь в недоверии. Гермиона с трудом сдерживает усмешку: перед ней аристократ, наследник чистокровной семьи, генерал армии, стоит у плиты — и это выглядит очень нелепо. Она подходит ближе и чувствует запах подгоревшей яичницы. — Она сгорела, Малфой. — Я не силён в готовке, — спокойно отвечает он. — Я вижу, — хмыкает Гермиона, пока Малфой одним взмахом палочки убирает подгоревшую яичницу. Затем он отходит, подпуская её к плите. Гермиона засучивает рукава свитера, собираясь приготовить завтрак, потому что её живот уже готов устроить настоящий бунт из-за отсутствия еды. — Знаешь, я вообще-то не намерена готовить тебе, — фыркает Гермиона, опомнившись, когда четыре яйца уже оказались в сковородке. — Я могу пригласить домовиков, и они… — Нет, — тут же перебивает Грейнджер, злобно щурясь. — Ты издеваешься? Малфой закатывает глаза, а Гермиона фыркает и отворачивается обратно к плите. — Ни одно существо не должно быть в рабстве, — продолжает она. — Они и не в рабстве. Им нравится готовить для людей, и я не держу их в клетках, — сухо отвечает Малфой, наблюдая за её реакцией. Гермиона морщится, но не спорит, стараясь сосредоточиться на яичнице. Она ощущает, как Малфой стоит рядом, почти не двигаясь, наблюдая за каждым её движением. Его взгляд странно приковывает, но она отгоняет любые мысли, упрямо фокусируясь на готовке. — Нет уж, — тихо начинает она, всё же не выдерживая тишины между ними, — Я... согласна готовить. Иногда. И то, потому что не могу больше есть эти сухпайки. И потому что... готовка отвлекает меня. Малфой лишь слегка кивает, почти не проявляя эмоций, но в его серых глазах мелькает тёплая искра, которую Гермиона предпочитает игнорировать. Они садятся за стол, и на мгновение тишина становится почти ощутимой — густой, вязкой, будто между ними витает нечто невидимое. Утренний свет мягко ложится на деревянную поверхность, играя бликами, и всё это выглядит так, будто не принадлежит их реальности — слишком спокойно для войны, слишком обыденно для врагов. Гермиона держит вилку, не глядя на него, и без особого энтузиазма ковыряет яичницу. Малфой же ест спокойно, сосредоточенно, как будто завтрак с Грейнджер — не самый абсурдный эпизод в его жизни. — Ты будто не ел три дня, — не выдерживает она, не поднимая глаз. — Тебе тоже надо поесть, Грейнджер, а то скоро свалишься в обморок, — сухо парирует он, не отрываясь от тарелки. Она закатывает глаза, но уголки её губ невольно дрожат. Сцена и правда выглядит сюрреалистично: Гермиона Грейнджер и Драко Малфой — за одним столом, над яичницей, в доме, который стал их временным заточением...

***

После завтрака он спрашивает тихо, но настойчиво: — Ты что-то придумала… с зельем? Гермиона качает головой, губы поджаты; она подходит к разбросанным на столе книгам и снова погружается в их страницы, будто в них можно вычерпать хоть миллиметр надежды. — Я пока не могу найти безошибочное решение, — отвечает она ровно. — Так или иначе единственным вариантом остаётся яд, который действует не сразу. Медленное отравление, незаметное вначале. Малфой слушает, сжимая пальцы вокруг края стола. Его голос становится тихим и ровным, но в словах звучит ледяная ясность: — У него в подчинении несколько опытных колдомедиков. Если что-то заподозрят — они смогут спасти его. Я умру, а он выживет и будет медленно убивать тебя. Жестоко. С пытками. — Я знаю, — фыркает Гермиона, бросая книгу на стол, — Думаешь, это так просто? Возможно, нужно создать противоядие, которое ты примешь перед тем, как выпьешь яд. Драко молчит пару секунд, его глаза становятся ещё тверже. Наконец он устало кивает: — Хорошо. И оно должно точно сработать. Нужно всего лишь пять минут. Столько я должен продержаться. В комнате повисает напряжённая пауза: слова просты, но их вес — колоссален. Гермиона слышит собственное сердце в ушах. Пять минут — и весь план превращается из безнадёжного в реальный, но каждое «если» теперь — нож. Она быстро расставляет книги и свитки по столу, пальцы на автомате открывают тетради с пометками, линейками и формулами. В уме одновременно вертятся требования: яд должен быть незаметен, вкус и запах — привычны, противоядие — надёжно, совместимо с токсином, действует мгновенно, но имеет короткое окно безопасности. Гермиона видит это как математическую задачу, и на миг в её глазах вспыхивает то, что всегда поражало окружающих: холодный, клинически точный расчёт. Но рядом с расчётом — дрожь. Она знает цену ошибки, знает, что пять минут — это не только цифра; это обещание, которое она даёт чьей-то жизни и собственной душе. Гермиона делает пометку. Она мысленно просчитывает несколько комбинаций, перебирает травы, эссенции и редкие экстракты — те, что замедляют метаболизм, те, что маскируют действие токсина, те, что блокируют рецепторы на короткое время. На листе появляются формулы и возможные протоколы введения. Драко наблюдает за ней в полумраке кухни. В его лице нет праздности — только усталость, сосредоточенность и, на секунду, неумолимая решимость. Гермиона замечает его взгляд и поднимает голову, в голосе — лёгкое сомнение: — Тебе разве не нужно идти? Командовать армией? Драко фыркает, коротко улыбается сквозь усталость и холод: — Единственная задача сейчас — найти Поттера. И этим занимаются мои люди. Имя друга будто искра — Гермиона вздрагивает, в сердце снова вспыхивает паника. Она вскидывает голову: — Гарри жив? Он смотрит на неё с той же расчётливой сдержанностью: — Судя по всему — да. Его тело так и не нашли. Как и тело Кингсли. Несколько секунд Гермиона обдумывает услышанное, перебирает в голове лица, карты и возможные маршруты. Наконец тихо, но твёрдо говорит: — Я хочу увидеть Джинни. Драко отводит взгляд, в нём мелькает раздражение и усталость: — Нет времени на это, Грейнджер. В любой момент Лорд может отказаться от твоих услуг — и как тогда подсовывать ему яд с зельем? Её губы едва дрожат, но в ответ — не протест, а опора рассудка: она понимает цену каждого часа, каждой минуты. — С ней точно всё в порядке? — неуверенно спрашивает она, не отводя глаз от его лица. Малфой кивает, но его взгляд остаётся непроницаемым. — Точно, — произносит он сдержанно. — Она беременна и… — Она получает все необходимые зелья, и я привожу ей колдомедика, который отслеживает её состояние, — продолжает он, не давая Гермионе вставить слово. — Грейнджер, я же сказал… — Зачем? — резко перебивает она. — Зачем ты это делаешь? В её голосе звучит искренняя растерянность, смешанная с недоверием. Вопрос повисает в воздухе, словно вызов, требующий честного ответа. Малфой на мгновение замирает, словно не ожидая такого вопроса. Его лицо остаётся бесстрастным, но в глубине серых глаз мелькает что-то, чего Гермиона не может разгадать. — Потому что это выгодно, — говорит он ровно. — Живые люди приносят больше пользы, чем мёртвые. Но не только поэтому. Он отводит взгляд, будто не хочет открывать последний штрих мотивации, и добавляет чуть тише, почти не для неё: — Потому что если с ней что-то случится, ты сломаешься. А нам это сейчас не нужно. — Будто смерть Рона не сломала меня, — тихо произносит Гермиона, и в голосе её нет ни упрёка, ни жалости — только усталость. Одно лишь имя Уизли будто обжигает воздух между ними. Малфой мгновенно напрягается, шаг делает сам собой — стремительный, резкий. Он подходит ближе, опираясь ладонями о край стола так, что дерево жалобно скрипит. — Не сломала, — произносит он негромко, но с такой уверенностью, будто бросает вызов. — Мир стал чище. Гермиона вздрагивает. Её глаза расширяются от злости и отвращения, и она резко выдыхает, морща нос: — Ты отвратителен. Это… Убийство, Малфой. Каким бы он ни был человеком — это убийство. — Это было справедливо, — бросает он, голос становится почти ровным, как будто он произносит математическую формулу. — Или, если тебе так проще — необходимо. Я всё равно должен был убить кого-то из друзей Поттера, чтобы заслужить ещё больше доверия у Тома. Её взгляд застывает — сначала не от ярости, а от почти больного удивления, как будто слова ударили её по лицу. В голове Гермионы всё переворачивается: расчет, холодный подсчёт очков доверия, человеческие жизни, сведённые к валюте. Сердце бьётся громче, в висках стучит кровь. — Надо было выбирать меня, Малфой, — сухо говорит Гермиона, и в голосе слышится ледяная ирония. — Это был бы удар по Ордену: я толковый колдомедик. Драко на секунду моргает, будто удивлён, но улыбка у него не тёплая, а расчётливая. Он опирается локтями о стол, пальцы стучат по дереву в быстром ритме. — Лорд не оценил бы такого расточительства, — отвечает он ровно. — Ты же видела, как он обрадовался, что я привёл тебя. Её губы белеют, в висках пульсирует раздражение и холод. Слова звучат не как оправдание, а как приговор: для Волан-де-Морта люди — ресурсы, а геройство — валюта доверия. Гермиона смотрит на него долго — в её глазах мелькает смесь отвращения и нового, твёрдого расчёта. Она сжимает ладонь на краю стола, пытаясь удержать в себе бурю, и тихо, почти беззвучно отвечает: — Я совсем не понимаю тебя. Его голос звучит устало, почти надломленно. В словах — глубокая, почти осязаемая боль. Он отводит взгляд, не в силах смотреть ей в глаза. — Я просто хочу, чтобы всё это закончилось, — произносит он тихо, почти шёпотом. — А ты — единственная, кто может помочь мне с этим. Пауза тянется бесконечно долго. В воздухе повисает невысказанное, тяжёлое, как свинец. — Уверен, ты тоже мечтаешь о его смерти, — добавляет он, наконец встречаясь с ней взглядом. В его глазах — отчаяние и надежда. Отчаяние от того, что он готов на всё, чтобы положить конец этому кошмару. Надежда на то, что она поймёт, поможет найти выход. И она уверена, что не может отказать ему. Ведь впервые в жизни они заодно.